Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 40 страниц)

– Я стала гораздо-счастливее, – сказала она наконец: – с тех пор, как перестала думать о том, что легко и приятно, и быть недовольною тем, что я невольно делаю, что хочу. Жизнь наша определена – и это большое облегчение, если можно удалить от себя все желание и только думать о том, как бы перенести предназначенные нам испытание и делать то, к чему мы призваны.

– Но я не могу оставить все желание, возразил нетерпеливо Филипп. – Мне кажется, что пока мы живем, мы не можем уничтожить в себе все наши желание и стремление. Есть вещи, которые мы сознаем прекрасными и добрыми, и мы должны желать их. Как можем мы быть довольны без них, пока чувства в нас не заглохли? Я, например, имею страсть к живописи и стараюсь писать картины; но мои усилия тщетны, и это меня огорчает и будет огорчать до-тех-пор, пока способности мои притупятся, как зрение у старых глаз. Кроме того, есть многое другое, чего бы мне хотелось… При этом Филипп остановился в нерешимости, но потом продолжал: – то, что другие имеют, и чего я всегда буду лишен. В моей жизни никогда ничего не будет великого или прекрасного; лучше было бы мне не жить!

– О, Филипп! – сказала Магги: – мне жаль, что вы это думаете. Между тем сердце ее начало биться от выражение грусти и неудовольствия Филиппа.

– Хорошо же, – сказал он, быстро обернувшись к ней и с мольбою устремив на нее свои серые глаза: – я был бы доволен своей жизнью, если б вы позволили мне видеть вас иногда. Потом, приведенный в себя выражением испуга, отразившемся на ее лице, он снова стал глядеть в сторону и продолжал спокойно: – у меня нет друга, которому я бы мог поверит все – никого, кто бы сколько-нибудь дорожил мною; и если б я мог только видеть вас изредка, и вы бы позволяли мне поговорить с вами немного и оказывали бы мне некоторое расположение; если б мы могли всегда остаться друзьями в душе и помогать друг другу – о! тогда я дошел бы до того, что был бы доволен своей жизнью!

– Но где и как можем мы видеться с вами, Филипп? – спросила Магги в недоуменье.

Могла ли она в самом деле сделать ему добро? Было бы очень тяжело проститься с ним сегодня для того, чтоб никогда более не говорить с ним. Ей представлялся новый интерес, могущий разнообразить ее дни, и было гораздо-легче отказаться от этого интереса заблаговременно, нежели вкусив его.

– Если б вы позволили мне видеть вас здесь, гулять с вами, я был бы доволен даже, если б это было не чаще одного или двух раз в месяц: это не могло бы вредить ничьему счастью, а усладило бы мою жизнь. К тому ж, продолжал Филипп с изобретательностью двадцатилетней любви: – если есть вражда между нашими семействами, то мы тем более должны стараться уничтожить ее нашей дружбой. Я хочу сказать, что влиянием нашим на обе стороны мы можем принести исцеление тем неизвестным мне ранам, которые могли быть сделаны в прошедшем. К тому ж я не думаю, чтоб была какая-либо неприязнь со стороны моего отца: мне кажется, даже, что он доказал противное.

Магги тихо покачала головой и молчала под влиянием противоречивших мыслей. Ей хотелось находить, что видеть Филиппа изредка и поддерживать узы дружбы с ним было не только невинно, но хорошо; может быть, она в самом деле могла помочь ему найти то спокойствие и довольство, которого сама достигла. Голос, шептавший ей это, сладко звучал в ее ушах; но вслед за тем она слышала другой неотвязчивый однообразный голос, которому она привыкла повиноваться и который предостерегал ее, что подобные свидание должны были сохраняться втайне, что она была бы принуждена бояться, чтоб не открыли этого поступка, потому что обнаружение его повело бы за собою гнев и горе, и наконец, что допущение подобной двуличности было бы в ней нравственным пятном. Звуки приятного голоса, однако ж, подобно отдаленному звону, приносимому ветром, беспрерывно раздавались, вновь убеждая ее, что все зло происходило не от ее ошибок и слабостей и что в этом случае ей представлялся выбор между ничтожной жертвой для нее и вредом для другого. Было бы весьма жестоко, относительно Филиппа, удалиться от него, вследствие ничем не оправдываемой ненависти к его отцу, тем более, что многие, может быть, готовы удалиться от него по причине одного его безобразия. Ей даже не приходила мысль, что он может сделаться ее любовником или, по крайней мере, что, свидание ее с ним могут встретить порицание с этой-точки зрение, и Филипп ясно видел отсутствие этой мысли, и видел это с cepдечною скорбью, хотя это самое могло дать ему более надежды на ее согласие. Он с горечью замечал, что Магги была с ним столь же откровенна и непринужденна, как в то время, когда она была ребенком.

– Я не могу сказать ни да, ни нет, проговорила она наконец, оборачиваясь и направляясь по той дороге, по которой пришла. – Я должна подождать, чтоб не решиться опрометчиво, и поискать указаний, как мне должно поступить в этом случае.

– Могу ли я прийти опять завтра или послезавтра, или, наконец, на будущей неделе.

– Я думаю лучше, если я прежде напишу вам, – сказала Магги, колеблясь снова. – Мне придется сходить в Сент-Оггс и я тогда могу занести мое письмо на почту.

– О, нет, с живостью возразил Филипп: – это было бы гораздо-хуже: письмо ваше могло бы попасться на глаза отцу; и хотя я уверен, что он не имеет никакой вражды против вас, но мы имеем различный взгляд на вещи; он чрезвычайно дорожит богатством и общественным положением. Прошу вас, позвольте мне придти сюда еще раз. Скажите, когда; или если вы этого не можете сделать, то я буду ходить сюда как-можно-чаще, пока не увижу вас.

– Я думаю, что это будет лучше всего, потому что я никак не могу назначить заранее вечера, в который приду сюда.

Магги почувствовала большое облегчение, отложив таким образом окончательное решение. Теперь она могла вполне насладиться последними минутами их настоящего свидание; ей казалось даже, что она могла еще продлить его несколько, так как при следующей встрече с Филиппом она должна будет огорчить его, сообщив ему свое окончательное решение.

– Я не могу не подумать, – сказала она, с улыбкой глядя на него: – о том, как странно, что мы увиделись и беседовали с вами, точно будто мы вчера только расстались с вами в Лортони. Однако ж, мы, должно быть, очень переменились в эти пять лет… кажется пять, если я не ошибаюсь. Как это вы были уверены, что я осталась тою же Магги? Я, с своей стороны, не была столь уверена, что вы не изменились: вы так умны, думала я, и, Конечно имели случай видеть и изучить многое, что должно было занять ваш ум, что более не станете заниматься мною.

– Я никогда не сомневался в том, что вы останетесь тою же, когда бы я ни увидал вас, – сказал Филипп: – я хочу сказать этим, что вы не изменились ни в чем том, за что я любил вас более всех других. Я не хочу объяснять этого, потому что, по моему мнению, ни одно сильное ощущение не может быть объяснено. Мы не можем исследовать ни процесса, возбудившего их, ни способа действий их на нас. Величайший из живописцев только однажды написал божественного Младенца, и ни он не мог объяснить, как он это сделал, ни мы, почему мы находим его божественным. Я полагаю, что в человеческой душе есть ярусы, недосягаемые для нашего пони мание. Известного рода музыка до того на меня действует, что всякий раз, как я ее слышу, все мое настроение совершенно изменяется; и если б это влияние было продолжительно, то я был бы способен на самые отважные поступки.

– Ах! я совершенно пони маю вас относительно музыки; я сама чувствую то же! – воскликнула Магги, всплеснув руками с прежней своей живостью. – По крайней мере, прибавила она более грустным тоном: Я чувствовала то же, когда слышала какую-нибудь музыку; теперь же я, кроме органа в церкви, никакой другой не наслаждаюсь.

– И вы сожалеете об этом, Магги? – сказал Филипп, глядя на нее с любовью и участьем. – Ах, вы немного хорошего имеете в вашей жизни. Много ли у вас книг? Вы так любили их в детстве.

Они тем временем возвратились к лощине, обросшей шиповником, и оба остановились, пораженные прелестью вечернего света, отражавшегося в бледно-розовых кустах.

– Нет, я совершенно оставила книги, – сказала Магги спокойно: – кроме очень очень немногих.

Филипп между тем уже вынул из кармана небольшую книжку и, глядя на корешок, сказал:

– Жаль, что это второй том, а не то вы, может быть, взяли ли бы эту книгу с собой; я ношу ее в кармане, потому что изучаю в ней одну сцену для картины.

Магги также взглянула на корешок и прочла на ней название, которое с новой силой воскресило в ней старинное впечатление.

– «Пират!» – сказала она, взяв книгу из рук Филиппа. – Я помню, что как-то начала читать это, дошла до того места, где Минна гуляет с Кливлендом, и никак не могла дочитать до конца. Я сама в уме стала прибирать несколько окончаний, но все они были несчастливы. Я никогда еще по данному началу романа не могла составить окончание негрустное. Бедная Минна! любопытно было бы знать, чем на самом деле кончается роман; я долго не могла выкинуть из головы Шотландские Острова; мне все казалось, что я чувствую холодный ветер, дующий на меня с моря.

Магги говорила скоро; глаза ее сверкали.

– Возьмите этот том с собою, Магги, – сказал Филипп, с восторгом следя за нею. – Мне он теперь не нужен. Я лучше изображу в своей картине вас, окруженную, как теперь, соснами и наклонно падающею от них тенью.

Магги не слышала ни одного слова из сказанного им: она вся погрузилась в открывшуюся пред нею страницу книги. Вдруг она закрыла ее и подала Филиппу, отбросив голову назад, как будто для того, чтоб удалить носящиеся вокруг нее видение.

– Оставьте ее у себя, Магги, – сказал Филипп умоляющим голосом: – она доставит вам удовольствие.

– Нет, благодарю, – возразила Магги, отталкивая ее рукой и делая шаг, чтоб уйти, – эта книга заставила бы меня снова полюбить свет; она пробудила бы во мне желание видеть и узнать многое и внушила бы стремление к жизни, более полной.

– Но, ведь, вы не всегда будете заключены в теперешнюю тесную участь; для чего ж хотите вы заглушить в себе все умственные и душевные способности? Это какой-то жалкий аскетизм, и мне не нравится, что вы так предались ему, Магги. Теории науки и искусства святы и чисты.

– Но не для меня, не для меня, – сказала Магги, удаляясь с большею поспешностью, – потому что в таком случае для меня стал бы чувствителен недостаток слишком многого. Я должна жить: эта жизнь не может быть продолжительна.

– Не убегайте же от меня, не простившись, Магги, – сказал Филипп, когда они дошли до группы сосен и она продолжала идти молча. – Мне ведь не следует идти далее – не правда ли?

– Ах, нет! я и забыла. Прощайте, – сказала Магги, останавливаясь и протягивая ему руку. Это движение снова направило ее мысли на Филиппа и, спустя несколько минут, в продолжение которых они простояли рука в руке и глядя в молчании друг на друга, она – сказала, отдергивая руку: – я вам очень благодарна за то, что вы помнили обо мне в течение этих лет. Так приятно быть любимой кем-нибудь! Как удивительно-хорошо, подумаешь, что Бог создал ваше сердце так, что вы можете любить девочку, которую вы знали всего несколько недель. Я помню, как я говорила вам, что вы, как мне кажется, любите меня более, нежели Том.

– Ах, Магги! – сказал Филипп почти с упреком: – вы, однако ж, никогда не любили меня так, как любили вашего брата.

– Может быть, ответила Магги просто. – Но, видите ли, первые мои воспоминание в жизни заключаются в том, как я стаивала на берегу Флоса и он держал меня за руку: все предшествовавшее этому находится для меня во мраке. Но я никогда не забуду и вас, хотя мы должны быть вдали друг от друга.

– Не говорите этого, Магги, – сказал Филипп. – Если я пять лет сохранил память об этой маленькой девочке, то не заслужил ли я тем некоторое право на ее память обо мне? Она не должна совершенно удалиться от меня.

– Конечно, нет, если б я была свободна, – сказала Магги: – но, к несчастью, я должна покоряться! Она остановилась на время в нерешимости, но потом продолжала. – Я еще хотела сказать вам, чтоб вы довольствовались поклоном при встрече с братом. Он мне однажды сказал, чтоб я более с вами не говорила, и с тех пор образ мыслей его не изменился… Ах! солнце уж село. Я слишком долго осталась здесь. Прощайте! И она снова протянула ему руку.

– Я буду ходить сюда, когда мне будет возможно, до-тех-пор, пока снова не увижу вас, Магги. Имейте хоть немного чувства для меня: вы имеете его столько для других.

– Хорошо, хорошо, – сказала Магги, поспешно удаляясь и вскоре исчезая за последней сосной; хотя Филипп долго оставался на месте с устремленным ей в след взором, как будто он еще мог ее видеть.

Магги воротилась с начавшеюся уже внутренней борьбой; Филипп же пошел домой, чтоб вспоминать и надеяться. При первом взгляде мы не можем удержаться, чтоб строго не осудить его. Он был четырьмя или пятью годами старее Магги и вполне сознавал свои чувства к ней; вследствие чего мог бы предвидеть, какой характер подобные свидание имели бы во мнении посторонних лиц. Но мы не должны, однако ж, за одно это считать его эгоистом и полагать, что он решился бы просить у нее подобных свиданий, если б не уверил себя, что в то же время старается усладить сколько-нибудь жизнь Маити и что эта цель даже руководит им гораздо-сильнее его собственных видов. Он мог таким образом оказывать ей участие и помощь. К тому ж в ее обращении с ним не было ничего говорящего о любви; это было не более, как выражение той невинной детской привязанности, которую она оказывала ему, когда ей было двенадцать лет. Быть может, она никогда не полюбит его иначе; быть может, даже ни одна женщина неспособна полюбить его. «Но что ж» думал он, «я перенесу это; по крайней мере, я буду иметь утешение видеть ее, чувствовать некоторого рода близость к ней». И он страстно хватался за возможность, что она его полюбит; может быть, ее чувства к нему станут расти в ней, если только она причислит его к тем лицам, которых, она с своей живой и впечатлительной душой привыкла ежедневно окружать нежными и заботливыми попечениями. Если возможно какой-либо женщине полюбить его, то, Конечно, этою женщиною, может быть, именно только лишь Магги: в ней был такой избыток любви и не было никого, кто, бы имел на нее исключительные права. За тем он чувствовал сожаление о том, что такой ум, каким она обладала, погибал, как молодое дерево, от недостатка света и пространства, в котором оно могло бы расти и развиваться. Он мог спасти ее, уговорив бросить ее систему лишений; он бы сделался ее ангелом-хранителем; он все готов был перенести и сделать за нее, лишь одно казалось ему невозможным – не видеть ее.

ГЛАВА II
Тетка Глег знакомится с Бобом

В то время, как житейская борьба Магги почти исключительно происходила внутри ее, так что одно незримое полчище боролось с другим и сраженные призраки вставали снова, Том был занят более шумною и пыльною деятельностью, борясь с более существенными препятствиями и одерживая более ощутительные победы. Так было со времен Гекубы и Гектора – внутри ограды женщины, с распущенными волосами и с воздетыми для молитвы руками, следят за ходом житейской борьбы издали, наполняя свои длинные, ничем не занятые дни опасениями и ожиданиями; за оградой же мужчины в жестоком бою с небесными и земными препятствиями, подавляют настоящею деятельностью воспоминание о прошедшем и, в пылу схватки, теряют способность ощущать страх и самые раны. Из того понятия, которое вы могли составить о Томе, вряд ли вы можете ожидать для него неудачи в каком бы ни было предприятии, на которое он твердо решился; вероятно, многие готовы были бы биться за него об заклад, несмотря на то, что он имел мало успеха в изучении классиков. Но дело в том, что в последнем случае Том никогда не искал успеха; да и действительно ничто так легко не может сделать из человека дурака, как та педагогическая система, которая имеет целью переполнить его ум огромным количеством предметов, нисколько для него незанимательных. Теперь же твердая воля Тома находила пищу в его честности, гордости, семейном горе, личном честолюбии, и связывала их в одну непреодолимую силу, сосредоточивавшую в себе все его усилия и не допускавшую минуты отчаяние. Дядя Дин, который следил за ним шаг за шагом, скоро стал ожидать от него многого, даже несколько гордиться тем, что поместил в торговый дом племянника с такими превосходными коммерческими способностями. Услугу, которую дядя оказал ему, доставив это место, Том вскоре понял из намеков дяди Дина о том, что чрез несколько времени его, может быть, в известные времена года станут посылать путешествовать для покупки разных грубых принадлежностей, поименовывать которые мы здесь не станем, дабы не оскорбить нежных ушей наших читательниц; вероятно, с этого целью в те часы, когда Том надеялся закусить у себя один, дядя Дин приглашал его зайти к нему посидеть с ним часок, и проводил этот час в преподавании советов и увещаний относительно привоза и вывоза, с случайными отступлениями менее непосредственной пользы насчет относительных для купцов Сент-Оггса выгод перевозки товаров на своих и на иностранных судах, предмете – которого мистер Дин, как судовладелец, естественным образом любил слегка касаться, когда он разгорячался беседою и вином.

Уж на второй год жалованье Тома было увеличено; но все, кроме платы за его стол и одежду, клалось им в семейный жестяной ящик; и он избегал товарищества, из опасение, чтоб это не вовлекло его в издержки. Не то, чтоб Том был выточен по образцу прилежного рабочего, напротив, он чувствовал большую жажду удовольствий и сильных ощущений, желал бы быть Гектором и играть блестящую роль в глазах всех соседей, щедрою, но справедливою рукою расточая милости и благодеяние и слывя за одного из лучших малых в околотке; он даже решился, рано или поздно, привести все это в исполнение; но природная проницательность – сказала ему, что средства к тому в настоящее время заключались только лишь в воздержности и самопожертвовании: надо было сперва оставить за собой несколько верстовых столбов, и одна из первых была уплата отцовских долгов. Придя к этому твердому убеждению, он шел вперед, не сбиваясь с дороги, и обнаруживал известного рода суровость, как то обыкновенно бывает с молодыми людьми, приобретшими с ранних лет право на некоторую самонадеянность. Том в общем взгляде сильно сочувствовал отцу, что происходило как от семейной гордости, так и от решимости быть безукоризненным сыном; но, по мере того, как росла его опытность в делах, ему часто приходилось в душе осуждать отца за опрометчивость и неосторожность его прошлого поведение: между их настроениями духа также не было симпатии, и Том редко проводил с веселым лицом те немногие часы, в продолжение которых он был дома. Магги чувствовала к нему род какого-то страха, победить который она тщетно старалась, как впечатление не оправдываемое ее убеждением в том, что им владеют глубокие мысли и обширные намерение. Характер последовательный, который осуществляет все задуманное, преодолевает всякое противодействующее побуждение и не выходит за пределы в точности возможного, силен даже в отрицательных своих свойствах. Вы легко можете понять, что постепенно-возрастающее несходство Тома с отцом должно было привлечь к нему родню его матери; и сведение и предсказание относительно способностей Тома к занятиям, переданные мистером Дином мистеру Глегу, стали обсуживаться между ними и были приняты в различной мере. Решили, что, по-видимому, он способен принести пользу семейству, не вводя его в хлопоты и издержки. Мистрис Пулет, по ее словам, всегда ожидала, что его сложение, так напоминающее Додсонов, давало право надеяться, что из него что-нибудь да выйдет, и его детские шалости, как-то беганье за индейками, неуважение к теткам, и проч. только свидетельствовали о присутствии в нем некоторой части теливеровой крови, которая, однако ж, исчезла с годами. Мистер Глег, который уже почувствовал к Тому род робкой любви за его умное и твердое поведение в то время, когда их имущество продавалось с публичного торга, теперь старался возбудить себя до намерение горячо помочь ему в его усилиях когда-нибудь, когда представится к тому случай без потери для самого себя.

Мистрис Глег – заметила, что она неспособна говорить как по писаному, как то делают иные, и что слова тех, которые говорят мало, обыкновенно заключают в себе более толку, так что, когда настает удобный момент, то становится заметно, кто умеет лучше делать дело, нежели говорить. Дядя Пулет, после длинного периода молчание, выразил то ясное заключение, что когда из молодого человека выходит прок, то лучше всего вовсе не вмешиваться в его дела.

Том, между тем, не выказывал расположение полагаться ни на кого, кроме самого себя, хотя, будучи от природы одарен свойством глубоко чувствовать признаки хорошего мнения, он с удовольствием примечал, что дядя Глег нередко в часы занятий особенно дружелюбно глядел на него. Ему также было весьма приятно, когда дядя приглашал его придти к нему обедать, хотя большею частью отказывался, под предлогом опасение, что его занятия не позволят ему придти в назначенный ему час. По прошествии года, Тому представился случай оценить дружеское к нему расположение его дяди.

Боб Джэкин, который редко возвращался из своих странствий, чтоб не повидаться с Томом и Магги, однажды вечером, когда Том шел домой из Сент-Оггса дождался его на мосту, чтоб поговорить с ним наедине. Он имел смелость спросить, приходила ли когда-нибудь мистеру Тому мысль нажить денег, заведя небольшую торговлю в свою собственную пользу. «Торговлю? какую», – спросил Том. Боб объяснил ему, что он говорил о вывозе в иностранные порты небольшой партии товаров, и что у него был приятель, который предложил ему заняться для него этим делом и который рад будет оказать ту же услугу мистеру Тому. Тома сильно заинтересовало это предложение и он попросил дать ему тотчас; же более подробные объяснение, удивляясь, как подобный план не пришел ранее в голову ему самому. Мысль о спекуляции, могущей заменить медленный процесс сложение умножением, до того его прельстила, что он решился немедленно сообщить об этом отцу и просить у него согласия вынуть из его жестяного ящика часть накопленных денег для покупки товаров. Он предпочел бы не советоваться с отцом, но, незадолго перед тем, он опустил в ящик все свои деньги за последнюю четверть года и потому не имел никаких других средств. Все деньги, которые у них были, находились там, так как мистер Теливер не соглашался отдавать их на проценты, боясь потерять их. С тех пор, как он потерпел убыток в спекуляции с каким-то зерном, он не был спокоен, когда не имел их постоянно пред глазами.

Том осторожно коснулся этого предмета, сидя вечером с отцом у очага, и мистер Теливер слушал, наклонясь вперед в своем кресле и устремив скептический взгляд на Тома. Первое его побуждение было отказать наотрез; но он чувствовал некоторое уважение к томовым желанием, и с той поры, как стал считать себя «несчастным» отцом, он утратил часть своей повелительности и желание господствовать. Он вынул из кармана ключ от своего письменного стола, достал оттуда ключ от большего жестяного ящика и наконец принес самый ящик, но медленно, как будто желая отдалить тяжелую минуту расставание. После того он сел перед столом и отворил небольшой висячий замок ящика маленьким ключом, который он всякую свободную минуту ощупывал в кармане жилета. Вот они, засаленные ассигнации и блестящие червонцы, и он стал выкладывать и пересчитывать их на столе. Всего 116 фунтов в два года нищеты и лишений!

– Сколько же тебе надо? – спросил он, говоря так, как будто произносимые им слова жгли ему губы.

– Положим, что я начну с тридцати шести фунтов, батюшка, – сказал Том.

Мистер Теливер отсчитал эту сумму и, держа на ней руку, сказал:

– Это то, что я могу откладывать из моей годовой платы.

– Да, батюшка, это такая медленная работа копить деньги при небольших средствах наших. А этим путем мы можем удвоить нашу казну.

– Ах, мальчик мой! – сказал отец, продолжая держать руку на деньгах: – но ты можешь потерять эти деньги и вместе с ними целый год моей жизни; а у меня их уж немного.

Том молчал.

– Ты знаешь, я не хотел платить дивиденда первой сотней, желая подождать, пока у меня наберется вся сумма. Я только тогда считаю деньги своими, когда вижу их перед собою. Если ты станешь пытать счастье, то будь уверен, что оно будет против меня. Счастье на стороне старого Гарри; а если я потеряю один год, то я никогда не ворочу его, потому что дни мои сочтены.

Голос мистера Теливера дрожал и Том молчал несколько минут, прежде нежели проговорил:

– Если вы так сильно восстаете против моего плана, батюшка, то я откажусь от него.

Тем не менее, не желая оставить своего намерение, он решился попросить дядю Глега ссудить его двадцатью, фунтами с условием получить пять процентов с барыша. Это в самом деле не значило просить слишком большой услуги; а потому, когда, на другой день Боб зашел за ответом, Том предложил ему пойти с ним вместе к дяде Глегу поговорить об этом деле, так как старая, гордость шептала ему, что язык Боба выведет его из некоторых затруднений. Было четыре часа пополудни и мистер Глег после одного из жарких дней августа, разумеется, занимался в этот приятный час счетом фруктов в саду, желая убедиться, что число их не изменилось со вчерашнего дня. За этим застал его Том, пришедший к нему, как показалось мистеру Глегу в весьма сомнительном обществе человека с коробом на плечах (так как Боб был готов отправиться в свое ежедневное странствие) и огромного бульдога с намордником, который шел тихо, перекачиваясь со стороны на сторону, и глядел исподлобья с таким равнодушием, которое могло скрывать самые враждебные намерение. Очки мистера Глега, помогавшие ему считать фрукты, сделали эти подозрительные подробности страшно-ясными.

– Эй, эй! удержите вашу собаку-то, вы! закричал он, схватив кол и держа его перед собой наподобие щита в то время, как посетители были шагах в трех от него.

– Пошел прочь, Мумис! – сказал Боб, давая ему толчок. – Он смирен, как овца, сэр.

Замечание, которое Мумис, впрочем, не подтвердил, отступая с тихим рычаньем за ноги своего господина.

– Что это значит, Том? – спросил Глег. – Не пришли ли вы уведомить меня, кто были те мерзавцы, которые вырубили мои деревья?

В случае, если Боб имел какое-нибудь отношение к этому «уведомлению», мистер Глег чувствовал себя склонным к некоторой терпимости относительно его.

– Нет, сэр. Я пришел поговорить с вами о моем собственном деле.

– А! хорошо; но что общего имеет с ним эта собака? – сказал смягченный старик.

– Это моя собака, сэр, ответил проворный Боб. – А я тот, кто предложил мистеру Тому одно дельце, потому что мистер Том был моим другом, когда я был еще мальчишкой. Первое мое занятие было пугать птиц для старого барина, и теперь всякий раз, что представляется выгодное предприятие, я постоянно думаю о том, как бы доставить мистеру Тому возможность воспользоваться им. Будет вопиющий вред, если ему представляется случай заработать деньги, отправив для продажи товар, что доставит ему десять или двенадцать процентов чистого барыша, за уплатою фрахтовых денег и за комиссию, и он не воспользуется этим за недостатком средств. И еще дело идет о лесгамских изделиях, которые, будто нарочно, выдуманы для желающих отправить не слишком большие тюки товаров; они легки, укладисты; вы можете купить их на двадцать фунтов и они почти вовсе не занимают места, а между тем, они такого рода товар, который нравится дуракам, так что за продажей дело не станет. Я отправляюсь в Лесгам, и купил бы товар для мистера Тома вместе с моим. Кроме того, я коротко знаю шкипера судна, на котором товар этот будет нагружен; он человек верный; у него семейство здесь, в городе, фамилия его Солт; он, вместе с тем, замечательно-умная голова; и если вы не верите мне, то я могу свести вас к нему.

Дядя Глег стоял с разинутым, в знак удивление, ртом, от той непринужденной болтливости, за которой ум его едва поспевал следить. Он посмотрел на Боба сперва чрез очки, потом в очки, потом опять сверху, между тем, как Том, не зная, какое впечатление было произведено на его дядю, начинал жалеть, что привел с собою этого велеречивого Аарона. Речи Боба казались ему более странными с тех пор, как, кроме него, был еще другой посторонний слушатель.

– Вы, мне кажется, малый бывалый, – сказал наконец мистер Глег.

– О, сэр! вы правду говорите, ответил Боб, тряхнув головой на сторону: – мне, кажется, что у меня в голове столько же жизни, сколько в каком-нибудь старом сыре; у меня роится в ней столько планов, что один постоянно изгоняет другого. Если б у меня не было Мумиса, с которым я могу поделиться мыслями, то, мне кажется, что голова моя сделалась бы наконец так тяжела, что перевесила и заставила бы меня когда-нибудь споткнуться. Я думаю это потому, что я никогда не ходил много в школу. Я за это крепко бранюсь с старухой-матерью. «Вы должны были больше посылать меня в школу», говорю я ей: «и тогда я мог бы читать смешные книги и голова моя была бы не так полна и горяча». Славную и покойную жизнь ведет она теперь, ест, когда хочет, свою жареную говядину с картофелем. У меня набирается столько денег, что мне надо жениться, чтоб было кому их тратить за меня. Впрочем, скучная вещь – жена, да и Мумис может не полюбить ее.

Дядя Глег, который считал себя за балагура с тех пор, как удалился от занятий, начал находить Боба забавным; однако ж в нем оставалось еще одно неблагоприятное впечатление, вследствие которого лицо его сохраняло еще серьезное выражение.

– Да я сам думаю, что вы затрудняетесь, на что тратить ваши деньги, иначе вы не стали бы держать огромную собаку, которая, вероятно, ест за двух людей. Это даже стыдно, право.

Он говорил это, однако ж, более с выражением горести, нежели досады, и тотчас прибавил:

– Однако ж, поговорим подробнее о вашем деле, Том. Я полагаю, что вам нужна небольшая сумма денег, чтоб попытать с нею счастье. Но куда же вы деваете все ваши собственные деньги? Я полагаю, что вы их всех не тратите – а?

– Нес, сэр, – сказал Том, краснея, – но отцу моему не хочется рисковать ими, и я не желаю понуждать его к тому. Если б я мог достать на первый раз фунтов двадцать или тридцать, то я был бы согласен платить за них пять процентов и постоянно составил бы себе небольшой капиталец, который дал бы мне возможность впоследствии обходиться без займов.