Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 40 страниц)

– Мой дом – дорнкотская мельница, – сказала Магги с живостью. – Мой отец мистер Теливер; он живет там!

– Как! большая мельница, по сю сторону Ст. – Оггса?

– Да, – сказала Магги. Далеко это? Я лучше пойду пешком, если позволите.

– Нет, нет, скоро будет темно, мы должны поспешать. Посмотрите, как прокатимся мы на осле.

Говоря это, он поднял Магги и посадил ее на осла. Ей стало полегче, когда она – заметила, что с нею идет не пожилой мужчина; но она все еще не совсем надеялась, что ее в самом деле отвезут домой.

– Вот ваша хорошенькая шляпка, – сказала молодая женщина, надевая на голову эту недавно презираемую и теперь отрадную принадлежность туалета: – и вы скажете, что мы были ласковы с вами – не так ли? и что мы называли вас хорошею барышнею.

– О, да! Благодарю вас, – сказала Магги: – я вам очень обязана. Но я бы желала, чтоб и вы пошли со мною.

Для нее это казалось гораздо приятнее, нежели идти одной с которым-нибудь из этих страшных мужчин: веселее даже быть убитым целою шайкою.

– А вы более всех меня любите – так ли? – сказала женщина. – Но мне нельзя идти, вы поедете слишком скоро для меня.

Мужчина также садился на осла и держал Магги перед собою. Восставать против такого распоряжение ей было невозможно, точно так же, как и ослу, хотя оно казалось ей ужаснее всякого кошмара. Женщина потрепала ее по спине и – сказала:

– Прощайте.

И осел, после доброго удара палкою, поплелся легкою рысью вдоль проселка, по которому Магги шла час назад; между тем, как высокая девушка и сорванец-мальчишка, также вооруженные толстыми дубинами, провожали их несколько сажен с громкими криками, в виде понукание.

Сама Ленора была не более напугана в свою полночную поездку с женихом-привидением, нежели Магги, ехавшая самым естественным образом, на рысистом осле с цыганом позади, который думал только, как бы заработать ему полкроны. Красный цвет заходившего солнца, казалось, имел многознаменательное значение, с которым непременно был в связи тревожный рев второго осла с нутами на ногах. Два низенькие коттеджа, крытые соломою, были единственными домами в этом проселке, мимо которых они проехали и которые, казалось, еще увеличивали его пустынность; они были по-видимому без окошек, и двери их были заперты; нет сомнение, в них жили колдуньи, и это было большое счастье, что осел не остановился тут.

Наконец – о радость! этот длиннейший в мире проселок оканчивался и открывался на широкую, большую дорогу, по которой действительно проехала почтовая карета. Вот и верстовой столб, на углу, и Магги прочла на нем «2 мили до Ст. – Оггса». Итак цыган в самом деле намерен был отвезти ее домой: верно, он был хороший человек и мог оскорбиться, что она не хотела с ним ехать одна. Мысль эта преследовала ее теперь сильнее, когда она более узнавала дорогу, и она придумывала теперь как бы начать разговор с обиженным цыганом, чтоб только успокоить свои чувства, но также и изгладить возможное впечатление о ее трусости, как вдруг у перекрестка Магги – заметила, кто-то ехал на беломордой лошади.

– Стой, стой! закричала она: – это мой отец. Отец, отец!

Внезапная радость почти так же тяжела, как и печаль, и Магги рыдала, когда отец подъехал к ней. Удивление мистера Теливера было несказанно; он только возвращался из Босита и не был еще дома.

– Что это значит? – сказал он, останавливая лошадь, между тем, как Магги спустилась с осла и подбежала к стремени отца.

– Маленькая мисс, я полагаю, заблудилась, – сказал цыган: – она пришла к нашему шатру, на том конце денлауского проселка, и я вез ее домой. Это крюк для меня порядочный, особенно прошлявшись целый день.

– О да, отец; он такой добрый, повез меня домой, – сказала Магги: – такой добрый, хороший он человек.

– Вот тебе, мой любезный, – сказал мистер Теливер, вынимая пять шиллингов. Это лучший для тебя рабочий день. Нелегко было бы мне потерять девочку. Посади-ка ее впереди меня.

– Что это, Магги, как это случилось? – сказал он едучи. Магги, между тем, прислонилась головою к отцу и рыдала. – Как это ты зашла так далеко и заблудилась?

– Отец, – отвечала Магги сквозь слезы: – я убежала, потому что я была такая несчастная: Том рассердился на меня. Я не могла этого выдержать.

– Пустяки, пустяки! – сказал мистер Теливер, утешая ее: – как это ты могла подумать убежать от твоего отца? Ну что станет отец делать без своей девочки?

– Никогда я более этого не сделаю, отец, никогда.

В этот вечер мистер Теливер очень резко выразил свои мысли и следствием этого был поразительный факт, что Магги не слышала ни одного упрека от своей матери и ни одной насмешки от Тома, по случаю своего побега к цыганам. Магги была поражена этим необыкновенным обращением и иногда думала, что ее поступок был так черен, что о нем нельзя было даже говорить.

ГЛАВА XII
Мистер и мистрис Глег у себя дома

Чтоб увидеть мистера и мистрис Глег у себя дома, мы должны перенестись в город Ст. – Оггс, достопочтенный город, с красными, стрельчатыми кровлями и широкими навесами его пакгаузов, где разгружали свой груз черные корабли, приходившие с отдаленного севера, и уносили, в замен, драгоценные внутренние произведение: тщательно-прессованные сыры и мягкое руно, с которым, без сомнения, мои утонченные читатели ознакомились чрез посредство совершеннейших классических пасторалей.

Это был один из тех старинных, очень старинных городов, которые вам образуются как бы естественным разрастанием, и потому похожи на птичье гнездо или, лучше, на извилистые переходы белых муравьев: город, обнаруживающий на себе следы продолжительного развития и истории, подобно тысячелетнему дереву, поднявшийся и развившийся на одном и том же самом месте между рекою и холмом, с того самого времени, как римские легионы оставили его и прибыли к реке длинноволосые морские короли, жадно и свирепо-зарившиеся на тучную землю. Это был город, знакомый с давно забытыми годами. Тень саксонского героя-короля по временам посещает его, обозревая сцены своей молодости и любви, и встречает здесь также другую мрачную тень страшного язычника-датчанина, который был заколот посреди своих воинов мечом невидимого мстителя, и который подымается по осенним вечерам, подобно белому туману, над своим курганом и носится на дворе старой палаты возле реки, на том самом месте, где был так чудно убит еще до построение этой палаты. Норманы первые начали строить ее; и подобно городу, она высказывает мысли и деятельность нескольких поколений, разделенных широкими промежутками времени; но она так древна, что мы смотрим с снисходительною любовью на все ее противоречия очень довольны, что люди, построившие готический фасад и башни с трехлистными орнаментами, и окошки и наличники, не уничтожили святотатственно-древнейшего полудеревянного корпуса с банкетною залою, прикрытою дубовым потолком.

Но еще древнее этой палаты обломок стены, которая вошла в колокольню приходской церкви и которая, говорят, осталась от первоначальной капеллы св. Orra, патрона этого старинного города…

В превосходном доме мистрис Глег в Ст. – Оггсе были две гостиные, передняя и задняя, так что хозяйка могла с двух сторон наблюдать слабости своих ближних и живее чувствовать благодарность за исключительную твердость своего ума; из передних окошек она могла смотреть на тефтонскую дорогу, которая вела из Ст. – Оггса, и наблюдать, как развивалась страсть к прогулкам в женах купцов, еще продолжавших свои дела, страсть пагубная, предвещавшая в соединении с распространявшимся обычаем носить тканые бумажные чулки, очень печальную будущность для последующего поколение. Из задних окошек она могла смотреть на хорошенький сад и огород, доходивший до самой реки, и удивляться только безумию мистера Глега, тратившего свое время между цветами и овощами. Мистер Глег, оставив свое деятельное занятие – торговлю шерстью, чтобы наслаждаться остальное время жизни, нашел, что наслаждение гораздо труднее самого дела, что он наложил на себя чуть не каторжную работу в виде удовольствия и развлечение, работая за двух садовников. Экономия в жалованье садовнику, может быть, и заставила бы мистрис Глег смотреть снисходительно на это безумие, если бы ее женский здравый смысл мог, хотя притворно, уважать страсть своего мужа. Но известно, такое супружеское снисхождение встречается только в слабых существах ее пола, который, едва ли пони мает хорошо высокое назначение жены, призванной сдерживать безрассудные и неприличные слабости своего мужа.

Мистер Глег, с своей стороны, имел также два источника для умственного занятия, которые, по-видимому, были неистощимы: с одной стороны, его поражали его собственные открытия в естественной истории; он находил в своем саду удивительных червяков, улиток и насекомых, которые, сколько он слышал, до сих пор еще не обращали на себя ничьего внимание; и он замечал странное соотношение между этими зоологическими феноменами и великими событиями времени; например, перед тем, как сгореть уркскому собору, на листьях роз показались какие-то таинственные знаки и было особенное изобилие улиток – явление необъяснимые для него, пока печальное зарево не пролило на них свет. (Мистер Глег отличался необыкновенною деятельностью ума, которая, когда он бросил торговлю шерстью, естественно обнаружилась в другом направлении).

Второй предмет размышлений для мистера Глега составляло противоречие женского ума, типически выраженное в мистрис Глег. Что создание, происшедшее от мужского ребра и находившееся в этом случае в состоянии высшей респектабельности, не имевшее никаких забот, постоянно противилось самым любезным предложением, самым милым уступкам – для него было тайною, ключ к которой он напрасно искал в первых главах книги Бытия. Мистер Глег выбрал старшую мисс Додсон, как хорошенькое воплощение женского благоразумия и бережливости, и будучи сам характера бережливого и корыстолюбивого, он рассчитывал на супружеское согласие. Но это странное кушанье, называемое женским характером, бывает иногда невкусно, несмотря на высокое качество припасов, из которых оно приготовлено, и тонкая систематическая скупость нередко сопровождается приправою, иногда совершенно портящею вкус. Добрейший мистер Глег был сам порядочный скупердяй; соседи звали его скрягою. Если вы оказывали предпочтение сырной корке, то мистер Глег не забывал припрятать ее для вас и с особенным добродушием услаждал ваш вкус; точно так же, как он любил всех животных, содержание которых не требовало особенных издержек. У мистера Глега не было ни шарлатанства, ни лицемерия; его глаза обливались чувствительными слезами, глядя на продажу жалкого скарба вдовы, когда это несчастье ему легко было предупредить, стоило только вынуть пятифунтовый банковый билет из бокового кармана; но такой поступок представлялся для него скорее безумным мотовством, нежели христианским милосердием, которое всегда обнаруживалось у него в виде маленьких вспомоществований. И мистер Глег также охотно берег и чужие деньги, как и свои собственные: он готов сделать, огромный крюк, чтобы миновать шоссейную заставу, если даже другие платили за его разъезды, и ревностно старался убедить своих знакомых, чтобы они употребляли дешевый суррогат ваксы. Эта привычка бережливости, преследуемая, как цель, была относительною чертою деловых людей прошедшего поколение, которые потихоньку делали себе состояние; она составляла из них особенную породу, почти, исчезнувшую в наше время быстрого обогащение, когда расточительность подгоняет нужду. В стародавнее время независимое состояние невозможно было сделать без некоторого скряжничества; и вы могли бы найти это качество в каждой провинции и в связи с самыми разнообразными характерами, столько различными, как плоды, из которых мы можем добывать кислоту. Истинные гарпагоны были всегда исключениями; не таковы достойные плательщики налога, раз принужденные обрезать себя по действительной необходимости, и которые удержали даже посреди совершенного довольства среди фруктовых садов и доброго погреба привычку отказывать себе и охотно лишали себя предмета роскоши, обложенного новою пошлиною, с пятьюстами фунтов в год, как будто эта сумма составляла весь их капитал. Мистер Глег был одним из этих людей, которые приводят в отчаяние канцлеров казначейства; и зная это, вы лучше поймете, почему он все-таки был убежден, что он сделал хорошую партию, несмотря на слишком горькую приправу, которую природа прибавила по всем добродетелям старшей мисс Додсон. Человек с любящим сердцем, который видит, что его жена совершенно согласна с ним в отношении основной идеи жизни, легко убеждает себя, что никакая другая женщина не пришлась бы так по нему, и ворчит и ссорится каждый день без малейшего чувства отчуждение. Мистер Глег любил размышлять, и не занимаясь более шерстью, избрал теперь предметом своих размышлений особенное устройство женского ума, как он развертывался перед ним в его домашней жизни: и все-таки он думал, что хозяйство мистрис Глег могло служить образцом для ее пола: его поражало в других женщинах, как жалкая неаккуратность, если они свертывали свои салфетки не так крепко и не с таким выражением, как мистрис Глег, если их слоеное тесто было не столь похоже на кожу, но слойка была не так тверда; даже самая смесь запахов в шкафу мистрис Глег, напоминавшая чай, кофе и лекарство, казалась ему самым правильным запахом для шкафа. Я уверен, если б целая неделя прошла без ссоры, то у него явилось бы желание повздорить; и Конечно, уступчивая, кроткая жена не дала бы достаточно-интересной материи для его размышлений.

Несомненное добродушие мистера Глега особенно обнаруживалось в том, что его тяготило гораздо более, когда его жена вздорила с другими, даже со служанкою Доли, нежели с ним самим; а ссора ее с мистером Теливером мучила его тем более, что она совершенно мешала ему наслаждаться раннею капустою, гуляя на следующее утро в своем саду перед завтраком. Он пришел, однако, к завтраку с слабою надеждою, что мистрис Глег спокойно почивала, и что гнев ее достаточно укротился и уступил месту строгому сознанию приличия. Она обыкновенно хвасталась, что между Додсонами никогда не было смертельной вражды, позорившей другие семейства; что ни один из Додсонов не был пущен по миру без наследства и, что Додсоны не отказывались даже от своих двоюродных братьев; да и могло ли быть иначе? все двоюродные братья были с деньгами или, по крайней мере, имели свои собственные дома.

Одна тягость прошедшего вечера обыкновенно исчезала с чела мистрис Глег, когда она садилась за завтрак: это были ее накладные локоны. Пока она занималась хозяйством, приготовляла кожаное слоеное тесто, эти локоны были совершенно излишнею роскошью. Около половины одиннадцатого приличие заставляло ее надеть их; но до тех пор мистрис Глег приберегала их, и общество ничего не теряло от этого. Но отсутствие этой тягости только очевиднее указывало, что ее чело оставалось еще более омраченным другою печалью, и мистер Глег заметив это, когда он принимался за свою овсянку на молоке, скромно-утолявшую обыкновенно его утренний голод, благоразумно решил предоставить мистрис Глег начать разговор; а то, пожалуй, такая нежная вещица, как расположение духа женщины, испортится от одного прикосновение. Люди, по-видимому наслаждающиеся дурным расположением своего духа, обыкновенно поддерживают его, осуждая себя на различного рода лишение. Таков был обычай мистрис Глег; она налила себе чай в это утро слабее обыкновенного и отказалась от масла. Горько было, что такое удивительное желание повздорить, которое охотно схватилось бы за первый случай, не встречало ни малейшего повода со стороны мистера Глега. Но его молчание могло также служить порядочным предлогом; и он услышал наконец следующее воззвание, переданное тоном, исключительно-свойственным сердцу супруги:

– Ну, мистер Глег! плохая мне награда за то, что я столько лет была вам хорошею женою. Лучше было бы для меня, если б я знала прежде смерти моего отца, что вы станете со много так обращаться, я бы приискала тогда себе другой дом: мне предлагали выбор.

Мистер Глег оставил на минуту свою овсянку и поднял глаза, как будто не особенно-озадаченный, но с спокойным обыкновенным удивлением, с которым мы наблюдаем постоянные тайны.

– Помилуйте, мистрис Глег, что ж я сделал теперь?

– Что вы сделали теперь, мистер Глег? сделали теперь?… сожалею о вас.

Не находя приличного ответа, мистер Глег обратился к своей овсянке.

– Есть мужья на свете, продолжала мистрис Глег, после небольшой паузы: – которые не будут со всеми, заодно, против своих же собственных жен. Может быть, я ошибаюсь, научите меня, пожалуйста; но я всегда слышала: обязанность мужа стоять за свою жену, вместо того, чтоб радоваться и торжествовать, когда другие люди оскорбляют ее.

– Какой же повод имеете вы говорить это? – сказал мистер Глег довольно горячо.

Он был хотя и добрый человек, но не имел кротости Моисее.

– Когда я радовался или торжествовал вашей беде?

– Мистер Глег, можно делать вещи хуже, нежели говорить открыто. Мне было бы гораздо приятнее – скажите мне прямо в лицо, что вы пренебрегаете мною, вместо того, чтоб оправдывать каждого, за исключением меня, и являться к завтраку спокойно, когда я целую ночь не спала, и еще дуться на меня, как будто я не лучше вашей старой подошвы.

– Дуться на вас? – сказал мистер Глег, тоном злобной насмешки. – Вы как пьяница, думаете, что все пьяны, кроме вас.

– Мистер Глег, не унижайте себя, употребляя такие неприличные сравнение! Вас это делает слишком ничтожным, хотя вы и не видите этого сами, – сказала мистрис Глег тоном энергического сострадание. – Человек в вашем положении должен давать пример и говорить рассудительнее.

– Да. Да станете ли вы слушать рассудительную речь? возразил мистер Глег резко. – Рассудительнее того, что я говорил вам вчерашний вечер, я ничего не придумаю: ни к чему вам требовать денег назад из одной запальчивости, когда они совершенно верны; и я надеялся, вы переменили поутру ваши мысли. Но если вы их непременно хотите взять назад, сделайте это не торопясь, не увеличивайте вражды в семействе, а подождите, пока представится хорошее обеспечение без особенных хлопот. Ведь, вы должны обратиться к адвокату, чтоб найти помещение и влезть в расходы без конца.

Мистрис Глег чувствовала, что это было похоже на дело; но гордо отбросила голову и испустила горловой звук, как бы указывая, что молчание ее было только перемирием, а не миром. И действительно, враждебные действия скоро возобновились.

– Я бы вам был очень благодарен, если б вы мне пожаловали теперь чашку чаю, мистрис Глег, – сказал мистер Глег, видя, что она ему наливала его по обыкновению, когда он кончал свою овсянку.

Она взяла чайник и с легким движением головы – сказала:

– С удовольствием слышу, что вы готовы поблагодарить меня, мистер Глег. Мало благодарности я вижу от людей на этом свете, хотя в вашем семействе, мистер Глег, и не было ни одной женщины, которая могла бы стать со мною на одну доску – я скажу это, когда я буду и на моем смертном одре. Всегда я была вежлива с вашею роднею, и ни один из них не скажет ничего против, хотя мне они неровня – в этом никто не заставит меня сознаться.

– Нечего вам находить пороки в моей родне! Перестаньте прежде вздорить с вашею роднею, мистрис Глег, – сказал мистер Глег, с сердитым сарказмом. – Пожалуйте-ка мне молочник.

– Вы говорите неправду, мистер Глег, – сказала леди, наливая ему молоко необыкновенно щедро, как будто в отместку. – Вы знаете, это неправда. Я не такая женщина, чтоб стала ссориться с своими собственными родными. Вы, может быть, такой человек – я знаю это за вами.

– Что ж вы делали вчера, когда ушли от своей сестры с таким трезвоном?

– Я с моею сестрою не ссорилась, мистер Глег, неправду вы говорите. Мистер Теливер не мой единокровный: он начал ссориться со мною; он выгнал меня из дома. Но вам, может быть, хотелось, мистер Глег, чтоб я осталась, чтоб меня еще более обругали; может быть, вам досадно, что вашу собственную жену еще мало оскорбляли, недовольно опорочили. Но, позвольте мне вам сказать, что это вам же бесчестье.

– Слышал ли кто-нибудь в целом приходе подобные речи? – сказал мистер Глег, разгорячившись. – Женщина живет в полном довольстве, может делать с своими деньгами что хочет, как будто они были закреплены за нею; кабриолет у ней заново обит – просто конца нет расходам, и в случае моей смерти обеспечена, как она этого не ожидает… а лается, словно бешеная собака! Нет уж это слишком! Как это Всемогущий Бог создал таких женщин! Последние слова были произнесены тоном печального волнение.

Мистер Глег отодвинул чай и ударил по столу обеими руками.

– Ну, мистер Глег, если таковы ваши чувства, так лучше для меня знать их! – сказала мистрис Глег, снимая салфетку и свертывая ее с необыкновенным раздражением. – Но если вы говорите, что я обеспечена сверх моего ожидание, то я позволю себе заметить вам, что я имею право ожидать многого, чего я и не нахожу. Что ж касается сравнения меня с бешеною собакою, то такое обращение со мною позорит вас в глазах каждого. Я не могу смотреть и не намерена терпеть…

Голос мистрис Глег обнаружил теперь, что она собиралась плакать и, прервав свою речь, она с силою позвонила в колокольчик.

– Сали, – сказала она, подымаясь со стула и говоря задыхавшимся голосом: – разведите огонь наверху и опустите шторы. Мистер Глег, можете приказать себе к обеду, что вам угодно.

– Приготовить мне кашицу.

Мистрис Глег прошла через комнату к маленькой полке с книгами и взяла «Вечное успокоение праведника» Бакстера, которое она унесла с собою наверх. Она обыкновенно раскрывала перед собою эту книгу в особенных случаях: по воскресеньям в дождливую погоду, или когда она слышала о смерти родственника, или когда, как теперь, ссорясь с мистером Глег, была октавою выше обыкновенного.

Но мистрис Глег унесла с собою наверх вместе с «Успокоением праведника» и кашицею, другое утешение, которое имело свое влияние на успокоение ее чувств и дало ей возможность провлачить свое существование в нижнем этаже перед вечерним чаем. Во-первых, это был совет мистера Глега оставить пятьсот фунтов в руках Теливера, пока не представится нового помещение; и потом его намек на щедрое для нее обеспечение в случае его смерти. Мистер Глег, как все люди его порядка, необыкновенно скрытничал с своею духовною; и мистрис Глег, в особенно-горькие минуты имела предчувствие, что, подобно другим мужьям, о которых она слышала, он мог питать недостойное желание увеличить скорбь о его смерти, назначив ей жалкую долю в своем завещании. В таком случае она решила не носить крепа на шляпе и оплакивать его только как второго мужа. Но если он обнаруживал особенную нежность в своей духовной, то воспоминание о нем будет так трогательно, когда он умрет, и даже его глупая страсть к цветам и овощам, его упрямство в отношении улиток, пожалуй, могут вызвать слезы. Пережить мистера Глега, говорить о нем с похвалою, как о человеке, который мог иметь свои слабости, но который исполнил свой долг перед нею, несмотря на свою многочисленную нищую родню, получать проценты чаще прежнего, прятать их во всевозможные углы, сбивая с толку самых ловких воров (банки и железные ларцы уничтожали в глазах мистрис Глег удовольствие обладать собственностью), и, в заключение, показать себя перед своею роднею и соседями «вдовою совершенно-обеспеченною» – все эти обстоятельства вместе открывали ей приятную будущность. Итак, когда добрый мистер Глег развлек дурное расположение своего духа прилежною работою в саду, и, тронутый видом пустого стула своей жены, с ее вязаньем, отправился к ней, замечая, что звонят по бедному мистеру Мортону, мистрис Глег ответила великодушно, как будто она была оскорбленная женщина:

– Ах, кому-то достанется хорошее дело!

Бакстер оставался открытым в продолжение восьми часов; теперь уже было около пяти; и если люди часто ссорятся, то, Конечно, ссоры их не могут продолжаться долее известного времени.

Мистер и мистрис Глег разговаривали в этот вечер очень дружелюбно про Теливеров. Мистер Глег допускал, что Теливер был человек горячий и что, может статься, он и спустит свое состояние; мистрис Глег соглашалась с таким мнением, объявила, что это ниже ее достоинства обращать внимание на обращение такого человека и что для своей сестры она оставит у него свои пятьсот фунтов, тем более что с залогом она получит за них только четыре процента.