Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц)

– Ласково? Гм! Что ж в этом толку? Я, право, не побеспокоился бы об этом, лишь бы только достать место. Но, право, тоска берет. Я все это время провел в школе, учил латынь и прочее без всякой пользы. А теперь дядя говорит, что я должен заняться бухгалтерией, и выучиться бойко считать. Он, кажется, полагает, что я ни на что неспособен.

Горькая улыбка появилась у него на устах.

– Ах, какая жалость, что у нас нет Домини-Самсона! – сказала Магги, которая не могла удержаться от шутки, несмотря на грустное свое положение: – он бы выучил меня вести книги с двойным приходом и по итальянской методе, как он выучил Люси Бертрам (Домини Самсон и Люси Бертрам действующие лица Гай-Манеринга, романа Вальтера-Скотта.), а я бы тогда могла передать тебе.

– Ты бы меня выучила! Да, как бы не так. Уж ты всегда что-нибудь такое скажешь, – сказал Том.

– Милый Том! ведь я только шутила, – сказала Магги, кладя голову ему на плечо.

– Все равно, Магги, – сказал он, придавая своему лицу то выражение, которое он обыкновенно принимал, когда желал казаться строгим. – Ты всюду вмешиваешься и хочешь быть выше меня и выше всех. Я уже не раз хотел тебе это заметить. Тебе вовсе не шло так говорить с дядями и тетками; предоставь уж мне попечение о матушке и о тебе и не суйся сама вперед. Ты думаешь, что ты все знаешь лучше всех, а выходит, что всегда ошибаешься. Поверь, я могу судить получше тебя.

Бедный Том! он сам еще недавно должен был выслушивать длинное наставление, почувствовать свою слабость. Его самонадеянная природа требовала излить на какой-нибудь посторонний предмет накипевшую в нем желчь, и теперь представлялся удобный случай показать свое превосходство. Яркий румянец выступил на лице Магги, губы ее дрожали от внутренней борьбы гнева и любви, и еще какого-то неясного чувства уважение и удивление к Тому. Она не тотчас – отвечала; очень сердитые слова вертелись у нее на губах, но она удержалась и наконец – сказала:

– Ты, кажется, думаешь, Том, что я очень высокомерна, что я много о себе думаю, когда это мне и в голову не приходит. Я и не думаю ставить себя выше тебя. Я знаю, что ты вел себя гораздо лучше вчера. Но только ты всегда так грубо со мною обходишься.

При этих последних словах ее негодование снова начало возрастать.

– Нет, я вовсе не груб, строго и решительно – сказал Том. – Я всегда ласков с тобою, и всегда буду ласков и буду беречь тебя. Только ты должна слушаться меня.

В эту минуту вошла их мать, и Магги бросилась вон из комнаты наверх, чтоб скрыть слезы, которые готовы были хлынуть у нее из глаз. То были горькие слезы. Все на свете, казалось, были так грубы и неласковы в обращении с нею. Не было ни любви, ни снисходительности. В книжках она привыкла читать о людях, которые были нежны и приятны в обращении, о людях, которые считали удовольствием делать приятное другим и которые не осуждали тех, кого любили, желая тем именно выразить свою любовь. Но Магги чувствовала, что вне кипящего мира, в жизни действительной, не было такого счастья. Ей казалось, что люди обходятся всего лучше с теми, кого они не любят и с кем не имеют дела. А если в жизни нет любви, что ж в ней оставалось для Магги? Только бедность и мелочная печаль ее матери, да, может быть, еще раздирающая сердце беспомощность отца. Никогда отчаяние не бывает так полно, как в годы юности, хотя оно и кажется нам смешным.

Магги, в ее коричневом платьице, с заплаканными глазами и заброшенными назад кудрями, Магги, сидевшая у изголовья своего отца и грустно смотревшая на стены отцовской спальни, составлявшей весь ее мир, была создание полное пылких и страстных стремлений ко всему прекрасному и доброму.

Не удивительно, что, при таком разладе внутреннего и внешнего мира, происходят болезненные столкновения.

ГЛАВА VI
Имеющая целью опровергнуть народный предрассудок, что не следует дарить ножа

В это темное декабрьское время продажа домашней утвари продолжалась до половины другого дня. Г. Теливер, который, в минуты сознание начинал было уже выказывать некоторую раздражительность, часто, впоследствии, переходившую в летаргическую неподвижность и нечувствительность, лежал в этом среднем между жизнью и смертью состоянии во все продолжение тех тяжелых часов, когда шум распродажи внятно доходил до его комнаты. Г. Тернбуль решил, что менее опасно оставить его там, где он был, нежели перевести в хижину Луки, как то предлагал добрый Лука, полагая, что нехорошо будет, если его господина разбудят шумом аукциона; жена же и дети просидели в тишине в той же комнате над длинною, вытянутою фигурою на кровати, боясь заметить на этом бледном лице отголосок тех звуков, которые столь упорно и томительно поражали их собственный слух. Но наконец, это время горькой действительности и напряженного ожидания миновало. Резкие звуки голоса, почти столь же металлические, как и следовавшие за ними удары молотка, стихли; топот шагов на камне замер. Бледное лицо г-жи Теливер постарело на десять лет в эти последние тридцать часов. Мысли этой бедной женщины были заняты отгадыванием тех ударов молотка, которые соответствовали ее любимым предметам; сердце ее сжималось при мысли, что ее вещи, одна за другой, будут ходить по рукам в трактире «Золотого Льва», как некогда принадлежавшие ей, и, тем не менее, она во все это время должна была сидеть спокойно и ни одним знаком не обнаруживать внутреннего волнение. Подобные ощущение проводят морщины на лицах, дотоле гладких, и увеличивают белые полосы в волосах, которые некогда казались облитыми ярким солнечным светом. Уже в три часа Кассия, эта добродушная, но сварливая горничная, которая смотрела на всех приходивших на аукцион, как на личных врагов своих, и считала, что грязь, нанесенная их ногами, особенно низкого достоинства, начала скрести и чистить с энергией, сильно поддерживаемой беспрерывным ворчаньем вполголоса против народа, который приходил раскупать чужие вещи, и которому ничего не стоит царапать красного дерева столы, за которыми сиживали люди почище их. Она не терла без разбора, так как те, которые должны были придти за своими покупками, снова нанесли бы той же злокачественной грязи; поэтому она занималась только тем, что старалась с помощью чистоты и кое-какой мебели, выкупленной для семейства, придать гостиной – где перед тем сидел судья, «эта свинья, курящая трубку» – сколь возможно, вид скромного комфорта. Здесь, решила Кассия, будут сегодня вечером пить чай госпожа и ее дети. Было между пятью и шестью часами, то есть около того времени, когда обыкновенно пили чай, когда она пришла наверх и – сказала, что кто-то спрашивает мастера Тома. Тот, кто желал его видеть, был в кухне и в первые минуты при несовершенном свете очага и свечки, Том не мог отдать себе даже смутного отчета в знакомстве с широкоплечей и энергической личностью, которая могла быть годами двумя старее его самого и глядела на него большими голубыми глазами, окруженными веснушками, непрерывно дергая за несколько курчавых, рыжих прядей волос, с явным желанием выказать тем свое почтение. Низкая клеенчатая шляпа и блестящий слой грязи на остальной части его костюма показывали, что незнакомец имел дело с лодками; но все это ничего не напоминало Тому.

– Ваш покорнейший слуга, мастер Том, – сказал рыжий незнакомец с улыбкой, которая прорывалась сквозь принятую им личину грусти. – Вы, без сомнения, не узнаете меня, продолжал он, так как Том по-прежнему глядел на него вопросительно: – но я желал бы поговорить с вами наедине, если можно.

– В гостиной есть огонь, мастер Том, – сказала Кассия, не желавшая оставить кухню в самом разгаре жаренья.

– Пойдемте же туда, – сказал Том, в котором мелькнула мысль уж не послан ли этот юноша Гестом и Ко, так как его воображение постоянно было устремлено на этот предмет, и дядюшка Дин мог во всякое время его уведомить, что в компании открылась для него вакансия.

Яркий огонь в гостиной был единственный свет, освещавший небольшое число стульев, бюро, пол, лишенный ковра, и единственный стол… нет, впрочем, не единственный, так как в углу был еще другой столик, на котором лежали Библия и несколько других книг. Этот новый вид опустошение поразил Тома, прежде нежели он подумал взглянуть еще раз на незнакомца, лицо которого теперь тоже было ярко освещено и который бросил полузастенчивый, вопросительный взгляд на Тома, продолжая тем же совершенно незнакомым голосом:

– Как, вы не помните Боба, которому вы дали этот нож, мастер Том?

В то же время он вынул карманный ножик в грубой отделке и, в подтверждение своих слов, отворил широкий клинок его.

– Как! Боб Джэкин? – сказал Том, но без всякого выражение восторга или даже радушия, потому что он несколько стыдился этой ранней дружбы, символом который был карманный нож, и к тому ж, вовсе не был уверен в чистоте побуждений, заставивших Боба напомнить о ней, – Ну да, Боб Джэкин, если имя Джекин необходимо с тех пор, как существует так много Бобов. Помните ли, как вы пошли на охоту за векшами в тот день, как я еще полетел на землю с ветки и порядочно расшиб себе спину; но я все-таки поймал белку, даром что она знатно царапалась. При этом это лезвие ножа сломалось, как вы видите; но я с тех-пор не хотел вставить другого, потому что меня могут надуть и дать мне взамен другой нож, а здесь другого такого клинка не найти; к тому ж, он пришелся мне по руке. Никто никогда еще ничего не давал мне, кроме вас, мастер Том; а что я имею, я приобрел собственной смекалкой; только Билль Фокс подарил мне щенка терьера вместо того, чтоб потопить его, и то мне пришлось долго приставать к нему.

Боб говорил с какой-то резкою и порывистою болтливостью; по окончании же речи, он с любовью обтер нож об рукав.

– Ну, Боб, – сказал Том несколько покровительственным тоном, так как упомянутые воспоминание расположили его быть настолько любезным, сколько того требовало приличие, хотя ни один эпизод знакомства его с Бобом не был ему так памятен, как причина их ссоры при прощанье: могу я что-нибудь для тебя сделать?

– О, нет, мастер Том! – отвечал Боб, закрыв свой нож и спрятав его в карман, где он как будто искал чего-нибудь другого. – Я бы не воротился к вам теперь, когда вы в беде, и хозяин, у которого я гонял воробьев и который высек меня шутя, когда я воровал репу, говорят, уже, бедный, не встанет с постели, не пришел бы я к вам теперь просить другого ножа, за то, что вы мне один пожаловали. Если мне молодец какой глаз подобьет, я не стану ему другой подставлять, прежде чем отплачу ему тем же; и хорошая проделка, кажись, во всяком разе стоит дурной. Теперь я подрос; и когда вы были маленьким мальчиком и я также, я вас любил больше всех других товарищей, даром что вы мной и гнушались и нередко меня колачивали. Вот, Дик Бремби был мне под-силу и я его вдоволь колачивал, да, ведь, наконец и колотить надоест, когда он все-таки глазеет и не видит того, что нужно. Знаю я не одного мальчишку, что вылупя глаза глядит на дерево, а не отличит птичья хвоста от зеленого листа. Что будешь делать с такою дрянью? А у вас глаза на месте, мастер Том: я всегда был уверен, что вы не пропустите ни одного хорька, или крысы, когда я выгонял зверя из кустов, мигом зашибете, бывало.

Боб достал грязный мешок, шитый по канве и, может быть, еще не скоро замолчал бы, если б Магги не вошла в комнату, бросив на него любопытный и удивленный взгляд, вследствие чего он снова стал обдергивать свои рыжие волоса с выражением почтение. Но чрез минуту впечатление, произведенное на Магги переменой, происшедшей в комнате, изгнало из головы ее всякую мысль о присутствии Боба. Глаза ее от него тотчас устремились на то место, где стоял шкаф с книгами; от него ничего более не оставалось, кроме продолговатой полосы обоев, которая не полиняла и тем отличалась от остальной части стены, а под нею небольшой стол с Библиею и несколькими другими книгами.

– О, Том! – воскликнула она, всплеснув руками: – где все книги? Мне, казалось, что дядюшка Глег обещал купить их – не правда ли? и неужели это все, что они нам оставили?

– Я полагаю, – сказал Том, с каким-то отчаянным равнодушием. – Зачем же бы они стали покупать много книг, когда они купили так много мебели.

– О, Том! – сказала Магги, и глаза ее наполнились слезами в то время, как она с поспешностью подошла к столу, чтоб посмотреть, какие книги были выкуплены: – наш милый старый Pilgrim progress, который ты раскрасил твоими маленькими красками, и эта картинка пилигрима в плаще, в котором он так похож на черепаху… О, милый Том! продолжала Магги, почти рыдая, перелистывать книги: – я думала, что мы с этим никогда не расстанемся, пока будем живы и вот все от нас отходит, так что, при конце нашей жизни, ничего уже не останется из того, что было при ее начале!

Магги, отвернувшись от стола, бросилась в кресло и крупные слезы были готовы покатиться по ее щекам, несмотря на присутствие Боба, который следил за ней упорным взглядом умного, но бессловесного животного, в котором инстинкт заменяет сознание.

– Итак, Боб, – сказал Том, который чувствовал, что сожаление о книгах было несвоевременно: – я должен полагать, что ты пришел повидаться со мной, узнав, что мы в беде. Это очень похвально с твоей, стороны.

– Я вам объясню в чем дело, мастер Том, – сказал Боб, раскрывая свой парусинный мешок: – изволите видеть, я служил последние два года то на барке матросом, то кочегаром на заводе Торри. Недели две назад мне знатно посчастливилось – я всегда считал себя счастливым – но подобной удачи не помню. У Торри завод загорелся и я успел затушить пожар, за что хозяин мне дал десять соверенов. Сначала он мне только сказал, что я молодец, да это я и прежде слыхал, а потом он мне дал десять соверенов – это так новость. Вот они все, только одного не хватает. Когда я получил эти деньги, у меня, просто, закипело в голове. Все думал я о том, за какое бы мне ремесло взяться, да никак придумать не мог. Барка-то мне надоела хуже горькой редьки. Задумал я обзавестись хорьками и собаками для ловки крыс, да дело что-то мелкое, неподходящее; потом я захотел быть разносчиком – ведь, разносчики пройдохи и краснобаи – а это по нашей части: я любую бабу проведу; будет, чем и в трактире закусить – то-то жизнь разгульная!

Боб остановился; потом – сказал решительным голосом, будто стараясь забыть эту соблазнительную картину:

– Впрочем, мне все равно. Я разменял один соверен: купил матери гуся, а себе плюшевый жилет и тюленью шапку. Если быть разносчиком, надобно соблюдать чистоту в одежде. Да что хлопотать! по мне хоть трава не расти. Моя башка не репа, да притом, пожалуй, удастся еще какой-нибудь пожар затушить. Прошу вас, мастер Том, принять девять соверенов и начать ими дело, если правда, что хозяин лопнул. Деньги хоть невелики, а могут пригодиться.

Том был так тронут, что забыл свое самолюбие и подозрение.

– Ты добрый малый, Боб! – сказал он, краснее и с легким содроганием голоса, который придал некоторую прелесть его гордости и суровости: – и я тебя не забуду, хотя сегодня вечером и не узнал. Но я не могу взять твои девять соверенов: я бы лишил тебя твоего маленького состояние, а мне бы оно не пригодилось.

– Отчего бы не пригодилось? – сказал Боб, с сожалением. – Деньги мне не нужны, я не бедняк. Мать моя наживает копейку, разбирая пух, и хоть живет на хлебе и на воде, а все не худеет. Я ведь счастливец; а вам с старым хозяином не везет, так зачем бы нам не поделиться счастьем? Я раз подхватил ветчину, которая упала в воду с кормы голландского корабля – вот, как я счастлив! Возьмите, мастер Том, а не то я подумаю, что вы на меня гневаетесь.

Боб подвинул соверены вперед, но прежде, чем Том успел слово сказать, Магги, всплеснула руками и, взглянув с раскаянием на Боба, сказала:

– Жаль, что я не знала, как ты добр, Боб! Ты, кажется, добрейшая душа в мире.

Боб не подозревал дурного мнение о нем, в котором Магги внутренне клялась, но он улыбнулся от удовольствия, услыхав столь лестную похвалу, особенно от молодой девушки, «которой глаза», как он вечером уверял свою мать, «уничтожали его своим взглядом».

– Нет, Боб, я не могу взять денег, – сказал Том: – но не думай, чтоб я тебе за то был менее благодарен. Я хочу поправиться собственными трудами, без чужой помощи. Эти соверены мне немного бы помогли. Том протянул свою белую руку, которую Боб схватил своею грубою, загорелою рукою.

– Я положу соверены в мешок, – сказала Магги, – и ты навестишь нас, Боб, когда обзаведешься своим товаром.

– На деле выходит, будто я принес деньги напоказ, чтоб похвастаться ими, – сказал Боб, с видом неудовольствия, когда Магги отдала ему мешок. – Вы знаете, что я люблю надувать, да только не вас, а крупных мошенников и больших дураков.

– Не шали, Боб, – сказал Том: – не то, смотри, как раз попадешься; еще сошлют, пожалуй.

– Не беспокойтесь, мастер Том, – сказал Боб с веселою, доверчивою улыбкой: – против таких молодцов, как я, закон не писан. Коли б я от времени до времени не проводил дураков, они б в век умней не стали. Однако вы, надеюсь, возьмете хоть один соверен, чтоб купить для себя и для мисс что-нибудь на память от меня, лишь бы нам за ножик поквитаться.

Говоря это, Боб вынул соверен из мешка и, положив его на стол, решительно завязал мешок и запихнул его обратно в карман.

Том отпихнул золото и сказал:

– Нате, право, Боб, я не могу взять этих денег. Спасибо тебе большое за участие.

Магги взяла монету и, протянув руку с нею к Бобу, прибавила более ласково:

– Нет, не теперь, может быть, другой раз. Если когда-нибудь Том или отец будут нуждаться в твоей помощи, они непременно обратятся к тебе – не правда ли, Том? Мы всегда будем на тебя надеться как на друга, который готов помочь нам, чем может – не так ли, Боб?

– Да, мисс, спасибо вам, – сказал Бобе, неохотно взяв деньги: – я бы больше ничего не желал. Прощайте, мисс; желаю вам удачи. Том, благодарствуйте, что дали мне руку, хоть вы и не хотели взять деньги.

Приход Кассии, с очень пасмурным видом, чтоб спросить подать ли им чай, а не то все сухари перегорят, прервал поток словоохотливого Боба и заставил его поспешно раскланяться.

ГЛАВА VII
Стратегия наседки

Дни проходили, и мистер Теливер, по свидетельству докторов, показывал все более и более верные признаки постепенного возвращение к нормальному положению: паралитическое состояние мало-помалу начало исчезать, и рассудок стал медленно и судорожно высвобождаться из-под его влияние, подобно человеку, засыпанному грудою снега, который силится спасти себя, но скользит и усилиями своими снова засыпает сделанное им отверстие. Для тех, которые не отходили от его постели, время ползло бы весьма медленно, если бы они стали измерять его слабой надеждой на его выздоровление; но им приходилось измерять его опасностью, которая быстро приближалась, так что ночи, отделявшие их от нее, казались им слишком короткими. В то время, как мистер Теливер медленно приходил в себя, судьба его приближалась к развязке. Оценщики сделали свое дело, подобно искусному оружейнику, добросовестно-приготовляющему ружье, которое, будучи направлено привычною рукой, причинит смерть не одному человеку. «Призывы к суду», «подачи ко взысканию», «объявление о продаже с публичного торга» составляют, так сказать, судебные гранаты и разрывные снаряды, которые никогда не поражают порознь, а разлетаются по всей окрестности. До такой степени сделалась обыденным явлением ответственность одного человека за вины другого, самые человеческие страдание до того во всех почти случаях распространяются на других, что само правосудие имеет свои невинные жертвы, и мы не можем представить себе такого возмездия, которое бы не возбудило и незаслуженных страданий. В начале второй недели января вышло объявление о продаже фермы, мельницы и земель, принадлежащих мистеру Теливеру, имеющей быть, в обыкновенный в подобных случаях, послеобеденный час в гостинице «Золотого Льва». Сам владетель мельницы, не помнивший ничего случившегося, воображал себя еще в том первом периоде неудачи, когда можно было еще думать о средствах выйти из затруднения; и часто в те часы, когда он приходил в сознание, говорил слабым, прерывавшимся голосом о планах, которые он намерен привести в исполнение по выздоровлении. Жена и дети не теряли всякой надежды на такое окончание дела, которое, по крайней мере, не принудило бы мистера Теливера оставить родное место и начать совершенно новую жизнь. Дядю Дина старались убедить принять участие в этом деле. Он соглашался, что для Геста и комп., было бы выгодно купить дорнкотскую мельницу и продолжать дела, которые шли хорошо и могли быть увеличены покупкой паровой машины. В таком случае Теливер мог бы по-прежнему управлять мельницей. Однако мистер Дин не давал еще никакого положительного ответа; между тем Уокиму, который имел закладную на землю мистера Теливера, могла придти мысль приобрести самому все имение и потом набить на него такую цену, на которую не могла бы согласиться осторожная фирма Геста и комп., не имевшая тех же сантиментальных побуждений в этом деле. Поэтому мистер Дин чувствовал в тот день, когда он приехал на мельницу осмотреть вместе с мистером Глегом книги, что он должен был сказать что-нибудь решительное мистрис Теливер. Она – заметила, что не худо было бы Гесту и комп., вспомнить о том, что отец и дед Теливера владели дорнкотскою мельницею прежде нежели кто-либо помышлял об устройстве маслобойни, принадлежащей этой фирме.

На это он возразил, что едва ли это обстоятельство может послужить к определению их относительной ценности. Что же касается до дяди Глега, то он многого не постигал в этом деле; добрый старик искренно сожалел о семействе Теливеров; но все его деньги были в различных залогах и он не мог рисковать ими, потому что это было бы несправедливо в отношении к остальным его родственникам; и он решил уступить мистеру Теливеру несколько новых фланелевых фуфаек, а мистрис Теливер от времени до времени покупать фунт чаю. При этом он с удовольствием думал, как он повезет ей чай и как она будет рада, когда увидит, что он из лучшего сорта черных чаев.

Однако ж было ясно, что мистер Дин был расположен к семейству Теливеров. Однажды он привез с собой Люси, приехавшую домой на Рождество, и она прижала свою белокурую головку к загорелой щеке Магги, покрывая ее поцелуями и слезами. Эти нежненькие, беленькие девочки нередко поддерживают мягкие и нежные чувства в сердце не одного грубого фермера и, быть может, что, исполненные живейшего участия, расспросы Люси о ее бедных двоюродных братьях и сестрах не мало способствовали к тому, что дядя Дин поспешил приисканием Тому временной должности в магазине и доставлением ему вечерних уроков по бухгалтерской и счетной части.

Это обрадовало бы молодого человека и несколько поддержало бы в нем надежды, если б в то же время его не поразило известие, что отец его совершенный банкрот; по крайней мере, что приходилось просить его кредиторов довольствоваться уменьшенной платой, а это, по понятию Тома, незнакомого с техническим взглядом и, делом, было равносильно банкротству. Про отца его должны были говорить не только то, что он потерял свое состояние, но что он оказался несостоятельным – слово, которое в глазах Тома имело самое невыгодное значение. За удовлетворением всех взысканий оставались еще дружеский вексель мистера Гора, недоимка в банке и еще некоторые другие долги, так что все это вместе было слишком непропорционально к имеющимся средствам, и уплата не могла быть более десяти или двенадцати шиллингов за фунт, как решительно объявил мистер Дин, сжимая губы; и слова его произвели на Тома действие обжога и оставили в его сердце жгучую и постоянную боль. Он сильно нуждался в чем-нибудь, что б могло поддержать в нем бодрость в виду новых неблагоприятных обстоятельств. Он неожиданно из роскошного, устланного коврами кабинета мистера Стеллинга, и от воздушных замков в школе перед выпуском, был перенесен к хлопотам с мешками и кожами и товариществу с грубыми людьми, подле него с шумом и треском скатывающими какие-нибудь огромные тяжести. Первый шаг его в жизни была суровая, пыльная и шумная работа, принуждавшая его обходиться без чая, чтоб оставаться в Сент-Оггсе и взять там вечерний урок у старого безрукого конторщика в комнате, пропитанной запахом дурного табаку. Лицо Тома значительно утрачивало свою свежесть, когда он, приходя домой, снимал шляпу и голодный садился за ужин. Немудрено, что он был не в духе, когда его мать или Магги заговаривали с ним.

Все это время мистрис Теливер обдумывала план, посредством которого она одна могла бы отвратить результат, которого наиболее опасалась, т.-е. не дать возможности Уокиму купить мельницу. Представьте себе всю несообразность почтенной наседки, придумывающей средство воспретить какой-нибудь Ходж свернуть ей шею или послать ее с птенцами на рынок, и вы поймете, как эта наседка в подобном случае будет кудахтать и порхать. Мистрис Теливер, видя, что все идет дурно, начала думать, что она дотоле играла слишком пассивную роль, и что если б она сколько-нибудь занималась делами и от времени до времени отваживалась бы на какие-нибудь решительные действия, то все это повело бы к лучшему для нее и для ее семейства. Никто не подумал пойти переговорить с Уокимом на счет дела о мельнице, а между тем, думала мистрис Теливер, это было бы самое простое средство привести дело к хорошему окончанию. Само собою разумеется, что если б сам мистер Теливер был в состоянии и согласен идти к Уокиму, то это ровно ни к чему бы не повело, так как он завел с ним тяжбу и ругал его в течение последних десяти лет. Пришел к заключению, что ее муж был сильно виноват перед ней в том, что довел ее до столь затруднительных обстоятельств, мистрис Теливер была готова находить, что и мнение его об Уокиме было несправедливо. Правда, что они ему были обязаны посещением суда и продажей их имущества; но она полагала, что он сделал это в угождение тому человеку, который дал Теливеру денег взаймы, так как стряпчему приходится угождать многим, и нет никакой причины, чтоб он предпочел Теливера, который заводил с ним тяжбу. Стряпчий, может быть, очень рассудительный человек; почему же нет? Он был женат на мисс Клинт; и когда мистрис Теливер узнала об этой свадьбе, именно в то лето, когда она носила свой голубой атласный спенсер и не помышляла еще о мистере Теливере, она ничего дурного не слыхала про Уокима. И, конечно к ней, о которой он знал, что она урожденная Додсон! он не будет в состоянии питать других чувств, кроме расположения – раз, что ему объяснять, что она, со своей стороны, никогда не хотела с ним судиться, и в настоящее время готова смотреть на вещи скорее его глазами, чем заодно с мужем. В самом деле, если этот стряпчий увидит почтенную женщину, как она, готовую наговорить ему приятных вещей, то почему же бы ему не захотеть выслушать ее доводов?

Она ясно бы выставила все дело перед ним, чего дотоле не было сделано, и он, верно, не станет покупать мельницы, чтоб нарочно подразнить ее, невинную женщину, полагавшую весьма возможным, что она некогда танцевала с ним у сквайра Дарлее, так как на этих больших вечерах она часто танцевала с молодыми людьми, имена которых она забыла. Эти рассуждение мистрис Теливер делала про себя; когда же она намекнула о том мистеру Дину и мистеру Глегу, сказав, что ей нипочем сходить самой объясниться с Уокимом, то они сказали: «нет, нет, нет» – «фу-фу-фу» и «оставьте Уокима в покое», тоном людей, которые вряд ли способны со вниманием выслушать более подробное изложение ее намерений. Что ж касается до Тома и Магги, то она еще менее была расположена говорить с ними, так-так, по ее мнению, «дети всегда готовы оспаривать то, что говорят их матери, и к тому же, Том почти столько же восстановлен против Уокима, сколько и его отец».

Эта непривычная сосредоточенность придала, однако ж, мистрис Теливер несвойственную ей обдуманность и решимость. За день или за два до продажи, долженствовавшей происходить в гостинице «Золотого Льва», когда уже нельзя было долее мешкать, она привела свой план в исполнение с помощью военной хитрости. Для этого были употреблены в дело соленья и варенья. Мистрис Теливер имела их большой запас, и мистер Гиндмарш, лавочник, Конечно, охотно купил бы их, если б она могла лично обделать с ним это дело. Поэтому она утром объявила Тому, что пойдет с ним в Сент-Оггс. Когда он попросил ее отложить на время заботы о соленьях, говоря, что ему не хотелось бы, чтоб она в настоящее время была в Сент-Оггсе, то она так оскорбилась – что ей противоречат относительно солений, приготовленных ею по фамильному рецепту, доставшемуся ей от бабки, которая умерла, когда его мать была еще маленькой девочкой – что Том должен был уступить. Они пошли вместе. Придя в город, мистрис Теливер повернула в Датскую Улицу, где была лавка мистера Гиндмарша, недалеко от конторы мистера Уокима.

Этот господин еще не приходил в контору, и мистрис Теливер, в ожидании его, уселась у камина в его кабинете. Ей недолго пришлось дожидаться появление аккуратного стряпчего: он вошел, нахмурив брови, и бросил пытливый взгляд на полную, белокурую женщину, которая перед ним встала, почтительно приседая.

Мистер Уоким был высокий мужчина, с орлиным носом и густыми, седыми волосами, и вы, которые никогда не видали его, может быть, недоумеваете, точно ли он тот мошенник и заклятой враг честных людей вообще, а мистера Теливера в особенности, каким изображал его почтенный владетель мельницы.

Мы знаем, что раздражительный Теливер был готов считать всякую шальную пулю, его задевшую, покушением на его жизнь, и вдавался в такие затруднительные обстоятельства, что, при непоколебимой вере в его непогрешимость, чтоб объяснить их, приходилось допустит разве только вмешательство нечистой силы. Легко может быть, что стряпчий был виноват перед ним ровно на столько, насколько хорошо-устроенная машина, с большою точностью производящая свою работу, виновата перед отважным человеком, слишком близко к ней подошедшим, которого она заденет какой-нибудь шестерней и неожиданно обратит в нечто безобразное.

Этот вопрос, однако ж, невозможно с точностью разрешить одним взглядом на Уокима; черты и выражение лица, как загадки, не всегда можно прочесть без ключа. Его орлиный нос, столь сильно-оскорблявший мистера Теливера, при первом взгляде так же мало выражал мошенничество, как и туго-накрахмаленные воротнички его рубашки. То и другое могло иметь самое обличительное значение: раз, что плутовство его было бы для нас доказано.