Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 40 страниц)

– Не правда, это вы сами сказали, оправдывалась Люси. – Я только не хотела уничтожать вашей уверенности в способности предвидение.

– Я бы очень желал всегда так ошибаться, – сказал Стивен: – и находить действительность столько прелестнее всех моих догадок и ожиданий.

– Вы сказали то, что вам должно было сказать в подобном случае, – сказала Магги.

Она посмотрела на него несколько презрительно. Теперь было ясно, что он нарисовал ее портрет в карикатуре, не видав ее никогда. Люси говорила, что он был очень склонен острить, а Магги к этому сама добавила мысленно: что был очень высокомерен и тщеславен.

«Сам бес в ней сидит» подумал Стивен. Но вскоре он же желал, чтоб она подняла голову с работы, к которой она надулась и посмотрела бы на него.

– Я думаю, комплименты иногда выражают правду, – сказал он наконец. – Иногда человек действительно чувствует благодарность к кому-нибудь и от души говорит «Благодарствуйте». Ведь, ему тяжело выражать, свое чувство теми же словами, которыми весь свет отказывается от всякого рода неприятностей – не правда ли, мисс Теливер?

– Нет, – сказала Магги, посмотрев ему прямо в глаза, – если мы употребляем простые слова для выражение наших чувств в важных случаях, то они тогда тем выразительнее. Как-то невольно чувствуешь, что в них кроется какое-то особое значение, подобно тому, как в старых знаменах и во вседневных платьях, вывешенных в священном месте.

– Если так, то мой комплимент должен быть очень красноречив, – сказал Стивен, сам не зная, что говорит, ибо маггины глаза были на него устремлены. – Мои слова были столь недостаточны и плоски, чтоб выразить мое чувство.

– Комплимент не может быть красноречив, разве только как выражение равнодушие, – сказала Магги, покраснев.

Люси несколько испугалась: она думала, что Магги и Стивен теперь никогда друг друга не полюбят. Она всегда боялась, чтоб Магги не показалась этому сатирическому господину слишком умной и странной девушкой.

– Милая Магги! – заметила она: – ты, всегда, кажется, жаловалась на себя, что слишком любишь, чтоб тобой восхищались; а теперь ты сердишься за то, что именно хотят тобою восхищаться.

– Нимало, – сказала Магги: – мне очень приятно знать, что мною восхищаются: но комплименты не дают мне это-то чувствовать.

– В таком случае, я никогда не буду говорить вам комплиментов, мисс Теливер, – сказал Стивен.

– Благодарю вас; это будет значить, что вы меня уважаете.

Бедная Магги! она так мало была в обществе, что не могла свыкнуться с его пустыми приличиями. Всякое ее слово вытекало прямо от души, всякое действие было запечатлено избытком чувства, который мог бы показаться более опытным светским дамам нелепостью. Впрочем, на этот раз даже ей самой казалось, что ее поведение было нелепо. Она действительно питала отвращение к комплиментам и – сказала однажды с досадою Филиппу, что решительно не понимает, почему непринято отпускать пошлые комплименты почтенным старикам, как и молодым красавицам. При всем том дурно принять такой общепринятый поступок и то от незнакомца, как мистер Стивен, было крайне неблагоразумно с ее стороны, и потому, когда она осталась наедине, ей поневоле стало стыдно за себя. Ей не приходило в голову, что эта раздражительность происходила отчасти от того приятного чувства, которое она ощущала прежде, подобно тому, как одна ничтожная капля холодной воды, падающая на нас в то время, когда мы только начинаем согреваться, когда какая-то приятная теплота распространяется по всему телу, кажется нам чем-то крайне неприятным.

Стивен был слишком хорошо воспитан, чтоб не постичь, что предыдущий разговор мог быть неприятен, и тотчас же обратил его на предметы безличные, спросив Люси, когда откроется базар и позволит ей обратить свои взоры на предметы, более достойные, чем шерстяные цветы, которые она вертела между пальцами.

– В будущем месяце, я полагаю, – сказала Люси. – Но ведь ваши сестры более делают для него, чем я.

– Да; но они занимаются в своих комнатах, а я туда не хожу. Как я вижу, мисс Теливер, вы не разделяете общей, модной слабости к изящным рукоделиям, – сказал Стивен, заметив, что она занималась простою строчкою.

– Да, – сказала Магги: – я не знаю никакой трудной и изящной работы, кроме шитья рубашек.

– И твое простое шитье так прекрасно, – сказала Люси: – что я выпрошу у тебя несколько образчиков, чтоб представить, как нечто изящное. Твое прелестное шитье для меня загадка: ты, ведь, бывало, не любила этот род работы.

– Эта загадка очень легко разрешается, моя милая, – сказала Магги, подымая голову: – простое шитье было единственное, за которое я могла получать деньги; и потому я была поневоле принуждена делать его как можно лучше.

Как ни добра, как ни простодушна была Люси, но она не могла удержаться, чтоб не покраснеть: ей не совсем приятно было, что Стивен услышал это. – К чему было Магги говорить? Быть может, что это была гордость, гордость нищеты, которая не стыдится себя; но, как бы то ни было, будь Магги царицею кокеток, она едва ли могла придумать что-нибудь, что бы придавало ей более цены в глазах Стивена. Я не думаю, чтоб один факт ее нищеты и грубой работы произвел какое-нибудь влияние; но, в соединении с ее красотою, он придавал ей оригинальность и превосходство пред другими.

– Но я умею вязать, Люси, продолжала Магги: – может, это пригодится для вашего базара?

– Конечно, и очень пригодится. Я тебя завтра же засажу работать что-нибудь пунцовою шерстью. Но ваша сестра всего более достойна зависти, продолжала она, обращаясь к Стивену: – она умеет так искусно лепить. Теперь она делает прелестный бюст пастора Кэна, и то на память.

– Конечно, если она не забудет сделать глаза почти сходящимися, а кончики рта далеко-отстоящими друг от друга, то весь Сент-Оггс найдет сходство поразительным.

– Это очень дурно с вашей стороны, – сказала Люси: видно было, что она была огорчена этими словами. – Я не ожидала, чтоб вы могли так неуважительно говорить о пасторе Кэне.

– Я ничего не – сказал неуважительного о докторе Кэне – Боже избави! Но я не обязан уважать какой-нибудь пасквильный бюстик, изображающий его. Я полагаю, что Кэне один из лучших людей на свете. Мне дела нет до того, что он поставил высокие подсвечники на алтарь, и я бы не желал испортить хорошего расположение духа, ходя каждое воскресенье к ранней службе. Но он единственный человек из лично мне знакомых, которые имеют в себе нечто апостольское, человек, который получает восемьсот фунтов в год и довольствуется самою простою мебелью и вареною говядиною, потому что отдает нуждающимся две трети своих доходов. Также какой прекрасный поступок было взять к себе в дом бедного Грэтапа, который случайно застрелил свою мать. Он жертвует на это доброе дело столько времени, что и более досужий человек не решился бы на подобную вещь, и все для того только, чтоб не допустить несчастного впасть в меланхолию. Он всюду возит его за собою, как я вижу.

– Вот это прекрасно! – сказала Магги, которая выронила из рук работу и с живым участием слушала его слова. – Я не слыхивала, чтоб кто-нибудь делал что-либо подобное.

– И это тем более достойно удивление в Кэпе, – сказал Стивен: – что вообще его обращение всегда холодно и строго. В нем вовсе нет этой сладости.

– О! мне кажется, он, просто, совершенство! – воскликнула Люси с милым восторгом.

– Ну, в этом я уже с вами не согласен, – сказал Стивен насмешливо-серьезным тоном:

– Какой же вы можете найти в нем недостаток?

– Он англиканец.

– Что ж, мне кажется, что их воззрение справедливы, серьезно – сказала Люси.

– Это совершенно разрешает вопрос в его отвлеченном смысле, – сказал Стивен: – но не с парламентской точки зрение. Он восставил диссентеров и приверженцев высокой церкви (High church) друг против друга, и такой государственный муж, каков я, которого заслуги вскоре будут необходимы для страны, найдет весьма трудным справиться с этими раздорами, когда ему приведется представлять Сент-Оггс в парламенте.

– А вы действительно помышляете об этом? – сказала Люси с сверкавшими глазами и с восторгов, который заставил ее забыть о доводах и выгодах англиканцев.

– Решительно, как только подагра заставит мистера Лейбурна удалиться. Мой батюшка решительно этого хочет, и вы пони маете, что такие дарование, как мои при этом Стивенс выпрямился и провел рукою по голове с шутливою самонадеянностью – такие дарование, как мои, говорю, необходимо влекут за собою огромную ответственность – не так ли, мисс Теливер?

– Да, – сказала Магги, улыбаясь, но не смотря ему в лицо: – столько развязности и самонадеянности не следовало бы тратить по-пустому.

– О! я вижу, вы очень проницательны, – сказал Стивен. – Вы уже – заметили, что я очень болтлив и нагл. Неглубокомысленные люди никогда этого не замечают, верно, благодаря моим манерам.

«Она не смотрит на меня, когда я говорю о себе» думал он, пока его слушательницы хохотали. «Надобно попробовать что-нибудь другое».

Следующий вопрос был: поедет ли Люси в собрание клуба «Любителей Чтение»? Затем последовал совет выбрать «Жизнь Каупера», сочинение Соути, то есть в таком случае, если Люси не была намерена пофилософствовать и удивить сент-огсских дам выбором какой-нибудь из бриджватеровских брошюр. Разумеется, Люси пожелала узнать, какие были эти страшно-ученые книги, и так как всегда бывает очень приятно развивать умы дам рассказами о вещах, о которых она ничего не знают, то Стивен принялся за блестящий рассказ о том, что он только что прочел в букландовой брошюре. В награду за свои труды он увидел, что Магги выронила из рук работу и совершенно впилась в его увлекательный геологический рассказ; она сидела, наклонясь всем телом вперед, скрестив руки и не сводя с него глаз, точно будто он был самый старый заслуженный профессор, а она – его прелестная ученица. Он был так обворожен этим ясным, открытым взором, что забыл о присутствии Люси; а она – милый ребенок! только радовалась, что он раскрывал пред Магги свои огромные познание и что, наконец-то, они сделаются друзьями.

– Хотите, я вам принесу книгу, мисс Теливер, – сказал Стивен, чувствуя, что запас его сведений начинает истощаться. – В ней есть много картинок, которые вы, верно бы, с удовольствием посмотрели.

– О! Благодарю вас, – сказала Магги, очнувшись и краснее при этом внезапном обращении к ней лично.

– Нет, нет! – вступилась Люси, – я должна вам это запретить: как она раз примется за книжки, так ее и не оторвешь. Я хочу, чтоб она теперь ничего не делала; каталась бы в лодке, верхом, болтала – вот какие ей нужны занятия.

– А, кстати, – сказал Стивен, смотря на часы. – Поедем сегодня кататься на лодке. Теперь, с приливом, мы отлично бы доехали до Тофтона, а назад возвратились бы пешком.

Это было восхитительное предложение для Магги: уже сколько лет не каталась она в лодке! Когда она ушла надеть шляпу, Люси, оставшаяся отдать приказание слуге, воспользовалась ее отсутствием и – заметила Стивену, что Магги не имела ничего против того, чтоб видеть Филиппа, и потому очень жалко, что она отправила к нему третьего – дня письмо; но она намерена написать ему другое и пригласить его на завтра.

– Я зайду к нему завтра и подобью его придти сюда, – сказал Стивен. – Мы придем вместе вечером – не так ли? Сестры, верно, захотят видеть вашу кузину. Надобно оставить им открытое поле утром.

– О, да! пожалуйста, приведите его, – сказала Люси. – И, ведь, вы полюбите Магги – не так ли? прибавила она умоляющим голосом. – Она такое славное, благородное создание – не правда ли?

– Слишком высока, – сказал он, улыбаясь: – и немного горяча. Она не соответствует моему идеалу женщины, вы знаете…

Вам известно, что мужчины очень падки поверять дамам свои дурные мнение о их подругах-красавицах. Вот где кроется причина, почему женщины часто имеют случай знать, что они тайно не нравятся людям, которые, с виду кажутся в них страстно-влюбленными. Люси, как легко догадаться, поверила словам Стивена и решила, что Магги никогда не узнает этого; но вы, которые более проницательны и судите не по одним словам, без сомнение, догадываетесь, что Стивен направлялся к лодке, рассчитывая, что, вследствие этой поездки, Магги будет принуждена, по крайней мере, два раза подать ему руку; к тому же, мужчина, желающий показаться дамам с выгодной стороны, едва ли может найти более удобный случай, как в лодке, за веслом.

Что же, однако? разве он уже с-первого взгляда на удивительную дочь мистрис Теливер успел в нее влюбиться? Конечно, нет. О таких страстях и не слыхать в обыкновенной жизни. К тому же, он уже был влюблен, и почти помолвлен на прелестнейшем маленьком существе, какое только можно встретить за свете; но в двадцать-пять лет пальцы не каменные, чтоб быть нечувствительными к прикосновению прелестной девушки. Восхищаться красотою и желать наслаждаться ее видом совершенно-естественно и нимало не предосудительно, по крайней мере, в этом случае; к тому же, в этой девушке, в ее бедности и затруднительном положении было, действительно что-то очень интересное. Вообще, Стивен допускал, что он не любит оригинальных женщин; но в этом случае оригинальность носила совершенно-особенный характер, и лишь бы не пришлось жениться на такой женщине, всякий согласится, что она доставляет приятное разнообразие обществу.

Но желание Стивена не исполнилось; в продолжение первого получаса Магги не обращала на него внимание; она вся была занята другим: перед нею были давно знакомые берега. Она тосковала без Филиппа; он один ее любил, любил так, как она желала быть любимой; но, наконец, мерное движение весел привлекло к себе ее внимание; ей вздумалось поучиться гресть. Это разогнало ее мечтательность, и она – спросила, нельзя ли ей взять одно весло. Оказалось, что ей нужно много поучиться и это подстрекнуло ее самолюбие. Упражнение вызвало на ее лице краску и придало ей еще более охоты учиться.

– Я не удовольствуюсь прежде, чем справлюсь с обоими веслами и буду в состоянии везти вас и Люси, весело – сказала она, вставая со скамьи.

Магги была очень ветрена и выбрала очень неудачную минуту для своего замечание: она поскользнулась, но, к счастью, мистер Стивен протянул руку и удержал ее от падение.

– Надеюсь, вы не ушиблись? – сказал он, нагибаясь и глядя с участием ей в лицо.

Есть что-то очень приятное в сознании, что кто-нибудь, кто более и сильнее нас, так нежно печется, о нас. Магги еще никогда не ощущала этого.

Возвратясь домой, они застали дядю и тетку Пулет, сидевших в гостиной с мистрис Теливер, и Стивен поспешил удалиться, прося позволение придти опять вечером.

– И принесите, пожалуйста, с собою том Пурселя, который вы унесли, – сказала Люси. – Мне хочется, чтоб Магги услышала лучшие из ваших романсов.

Тетка Полет полагала, что Магги наверно получит приглашение в Парк-Гас вместе с Люси, и была поражена беспорядком, в котором находился ее туалет, беспорядком, который непременно бы урони л достоинство их семейства в глазах сент-оггских дам. Это обстоятельство, по ее мнению, требовало принятия сильных и неотлагательных мер. В последовавшем за этим совещании касательно того, какой из многочисленных, никогда не употреблявшихся предметов гардероба тетки Пулет выбрать для Магги, и Люси, и мистрис Теливер приняли очень деятельное участие. Для Магги необходимо было иметь вечерний туалет как можно поскорее; к тому же, ведь, она одинакового роста с теткою Пулет.

– Но она гораздо-шире в плечах: это очень неловко, – сказала мистрис Пулет: – а то бы она могла и без переделки надеть мое чудное черное штофное платье; а ее руки, присовокупила мистрис Пулет, поднимая полную ручку Магги: – никакие мои рукава не будут ей впору.

– Это ничего, тетушка; пошлите только, пожалуйста, нам платье, – сказала Магги.

– Я не намерена делать Магги длинных рукавов; а для обшивки у меня довольно кружьев. Ее руки будут прелестны.

– Форма маггиных рук очень хороша, – сказала мистрис Теливер. – У меня были точь-в-точь такие руки, только они не были смуглы. Я бы желала, чтоб у ней был также наш семейный цвет кожи.

– Какие глупости, тетушка! – сказала Люси, трепля по плечу мистрис Теливер. – Вы в этом ничего не пони маете. Всякий художник пришел бы в восторг от ее цвета кожи.

– Быть может, моя милая, – сказала мистрис Теливер с покорностью. – Ты должна лучше знать. Только, когда я была молода, смуглая кожа не считалась красивою у порядочных людей.

– Да, да, – сказал дядя Пулет, который внимательно следил за разговором дам, продолжая все время сосать свои лепешки. – Хотя и была песенка про «оливково-смуглую красавицу», кажется, это была безумная… безумная Кэти – наверно не помню.

– Ай, ай! – сказала Магги, смеясь, но выходя из терпение. – Я думаю, это будет конец и моей смуглой коже, если о ней будут так много говорить.

ГЛАВА III
Минута откровенности

Когда Магги в этот вечер пришла к себе в спальню, то, казалось, она вовсе не имела намерение раздеваться. Она поставила свечу на первый стол, который попался ей под-руку, и начала ходить взад и вперед по своей комнате твердым и мерным шагом, показывавшим, что она была в сильном волнении. Глаза и щеки ее имели почти лихорадочный блеск, голова ее была откинута назад, а руки скрещены, как обыкновенно у людей, сильно-озабоченных.

Разве случилось что-нибудь особенное?

Ничего, кроме таких происшествий, которые вы, вероятно, почтете в высшей степени незамечательными. Она слышала хорошую музыку, исполненную хорошим басом; но это пение провинциального аматера было таково, что ваше критическое ухо, без сомнение, далеко не было бы удовлетворено. Сверх того, она имела сознание, что на нее много смотрели исподлобья, из-под густых бровей и, притом, взглядом, который находился под влиянием спетого романса. Подобные вещи не могли бы иметь никакого заметного влияние на вполне образованную девицу, такого ума, который привык все взвешивать, наконец, на девушку, окруженную всеми наслаждениями богатства, знатности и высшего общества. Если б Магги была этой девушкой, то вы, вероятно, ничего не узнали бы о ней; в ее жизни было бы так мало треволнений, что не приходилось бы ничего описывать. Как счастливые женщины, так и счастливые народы не имеют истории.

На сильную, пылкую натуру бедной Магги, ныне в третий раз покинувшей школу со всеми ее мелкими обязанностями, шумом и гамом, эти, по-видимому, пошлые причины действовали так, что возбуждали ее воображение непонятным для нее самой образом. Не то, чтоб она сознательно думала о мистере Стивене Гесте, или останавливалась на мысли, что он восторженно глядел на нее – нет, она скорее смутно чувствовала в себе целый мир любви, красоты и восхищение, возникшего из неопределенных и перепутанных между собою образов, из всего романического и поэтического, о которых она когда-либо читала, или которые составила в своем собственном воображении в минуты мечтании. Она мысленно перенеслась к тому времени, когда отказывала себе во всем и думала, что все ее стремление, все порывы были подавлены; но это состояние души ее, казалось, невозвратно изменилось, и ей тяжело было самое воспоминание о нем. Никакими молитвами, никакими усилиями не могла она теперь снова достигнуть этого искусственного мира и спокойствия; ее жизненная борьба, казалось, не могла быть разрешена столь-легким самоотвержением еще на пороге юности. Музыка еще звучала в ее ушах, музыка Перселя с ее дикой страстью, и она не могла остановиться на воспоминании о своем одиноком, грустном прошедшем. Она снова была в своем обширном воздушном мире, когда услышала слабый стук в двери: разумеется, то была ее кузина, которая вошла в широкой белой ночной кофте.

– Что это, Магги, шалунья, ты еще не начала раздеваться? – сказала Люси с удивлением. – Я обещала не приходить болтать с тобой, полагая, что ты устала. Вместо того, ты, кажется, как будто сейчас собираешься на бал. Ну-ка, изволь надевать свою кофту и расплетать волосы.

– Да и ты недалеко от меня ушла, – отвечала Магги, поспешно доставая свою собственную розовую бумажную кофту и глядя на люсины русые волосы, зачесанные назад и вившиеся в беспорядке.

– О! мне немного остается дела. Я сяду и буду говорить с тобой, пока не увижу, что ты в самом деле готова лечь в постель.

Пока Магги стоя расплетала свои волосы, Люси села возле ее туалета, следя за ней глазами полными любви, и наклони в несколько голову на сторону, как хорошенькая болонка. Если вам покажется невероятным, что две молодая девушки при таких обстоятельствах могли завести откровенный, задушевный разговор, то я попрошу вас припомнить, что в человеческой жизни бывает много таких случаев, которые составляют исключение.

– Не правда ли, музыка доставила тебе истинное наслаждение сегодня; вечером, Магги?

– О, – да! и вот почему я и не чувствую никакого расположение ко сну. Мне кажется, что если б я всегда вдоволь, наслаждалась музыкой, то не имела бы никаких других материальных нужд. Она как будто придает силу моим членам и мысли моему мозгу. Жизнь моя идет как-то так легко с помощью музыки! В другое же время иногда как будто чувствуешь, что несешь на себе какое-то бремя.

– А у Стивена прекрасный голос – не правда ли?

– Ну, об этом, пожалуй, что мы ни та, ни другая неспособны судить, – сказала Магги, смеясь, и села, откинув назад свои длинные волосы: – ты потому, что небеспристрастна, а я потому, что по мне всякая шарманка превосходна.

– Но скажи мне, что ты о нем думаешь; но скажи всю правду: хорошее и дурное?

– О, я нахожу, что ты должна бы несколько унизить его. Влюбленный не должен быть такой непринужденный и самоуверенный; он должен быть гораздо робче.

– Какой вздор, Магги! как будто кто-нибудь может дрожать передо мной! Я вижу, что ты считаешь его самонадеянным; но все же он тебе нравится – не правда ли?

– Нравится ли? Да. Мне не приходилось видеть слишком много приятных людей, чтоб мне было трудно угодить. К тому же, как может мне не нравиться человек, обещавший составить твое счастье, милое дитя? И Магги ущипнула Люси за ее подбородок с ямочкой.

– Завтра вечером ты услышишь еще более музыки, – сказала Люси, радуясь тому заранее: – потому что Стивен приведет с собою Филиппа Уокима.

– О Люси! я не могу его видеть! – сказала Магги побледнев: – по крайней мере я не могу его видеть без разрешение Тома.

– Неужели Том такой тиран? – спросила Люси с удивлением. – Я возьму ответственность на себя и скажу ему, что это я виновата.

– Но, милая, – сказала Магги, колеблясь: – я торжественно обещала Тому, перед смертью батюшки, не говорить с Филиппом без его ведома и согласия. И я боюсь заговорить с Томом об. этом предмете, чтоб снова не начать с ним ссоры.

– Я никогда ничего не видывала столь странного и несправедливого. Какое зло мог вам сделать бедный Филипп? Могу ли я поговорить об этом с Томом?

– О нет! пожалуйста, лучше не делай этого, милая, – сказала Магги. – Я завтра сама пойду к нему и скажу, что ты намерена пригласить Филиппа. Я уже прежде хотела просить его, чтоб он снял с меня данное много обещание, но не имела духу заговорить то б этом.

Они обе помолчали несколько минут; наконец Люси – сказала:

– Магги, у тебя есть от меня тайны, между тем, как я ничего не скрываю от тебя.

Магги, в раздумье поглядела в сторону; потом она обернулась к Люси и – сказала: – Я готова рассказать тебе все о Филиппе, но, Люси, ты никому не должна показывать, что ты это знаешь, в особенности же, самому Филиппу или Стивену Гесту.

Рассказ был длинен, потому что Магги до-тех-пор еще не испытывала облегчение высказаться; она дотоле ничего не говорила Люси о своей внутренней жизни; и теперь эта милая головка, наклоненная к ней с участием, и эта маленькая рука, пожимающая ее руку – все это побуждало ее говорить. Только по двум предметам она не была откровенна. Она не вполне вы– сказала, что у нее накипело против Тома, за оскорбление, нанесенные им Филиппу; воспоминание о них так раздражало ее, что она хотела, чтоб никто не знал о них, как ради Тома, так и ради Филиппа.

Кроме того, она не – сказала Люси ничего о последней сцене между ее отцом и Уокимом, хотя она чувствовала, что эта сцена становилась навсегда новою преградой между нею и Филиппом. Она – сказала только, что начинает находить справедливым мнение Тома, что любовь и брак между ними невозможны, вследствие отношений между их семействами. Без сомнение, отец Филиппа никогда не дал бы своего согласия.

– Вот тебе, Люси, вся моя история, заключила Магги, улыбаясь, но со слезами на глазах.

– Ты видишь, что я как сэр Андрю Эг-Тик, я тоже некогда была любима.

– А, теперь я, пони маю каким-образам ты знаешь Шекспира и проч. и вообще научилась так многому с тех пор, как вышла из школы; это до-сил-пор мне всегда казалось колдовством, равно как все, что до тебя касается, – сказала Люси.

Она на время, в раздумье, опустила глаза и потом прибавила, глядя на Маги:

– Это очень хорошо с твоей стороны, что ты любишь Филиппа; я думала, что такое счастье никогда не выпадет на его долю. По моему мнению, ты не должна изменять ему. Теперь могут существовать некоторые препятствия, но со временем они могут исчезнуть.

Магги покачала головой.

– Да, да, – сказала Люси: – я не могу не надеяться, что оно будет так. В этом есть, что-то романическое, выходящее из ряда обыкновенного, как должно быть все, что с тобой случается. И Филипп будет обожать тебя, как любят мужья лишь в волшебных сказках. О! я расшевелю свой мозг и придумаю какой-нибудь план, который привел бы все в порядок так, чтоб ты вышла замуж за Филиппа, между тем, как я выйду за кого-то другого. Не правда ли это был бы хороший конец всем испытанием моей бедной Магги?

Магги старалась улыбнуться, но вздрогнула, как будто она неожиданно почувствовала дрожь.

– Ах, милая! тебе холодно, – сказала Люси. – Тебе пора лечь, и мне тоже. Я не смею посмотреть, который час.

Они поцеловались, и Люси ушла, унося с собой тайну, имевшую сильное влияние на ее последующие впечатление. Магги была совершенно-искренна; она никогда не умела быть чистосердечною вполовину. Но признание нередко действуют ослепительно, даже когда они бывают искренни.