Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 40 страниц)

– Он нездоров и просил меня заменить его.

– Люси уехала в Линдум, – сказала Магги, поспешно снимая шляпку дрожащими пальцами. – Мы не должны ехать.

– Хорошо, – сказал Стивен в раздумье, облокотясь на спинку кресла и глядя на нее: – так мы останемся здесь.

Он смотрел ей в глаза, в ее глаза, глубокие, как темная ночь, и полные любви. Магги сидела совершенно неподвижно несколько мгновений, быть может, несколько, минут, пока бессильная дрожь ее оставила и заменилась ярким румянцем на щеках.

– Человек дожидается; он взял подушки, – сказала она: – потрудитесь ли вы сказать ему?

– Сказать? что? – сказал Стивен почти шепотом.

Теперь он глядел на ее губы.

Магги молчала.

– Пойдемте, прошептал Стивен умоляющим голосом. Он привстал и взял ее руку, чтоб помочь ей подняться. – Нам недолго быть вместе.

Они пошли. Магги чувствовала, как ее провели в саду между розанами, как нежная, твердая рука помогла ей взойти в лодку, как ей подложили подушку под ноги и прикрыли их шалью, как для нее открыли зонтик (который она позабыла) – все это делалось, каким-то сильнейшим, посторонним влиянием, без участия ее собственной воли, как случается после сильного тонического лекарства, когда мы ощущаем внутри себя, кроме своей, какую-то другую, постороннюю волю; более Магги ничего не чувствовала. Память ее бездействовала.

Они быстро понеслись по воде; их увлекало уходившим отливом; Стивен помогал веслами. Быстро промчались они мимо деревьев и домов Тофтона, и поплыли между полями и лугами, освещенными солнцем и полными веселья, не знавшего, подобно им радости, грядущего раскаяние. Веяние молодого, свежего дня, чудно-мерные удары весел, отрывистая песня мимолетной птички, будто: отголосок ликующей природы, счастливое уединение вдвоем, когда глубоким страстным взорам ненужно избегать друг друга – вот что составляло блаженство для обоих, и в течение первого часа исключало все остальное из их мыслей. Только изредка вырывались у Стивена тихие, подавленные восклицание любви, пока он лениво, почти машинально двигал веслами. Да и что слова, как не проводники мысли? а мыслям не было места в той волшебной среде, в которой они плыли – они жили прошедшим и будущим. Магги видела лишь бессознательно, как берега мелькали мимо и деревья уносились вслед за ними: она знала, что их было несколько до Лукрета, где обыкновенно останавливались, чтоб возвратиться пешком. Она была так рассеяна, что легко могла пропустить известные признаки, попадавшиеся на пути.

Наконец Стивен, который греб все медленнее и медленнее, вовсе перестал грести, сложил весла, скрестил руки и устремил глаза на воду, будто наблюдая за быстротою, с какою лодка уносилась без его содействия. Эта внезапная перемена заставила Магги очнуться. Она взглянула на далеко-расстилавшиеся поля, на близлежащие берега: они были ей совершенно чужды. Магги ужасно испугалась.

– О! неужели мы проехали Лукрет, где мы хотели пристать? – воскликнула она, оглядываясь назад, чтоб посмотреть, не в виду ли еще место.

Но ни одной деревни не было видно. Она снова обратилась к Стивену с испуганным, пытливым взором.

Тот продолжал следить за водою и проговорил странным, бессознательным голодом:

– Да, давно.

– О! что мне делать? – воскликнула Магги в ужасе. – Мы целыми часами не воротимся домой. А Люси… о, Боже!

Она сложила руки и зарыдала, как испуганный ребенок; она ни о чем более не думала, как о встрече с Люси, о ее взгляде, исполненном удивление, сомнение быть может, и заслуженного укора.

Стивен пересел поближе к ней и нежно опустил ее сложенные руки.

– Магги, – сказал он тихим, решительным голосом: – не воротимся более домой до-тех-пор, пока никто не в состоянии будет нас разлучить, пока мы женимся.

Небывалый голос, странные слова, остановили рыдание Магги; она затихла совершенно, удивленная до крайности, будто Стивен нашел средство переменить все бывшее, уничтожить несчастные факты.

– Взгляните, Магги, как все случилось помимо нашей воли, без всякого старание с нашей стороны. Мы никогда и не надеялись быть снова наедине, все это устроили другие. Посмотрите, как нас уносит течением, прочь от тех неестественных уз, которыми мы себя связывали, и связывали напрасно: оно снесет нас до Торби, там мы можем пристать, достать карету и поспешить в Йорк, а оттуда в Шотландию, не останавливаясь ни на минуту, пока мы не будем связаны узами, которые только смерть может расторгнуть. Это единственное наше спасение, единственное средство выйти из настоящего, запутанного положение. Все к тому само собою клонится. Мы ничего не замышляли наперед, ни о чем не старались сами.

Стивен говорил с глубоким убеждением. Магги слушала, переходя от удивление к желанию верить тому, что действительно течение их уносит, что она может плыть вниз по быстрой, безмолвной реке, оставив в стороне всякую борьбу с собой и с обстоятельствами. Но сквозь вкрадчиво-усыплявшее влияние этой мысли проглянула вдруг страшная тень прежних размышлений, и внезапное опасение, чтоб не настали снова минуты самозабвение, вызвало в ней чувство ожесточенного сопротивления Стивену.

– Пустите меня! – сказала она взволнованным голосом, бросив на него негодующий взгляд и стараясь освободить руки, – Вы хотели лишить меня всякого выбора; вы знали, что слишком далеко проехали, вы осмелились воспользоваться моим рассеянием. Так поступать недостойно.

Оскорбленный этим упреком, Стивен пустил ее руки, возвратился на прежнее место и сложил руки с каким-то отчаянием, вызванным затруднительностью положение после слов Магги. Она, не согласна ехать далее; ему оставалось только проклинать себя за скверное положение, в какое он ее поставил. Но всего невыносимая для него было слышать подобный упрек: мысль, что она подозревает его в недостойном поступке, была для него несноснее самой разлуки. Наконец он произнес с сдержанною яростью:

– Я сам не – заметил, что мы минули Лукрет, пока мы не достигли следующей деревни; тогда мне пришла в голову мысль плыть с вами далее. Я не могу ее оправдывать: я должен был предупредить вас. Вы можете после этого меня ненавидеть, презирать, так как вы не любите меня довольно, чтоб равнодушно смотреть на все остальное, как я вас люблю. Если вы хотите, я пристану и постараюсь выпустить вас на берег. Люси я скажу, что я сумасшедший, что вы меня ненавидите – и вы отделяетесь от меня на веки. Никто вас не осудит, потому что я непростительно с рами обошелся.

Магги была поражена: для нее легче было противостоять всем прежним доводам Стивена, чем этой картине его унижение и страдание, тогда как она будет оправдана; легче даже было выдержать нежные взгляды его, нежели гневно страдальческий взор, который ставил, казалось, непреодолимую преграду между ним и ею. Он привел чувства ее в такое настроение, при которых все, в чем упрекала ее совесть, казалось ей плодом одного самолюбия. Негодование исчезло в ее глазах и взоры ее выражали только кроткую боязнь. Она упрекнула его в том, что он ненамеренно вовлек ее в беду: она сама такая слабая и легкомысленная.

– Будто я за вас буду чувствовать точно также, как за себя, – сказала она с другого рода упреком – с упреком любви.

Стивен почувствовал смягчение в ее голосе и взгляде; небеса будто снова разверзались перед ним. Он приблизился к ней, взял ее руку и сел молча, облокотясь на борт. Он боялся выговорить слово, боялся сделать движение, чтоб не вызвать нового упрека, или отказа с ее стороны. Жизнь зависела от ее согласия: без него все остальное – смутное, безнадежное, томительное горе. Они долго плыли таким образом, отдыхая оба в этом отрадном молчании и не желая нарушить своего блаженства новым несогласием. Между тем тучи покрывали небо, и ветерок, сперва легкий, становился все сильней и сильней; погода совершенно изменилась.

– Вы простудитесь, Магги; позвольте покрыть вам плечи шалью. Привстаньте на минутку, душа моя.

Магги исполнила его просьбу. Ей казалось таким неизъяснимым счастьем, чтоб за нее думал и решал другой. Она снова села на свое место, а Стивен взялся торопливо за весла, чтоб быть в Торби как можно раньше. Магги казалось, что она не – сказала и не сделала ничего решительного. Всегда уступка сознается менее резко, чем сопротивление: это почти сонное состояние мысли, поглощение нашей личности чужою. Все убаюкивало ее чувства: сонное движение лодки, длившееся целые четыре часа, и, вследствие того, некоторая усталость и изнурение, отвращение усталых чувств ее от неисполнимой высадки из лодки и прогулки пешком целыми милями по неизвестному пути – все это подчиняло ее непонятно-сильному влиянию Стивена, так что мысль расстаться с ним, оскорбить его, будто прикосновение раскаленного орудия пытки, уничтожила в ней всякую решимость. Наконец, настоящее блаженство быть с ним вместе поглощало остаток ее нравственных сил.

Стивен вскоре – заметил судно, плывшее за ними. Несколько кораблей, в том числе и медпортский пароход, обогнали их с утренним отливом; но в течение последнего часа они не видали ни одной барки. Стивен все более и более внимательно всматривался в подходившее судно, как будто новая мысль пришла ему в голову; наконец, он взглянул на Магги в нерешительности.

– Магги, милая! – сказал он: – если судно идет в Медпорт, или другую гавань северного берега, то самое выгодное для нас было бы постараться попасть на него. Вы устали, скоро может пойти дождь, и в таком случае, плыть до Торби в нашей лодке было бы очень неприятно. Хотя это только торговое судно, но я уверен, что на нем вам будет гораздо покойнее, чем здесь, в лодке; мы возьмем с собой подушки – это, право, самый лучший план. Они очень рады будут взять нас к себе: у меня денег с собой вдоволь, так что мы можем хорошо заплатить им.

Маггино сердце начало биться прежним опасением при этом новом предложении, но она молчала. Один исход был так же труден, как и другой.

Стивен окликнул судно, когда оно с ними поравнялось. Шкипер сообщил ему, что судно голландское и идет в Медпорт, где с попутным ветром будет менее через два дня.

– Мы слишком далеко заехали на лодке, – сказал Стивен. – Я было старался добраться до Торби, но теперь опасаюсь за погоду; к тому ж, дама эта, моя жена, истощена от усталости и голода. Возьмите нас с собой, если можно, а лодку подвяжите сзади. Я вам хорошо заплачу.

Магги, теперь в самом деле дрожа от страха, была взята на судно, где и послужила предметом удивление и восхищение для любовавшихся голландцев. Шкипер опасался, что леди будет очень невесело на его корабле, вовсе неприготовленном к такой чести, где не было каюты шире куриной клетки; по крайней мере, у них была голландская чистота, заменявшая многие другие неудобства. Подушки из лодки были с возможною скоростью постланы на палубе, в виде постели, для Магги. Но для нее достаточно было сначала той перемены, что она могла гулять по палубе, опираясь на его руку и поддерживаемая его силою; потом, подкрепив себя пищею, она легла отдыхать от дневной усталости на разостланные подушки, с убеждением, что теперь, в настоящую минуту, ей невозможно изменить своего положение. Во всяком случае, надобно ждать до-завтра. Стивен сидел рядом с нею, держа руки ее в своих; они могли говорить только шепотом и изредка бросать друг на друга нежные взгляды, потому что им не скоро удалось насытить любопытство пятерых матросов, находившихся на судне, до такой степени, чтоб также мало обращать на себя внимание моряков, как все прочие предметы, менее отдаленные, чем горизонт. Но Стивен блаженствовал, торжествовал. Все остальное удалялось на дальний план при мысли, что Магги будет его. Теперь шаг сделан; он мучился долго в сомнении; он боролся с одолевавшим его чувством; он долго не решался, но теперь уже не было места раскаянию. Он бормотал отрывистые слова про свое счастье; про обожание, про блаженство жить вместе; он твердил ей, что она исполнит счастьем всякую минуту его жизни; что для него будет дороже всего исполнять ее желание, что ради нее все ему легко снести, кроме разлуки с нею; он ее на веки; все его будет принадлежать ей, а иначе потеряет для него всю цену. Подобные слова, произнесенные тихим, прерывавшимся голосом, голосом, впервые возбудившим молодые страсти, может не подействовать только издали на опытный рассудок. Для бедной же Магги слова эти звучали очень близко; они казались ей сладким нектаром, приложенным к жаждущим устам – значит, жизнь должна быть для смертных и здесь, на земле, жизнь не тяжкая и скорбная, где привязанность не обращается в самопожертвование. Страстные, слова Стивена представили ярче, чем когда-либо, ее воображению картину подобной жизни; и волшебное видение исключило на время всякую действительность, все, кроме солнечных лучей, которые к вечеру пробились сквозь тучи и, отражаясь в воде, будто усиливали свет и без того яркой картины будущего блаженства, все, кроме руки, жавшей ее ручку, кроме нежного голоса, шептавшего ей о любви, кроме пары глаз, глядевших на нее задумчиво-страстно.

Однако дождю не суждено было идти в тот вечер; тучи снова унеслись к горизонту, образуя багровую стену и алые островки той волшебной страны, видимой при закате, где сторожит вечерняя звезда. Магги пришлось спать всю ночь на палубе; что было гораздо лучше, чем идти в каюту. Чтоб прикрыть ее от холода, употребили все, что, только нашлось теплого на корабле. Было еще рано, когда дневная усталость навеяла неясное желание совершенного покоя, Магги склонила голову, глядя на последний отблеск бледневшего запада, где только сторож золотой горел все ярче и ярче. Потом она взглянула на Стивена, который все еще сидел подле, нагнувшись над нею. Но сквозь все сладостные видение минувших часов, которые протекли как милый сон, без всякого деятельного участия с ее стороны, проглядывало смутное сознание, что настоящее положение ее только минутное и что с завтрашним днем воротится прежняя жизнь лишений и борьбы; что настоящее блаженство есть только забытье, за которое она горько поплатится при пробуждении. Но она уже ничего не сознавала ясно: милый сон еще продолжался и сладостные видение бледнели и исчезали одно за другим, как оттенки волшебной страны заката.

ГЛАВА XIV
Пробуждение

Когда Магги уснула, Стивен, усталый от не привычки много грести и также от внутренней борьбы, долго еще ходил взад и вперед по палубе. Он не обращал внимания ни на воду, ни на звезды, а бесчувственно куря сигару, жил весь в будущем. Наконец далеко за полночь усталость одержала верх над душевным волнением и он прилег у ног Магги.

Магги уснула часов в девять и спала уже добрых шесть часов; прежде чем начало рассветать. Она проснулась испуганная от страшного сна, ей приснившегося. Ей снилось, что она едет в лодке со Стивеном и было темно. Вдруг в темноте блеснуло что-то, как звезда, и приближалось все ближе и ближе. И вот, она видит, что Мадонна едет в лодке. Они поравнялись и что ж? Мадонна была – Люси, а гребец – Филипп… нет не Филипп, а брат ее, Том. И проехал он мимо, не посмотрев на нее; она вскочила, протянула к нему руки, хотела кричать, но вот лодка перевернулась и они начали тонуть; но вдруг ей кажется, что она проснулась от ужасного сна, и опять она ребенок, сидит в их старой гостиной и Том на нее не сердится. В этом приятном чувстве пробуждение в прежнюю жизнь она действительно проснулась. Плеск волн, шум шагов на палубе и чудное звездное небо – вот что приветствовало ее пробуждение. С минуту она не могла придти в себя, не могла различать, было ли это наяву, или во сне; но вскоре страшная истина представилась ей во всей своей наготе. Стивена не было около нее, она была одна с своими мыслями. Невозвратимое зло, долженствовавшее омрачить всю ее жизнь, уже было сделано. Она отравила жизнь людей, связанных с нею узами любви и доверия. В какие-нибудь две недели чувство, ею овладевшее, довело ее до греха, который она более всего ненавидела – до постыдной неверности и жестокого себялюбия. Она расторгла узы, придававшие смысл ее долгу, и поставила себя вне всякого закона, повинуясь одному только голосу страсти. И куда это ее приведет? Куда оно уж ее привело? Она – сказала когда-то, что лучше согласиться умереть, чем поддаться такому искушению. Она чувствовала это и теперь, теперь, когда уже последствия такого падение предупредили самое окончание внешнего факта. По крайней мере, она вынесла ту пользу из стольких лет стремлений к высокому и прекрасному, что теперь ее душа, хотя и обольщенная и обманутая, никак не соглашалась добровольно избрать низший путь. И притом, что избрать? О, Боже! это был не выбор стези счастья и веселья – нет, то был путь сознательного жестокосердия и ожесточение; ибо могла ли она когда-нибудь изгнать из своих мыслей изображение Филиппа и Люси с их убитыми надеждами и верованиями? Ее жизнь со Стивеном не могла иметь никакого священного характера; она должна была на веки погибать и блуждать в неизвестности, ведомая одними непостоянными побуждениями. Она вышла теперь из той колеи жизни, на которую когда-то уже давно вступила с таким жаром и которой держалась с такою верностью. Тогда она отказалась от всех радостей и удовольствий, прежде чем она узнала их, прежде чем они ей представились. Филипп был прав, когда говорил, что она не пони мала, что такое самоотречение. Она думала, что это какое-то спокойное, восторженное состояние души; теперь она увидела самоотречение лицом к лицу, эту терпеливую силу, имеющую ключ жизни и увенчанную терновым венцом. Если б она только могла воротить невозвратимый вчерашний день, хоть ценою бесчисленного числа лет внутренних, безмолвных страданий, она бы преклонила колени и приняла бы этот крест с сознанием душевного покоя.

Рассветало; на востоке небо покрывалось пурпуровым светом восходившего солнца, а бедная Магги все еще была в объятиях прошедшего. Воспоминание о прошедшей жизни овладело ею с такой силой, как только возможно в те минуты, когда последний луч спасение не исчез. Она теперь видела Стивена, спавшего на палубе, и этот один вид возбудил в душе ее целую бурю, разразившуюся долго-сдержанными рыданиями. Самою горькою для нее мыслью, возбуждавшею более всего внутренний вопль о помощи, было то, что оно будет больно Стивену. Но страх, что она не выдержит и опять ее совесть будет усыплена превозмог все. Она боялась, чтоб энергия в ней не родилась тогда только, когда будет уже поздно. Поздно! Уж было поздно, быть может, для всего; одно только было возможно: отшатнуться от последней ступени низости и не вкусить сладости, купленной ценою чужих терзаний. Солнце взошло и Магги вскочила с места, сознавая, что настал день борьбы. На глазах ее были еще слезы. Накинув на голову шаль, она сидела тихо и смотрела на солнце, блиставшее теперь во всем своем величии. Стивена что-то разбудило; он встал с своего жесткого ложа и сел около Магги. В первом же взгляде, которым они поменялись, он, как бы по инстинкту, понял, что грозит что-то недоброе его страстной любви. Он ужасно боялся, чтоб; Магги не начала сопротивляться, и страшился одной мысли, что он ее не переломит. Совесть его громко говорила, что он вчера предательски лишил ее свободы действия: в нем было слишком много природного благородства, чтоб не чувствовать, что если она будет сопротивляться, то его вчерашний поступок сделается презрительным и она будет иметь право его упрекать. Но Магги не сознавала этого права; она чувствовала какую-то роковую слабость, какую-то нежность, рождавшуюся при мысли, что необходимо нанести душевную рану. Она позволила ему сесть около себя и взять ее руку; она даже улыбнулась ему, но грустной улыбкой; она не могла сказать ему ничего горького до самой минуты прощание; и так они выпили вместе кофе, ходили взад и вперед по палубе. Наконец капитан объявил им, что они будут в Медпорте часам к пяти. Известие это им обоим было тягостно. Стивен чувствовал какой-то неопределенный страх, но надеялся, что он чрез несколько часов совершенно рассеется. Магги, напротив, сознавала в себе непреложную решимость, в которой она безмолвно, но настойчиво старалась укрепиться. Стивен беспрестанно выражал свое беспокойство о той усталости и недостатке в комфорте, которые Магги должна была ощущать; при этом он прибавлял, что вот скоро они выйдут на берег и ей будет покойнее ехать в экипаже. Этими последними предположениями, высказанными вслух, он хотел уверить самого себя, что все сбудется, как он устроил. Долго Магги довольствовалась одними уверениями, что она хорошо спала, что ей вовсе не было неприятно это путешествие на судне, ведь, они же не ехали по морю, и только было немножко не так весело, как кататься в лодочке на Флосе. Но сдерживаемая, непреложная решимость непременно выразилась в блеске глаз, и Стивен все более и более беспокоился, чувствуя, что Магги уж более не играет пассивной роли. Он жаждал говорить, но не смел, о их будущей свадьбе, о том, куда они поедут, что будут делать, как напишут отцу о всем случившемся. Он горел желанием уверить себя в ее согласии. Но каждый раз, когда взглядывал на нее, его все более и более пугала тихая грусть, светившаяся в ее глазах.

– Вот и Медпорт, – сказал он, наконец. – Теперь, дорогая моя, прибавил он, повернувшись к ней: – худшая часть нашего странствия миновалась. Раз, на земле мы можем ехать гораздо скорее. Часа через полтора уж мы будем вместе катиться в коляске, и это покажется вам отдыхом после такой усталости.

Магги чувствовала, что настало время говорить. Теперь было нехорошо молчать и тем как бы соглашаться с ним. Она – сказала тихо, почти вполголоса, точно так же, как и он говорил, но решительно и прямо:

– Нет, чрез полтора часа мы вместе не будем, мы уже тогда расстанемся.

Стивен побагровел.

– Нет, – сказал он: – мы не расстанемся. Я скорее умру.

Он этого ожидал. Борьба была неминуема; но ни один из них не смел сказать более ни одного слова. Они молча сели в лодку и поехали к берегу. На пристани была большая толпа зевак и пассажиров, дожидавшихся отплытия парохода в Сент-Оггс. Магги казалось, что когда она торопливо пробиралась сквозь эту толпу, опираясь на руку Стивена, кто-то к ней подошел из группы пассажиров, как бы желая с ней говорить; но Стивен увлек ее далее и она забыла все на свете, кроме предстоявшую ей борьбу.

Первый попавшийся носильщик проводил их в ближнюю гостиницу. Проходя по двору, Стивен приказал закладывать почтовую коляску. Магги не обратила внимание на его слова, а только – сказала:

– Попросите их дать нам отдельную комнату.

Пойдя в комнату, Магги не села, а Стивен с страшной решимостью подошел к двери и хотел позвонить, но Магги предупредила его и тихо, но твердо – сказала:

– Стивен, я не еду. Мы должны здесь расстаться.

– Магги, воскликнул он, поспешно повертываясь к ней, и чувствуя, что пытка его начинается: – вы хотите меня убить? И какая теперь польза в этом? Дело уже сделано, его не воротишь.

– Нет, оно еще не сделано, – сказала Магги. – Сделано уже слишком много, но не все; и то, что уже сделано нами – увы! никогда не удастся загладить. Но я далее не пойду ни на шагу. Не пытайтесь опять меня уговорить. Ведь, вчера я была увлечена против моей воли.

Что ему было делать? Он не смел подойти к ней; ее гнев мог разразиться и тем восстановить еще новую преграду между ними. Он ходил взад и вперед в безумном волнении.

– Магги! – сказал он, наконец, остановившись против нее и в голосе его звучала мольба несчастного, страстного человека. – Магги! пожалейте меня… выслушайте меня… простите меня. Я буду вам повиноваться во всем, ничего не сделаю без вашего согласия, но не губите нашу жизнь на веки безрассудной злобой, не могущей принести пользы никому, а только родить горе и зло. Сядьте, дорогая моя, Магги, подождите, подумайте. Не обходитесь со мной, как будто вы мне не доверяете.

Он затронул самую чувствительную струну Магги, но она уже твердо решилась перенести все страдание.

– Мы не должны ждать, – сказала она тихо, но ясно: – мы должны сейчас же расстаться.

– Мы не можем расстаться, Магги! – воскликнул Стивен, с увлечением. – Я не могу этого перенести! И что за польза вам терзать меня? Ведь, дело сделано, что б оно там ни было. Разве вы кому-нибудь поможете тем, что сведете меня с ума?

– Я никогда даже ради вас не начну новой жизни, добровольным согласием утвердив то, что не должно было случиться. То, что я вам говорила в Басесте, то я чувствую и теперь: я скорее согласилась бы умереть, чем поддаться такому искушению. Гораздо было бы лучше, если б мы тогда расстались навек. Но теперь мы должны расстаться.

– Мы не расстанемся, – разразился страстно Стивен. Он инстинктивно прислонился спиной к двери, забывая все, что он говорил за несколько минут. – Я не хочу этого терпеть. Вы делаете меня просто безумным и я не отвечаю более за себя.

Магги вздрогнула. Она чувствовала, что нельзя будет расстаться вдруг. Ей теперь нужно было затронуть благородную струну Стивена; она должна была вынести труднейшее испытание, чем поспешное бегство в минуту увлечение. Она села. Стивен, следя за всеми ее движениями, с каким-то отчаянием, тихо подошел к ней, сел рядом и с жаром схватил ее руку. Сердце ее билось, как сердце испуганной птички, но эта решительная оппозиция придавала ей еще более силы. Она чувствовала, что решимость ее крепнет каждую минуту.

– Вспомните, что вы чувствовали несколько недель назад, начала она: – вспомните, что мы оба чувствовали, что мы связаны священными узами с другими и не должны победить в нас те чувства, которые могут заставить нас изменить нашему долгу. Мы изменили нашей решимости, но и теперь долг наш тот же самый и нарушить его также грешно.

– Нет, – сказал Стивен: – мы доказали, что невозможно было оставаться верными нашей решимости. Мы доказали, что чувство, которое нас заставляет стремиться друг к другу, слишком сильно, чтоб его победить. Естественный закон выше всех законов; мы не виноваты, что он причиняет страдание некоторым людям.

– Нет, Стивен, я уверена, что мы делаем нехорошо. Я думала много об этом и вижу, что если б мы так рассуждали, то мы бы оправдали всякую измену, жестокость и нарушение самых священных уз. Если прошедшее не должно нас связывать, то что ж тогда долг? Не было бы тогда закона, кроме минутного побуждения страсти.

– Но есть узы, которые нельзя сохранить одной решимостью не разрывать их, – сказал Стивен, вставая и ходя взад и вперед по комнате. – Что значит внешняя верность? Разве они нас поблагодарили бы за пустую верность, без любви?

Магги не отвечала. Она переносила и внешнюю и внутреннюю борьбу. Наконец она начала говорить; с одушевлением отстаивала она свое убеждение, хотя и прямо противоположное их взаимным чувствам.

– Это кажется бесспорным и справедливым с первого взгляда, но, поближе посмотрев на дело, я уверилась, что это несправедливо, нехорошо и грешно. Верность и постоянство, ведь, не значат делать только то, что легко и приятно. Они означают стремление от всего, что может нарушить доверие к нам и возбудить страдание в тех, которые поставлены жизнью в зависимости от нас. Если б мы… если б я была лучше, благороднее, то я бы чувствовала эти обязанности постоянно; они бы вечно жили в моей душе, так, как теперь в те минуты, когда совесть у меня пробуждается, и тогда противоположное чувство никогда бы не развилось во мне. Я бы тогда молилась ревностно о помощи свыше и отвернулась бы от этого с ужасом, как отвертываются от какой-нибудь страшной опасности. Я не вижу себе извинение. Я бы никогда не нарушила своих обязанностей против Люси и Филиппа, если б я не была слаба, себялюбива и жестокосерда, и не думала бы о их предстоящих истязаниях без боли, которая бы уничтожила всякое искушение. О, что теперь чувствует Люси? Она верила мне… она любила меня… она была всегда так добра ко мне. Подумайте о ней…

Магги, задыхаясь от волнения, замолчала.

– Я не могу о ней думать, – сказал Стивен, топая ногою, как бы от боли. – Я не могу ни о ком думать, как только о вас, Магги. Вы требуете от человека невозможного. Я чувствовал это, однажды, но теперь я не могу воротиться к этому чувству. И какая вам польза думать об этом, разве только мучить меня? Вы не можете теперь спасти их от терзания; вы можете только кинуть меня и отравить, уничтожить мою жизнь. И если б даже мы могли воротиться к старому и выполнить наши обязательства… если б это было возможно… то это было бы ужасно, ненавистно… как думать, что вы будете женою Филиппа, женою человека, которого вы не любите. Нет, мы спасены от страшной ошибки.

Магги покраснела и не могла отвечать. Стивен заметил это. Он опять сел подле нее, взял за руку и смотрел на нее с страстной мольбою.

– Магги, дорогая Магги! если вы меня любите, то вы моя. Кто может иметь на вас более прав, чем я? Моя жизнь вся в вашей любви ко мне. Нет ничего в прошедшем, что могло бы уничтожить наши права друг на друга. Мы в первый раз оба полюбили всем сердцем и душой.

Магги молчала и смотрела вниз. Стивен начинал надеяться, что он восторжествует. Но она подняла глаза и взглянула на него взглядом полным скорби, но скорби, выражавшей не уступчивость, а одно сожаление.

– Нет, не всей моей душою и сердцем, Стивен, – сказала она, с решимостью. – Ум мой никогда этого не одобрял. Есть привязанности, воспоминание и стремление к совершенству и добру, которые утвердились во мне и никогда надолго меня не покинут; они воротились бы и заставили бы меня горько раскаиваться. Я не могла бы жить мирно и спокойно, если б сама воздвигла между собою и Богом страшную тень добровольного греха. Я уже причинила горе многим – я знаю, я чувствую это, но я никогда добровольно на это не соглашалась. Я никогда не говорила: «пускай их терзаются, только чтоб мне было весело». Я никогда не хотела выйти за вас замуж. Если б вы и выманили у меня согласие от минутной победы надо мною моего чувства к вам, то все-таки сердце мое не вполне принадлежало бы вам. Если б я могла воротить все случившееся, то я предпочла бы остаться верной моим тихим привязанностям и жить без счастья любви.

Стивен пустил ее руку, вскочил и начал ходить нетерпеливо по комнате от едва удерживаемой злобы.

– Боже праведный! воскликнул он, наконец: – как несчастна любовь женщины в сравнении с любовью мужчины. Я в состоянии сделать всевозможные преступление ради вас, а вы можете так выбирать и колебаться. Вы не любите меня. Если б вы любили меня хоть в десять раз меньше сравнительно с тем, как я вас люблю, то вы ни на минуту не задумались бы над, тем, что мною вам пожертвовать невозможно. Но вам, кажется, все равно, что вы меня лишаете счастья в жизни.