Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА VI
Подтверждающая законы притяжение

Вам, без сомнение, становится понятно, что Магги достигла того момента в жизни, который всеми осторожными людьми должен быть признан весьма важним для молодой женщины. Очутившись в высшем обществе Сент-Оггса, с наружностью поразительною, которая имела преимущество быть совершенно-незнакомой большинству членов его и – как мы можем заключить из заботливого разговора Люси с теткой Пулет – отличалась изысканностью туалета, Магги, Конечно, находилась в начале новой эпохи жизни.

На первом вечере у Люси молодой Торри утомлял все мускулы своего лица, чтоб черноглазая девушка, сидевшая в углу, могла видеть его во всем искусственном блеске, придаваемом ему его глазным стеклышком, и несколько девиц воротилось домой с решимостью носить короткие рукава, обшитые черным кружевом и заплетать заднюю косу наподобие широкого венка, как это делала кузина мисс Дин, которой это так шло. Действительно, бедная Магги, при всем ее внутреннем сознании тяжелого прошедшего и предчувствии тревожного будущего, становилась предметом некоторой зависти и разговоров вновь учрежденной бильярдной между подругами, не имеющими между собою тайн в области нарядов.

Девицы Гест, которые нисходили только лишь до несколько покровительственных отношений с сент-оггскими семействами и служили оракулом моды, сделали некоторые исключение в пользу Магги. У нее была своя манера: как-то не вдруг соглашаться с замечаниями, принятыми в хорошем обществе и говорить, что она не знает, справедливы ли эти замечание или нет; это давало ей вид некоторой неловкости и прерывало плавность разговора; но существует факт, говорящий в пользу молодых девиц, именно тот, что они бывают более расположены к тем из новых знакомых их пола, над которыми сознают в некоторых отношениях свое превосходство.

А Магги была до того лишена тех милых ужимок кокетства, имеющих, по преданию, репутацию сводить с ума молодых людей, что возбудила женское сожаление о недействительности ее красоты. Она претерпела на своем веку много лишений, бедняжка; и надо было сознаться, что она не имела никаких претензий: резкость и шероховатость ее манер были прямыми последствиями ее одинокой и горькой жизни. Только одно было странно, это то, что в ней не было признаков тривиальности, особенно если вспомнить, какова была остальная родня бедной Люси, от которой девиц Гест всегда несколько коробило. Неприятно было подумать о свойстве с таким народом, как Глегги и Пулеты; но не стоило противоречить Стивену, когда он раз себе забрал что-нибудь в голову; к тому ж, Конечно, нельзя было сказать ничего против самой Люси, и никто не мог удержаться, чтоб не полюбить ее. Она, без сомнение, будет желать, чтоб мисс Гест были добры к этой кузине, которую она так любит, и Стивен поднялся бы на дыбы, если б они были с ней недовольно учтивы. При этих условиях дело не стало за приглашениями из парка и из других домов, так как мисс Дин была слишком популярный и уважаемый член сентоггского общества, чтоб не быть предметом всеобщего внимание.

Таким образом Магги познакомилась впервые с жизнью светской барышни и узнала, что такое встать утром, не имея никакой побудительной причины, заняться одним делом предпочтительно перед другим. Это новое ей чувство досуга и ничем неподавленного наслаждение среди легкого дуновение ветерка и аромата сада, приносимых ей наступавшей весной, среди нового изобилия музыки и ленивых прогулок под солнечными лучами и сладострастной дремоты в лодке, на реке – все это не могло не иметь упоительного на нее действия после стольких годов лишений; и с первой недели Магги стали менее преследовать ее грустные воспоминание прошедшего и опасение будущего. Жизнь ее становилась приятна: приятно было ей одеваться теперь по вечерам и чувствовать себя одним из лучших украшений этой весенней обстановки. Теперь всегда чьи-нибудь глаза ожидали ее и любовались ею; она перестала быть личностью незамеченною, загнанною, от которой всегда требовалось внимание и на которую никто, в свою очередь, не считал себя обязанным обратить ни малейшего внимание. Отрадно было также, когда Стивен и Люси уезжали кататься верхом, садиться одной за фортепьяно и находить, что старая связь между ее пальцами и клавишами еще жива и пробуждалась, как какое-нибудь симпатическое сродство, которое не пропадет с разлукой для того, чтоб произвести те звуки, которые она слышала накануне вечером, и снова и снова повторять их, доколе она не найдет средство выразить их языком более страстным. Простое сочетание октав было уже наслаждением для Магги, и она часто охотнее бралась за тетрадь этюдов, нежели за какую-нибудь мелодию, чтоб лучше наслаждаться ощущениями музыкальных интервалов. Не то, чтоб ее любовь к музыке доказывала в ней присутствие таланта, выходящего из ряда обыкновенных – нет, ее чувствительность к высокому наслаждению, доставляемому музыкой, была, просто, одним из видов той страстной чувствительности, которою отличалась вся ее натура, которая заставляла ее добродели и ее недостатки сливаться в одно; придавала ее привязанностям вид нетерпеливой требовательности, но также не позволяла ее тщеславию сделаться простым женским кокетством и лукавством, придавая ему поэзию честолюбия. Но вы уже давно знаете Магги и нуждаетесь не в характеристике ее, а в ее истории, которую трудно предсказать даже при полном знании характеристики лица. Драма нашей жизни не исключительно обусловливается внутренними свойствами нашими! «Характер», говорит Новалис в одном из своих сомнительных афоризмов, «характер – судьба»; быть может; но не вся судьба наша. Гамлет, принц датский, имел характер спекулятивный и нерешительный, однако ж он дал повод к страшной трагедии. Если ж отец его дожил бы до почтенной старости, а дядя умер преждевременно, то мы можем предположить, что Гамлет женился бы на Офелии и прожил бы с репутацией здравого ума, несмотря на многочисленные монологи и несколько злых сарказмов против прекрасной дочери Полони я, не говоря ничего о явной нелюбезности его с тестем.

Итак, судьба Магги пока для нас сокрыта и мы должны ждать, пока она откроется перед нами, как течение еще неисследованной реки; мы знаем только, что река эта многоводна и быстра и что для всех рек существует тот же самый Конечный исход. Под чарующим влиянием новых удовольствий Магги сама перестала думать, с свойственной ей живостью воображение, о своей будущей судьбе, и беспокойство ее, в виду предстоящего ей первого свидание с Филиппом, начинало терять свою силу; быть может, совершенно-бессознательно она была рада, что свидание это было отложено.

Филипп не пришел в тот вечер, когда его ожидали, и мистер Стивен Гест принес известие, что он уехал на морской берег, вероятно, прибавил он, с целью делать эскизы, и не было известно, когда он воротится. Это было так похоже на Филиппа, уехать не сказав о том никому ни слова. Он воротился не ранее как чрез двенадцать дней и нашел у себя обе люсины записки: перед отъездом же своим он еще ничего не знал о приезде Магги.

Может быть, необходимо снова иметь девятнадцать лет, чтоб вполне понять те чувства, которые толпились в душе Магги в эти двенадцать дней, показавшиеся ей, с непривычки, очень длинными, и проследить за всеми движениями ее ума. Дни первого знакомства почти всегда имеют для нас более значение и занимают наше воображение более, нежели продолжительные периоды, незаключающие в себе никаких открытий и новых впечатлений. В эти двенадцать дней немного было часов таких, в которые Стивен не сидел бы около Люси, или не стоял возле нее у фортепьян, или, наконец, не сопровождал ее в ее прогулках. Ухаживанье его становилось с каждым днем заметнее, чего, впрочем, все и ожидали.

Люси была очень счастлива, тем более, что общество Стивена стало, казалось, гораздо-занимательнее и забавнее с тех пор, как Магги была с ними. Между ними теперь завязывались веселые беседы, а иногда и серьезные, в которых и Стивен и Магги высказывались, вызывая удивление со стороны милой ненавязчивой Люси, которая не раз подумала, что они составили бы в жизни очаровательный квартет, если б Магги вышла за Филиппа.

Невозможно объяснить, как молодая девушка может более наслаждаться обществом своего обожателя в присутствии третьего лица и не ощущать ни малейшего спазма ревности, когда разговор обыкновенно направлен на это третье лицо? Да; но это и бывает только с такими спокойными, невозмутимыми сердцами, какова Люси, которые хорошо знают состояние сердца их подруги и неспособны к тем чувствам, которые могли бы поколебать в них эту уверенность без всякого к тому основание. К тому ж, Стивен сидел возле Люси, ей он подавал руку, к ней он обращался как к особе, которая – он был уверен – была наверное с ним согласна; и всякий день она встречала в нем ту же нежную внимательность, то же пони мание ее нужд и желание предупредить их. Был ли он действительно тот же? Люси казалось, что он стал еще внимательнее: и немудрено, что истинная причина подобной перемены ускользнула от нее. Это была тонкая жертва, которую Стивен приносил своей совести, не отдавая себе сам в том отчета. Он, сравнительно, мало обращал внимание на Магги, и между ними произошел даже род какой-то далекости, недопускающей повторение отношений, походящих на ухаживанье, бывшее между ними в первый день, во время катанья в лодке. Когда Стивен входил и Люси не было в комнате, или когда Люси оставляла их одних, они никогда не говорили друг с другом: Стивен в подобных случаях будто бы рассматривал книги или ноты, а Магги прилежно наклонялась над своей работой; один тягостно чувствовал присутствие другого, и это ощущение, казалось, простиралось до концов их пальцев; тем не менее каждый из них внутренно желал, чтоб то же случилось и на следующий день. Ни ему, ни ей не приходило на ум подумать об этом или внутренно спросить; себя: «к чему все это ведет?» Магги чувствовала лишь только, что жизнь открывала ей что-то совершенно-новое, и она была погружена непосредственно в эти новые ощущение, так что ей не оставалось более достаточно энергии, чтоб отдать себе в них отчет или обсудить их, Стивен умышленно не предлагал себе никаких вопросов и не хотел сознаться самому себе, что испытывал чувство, имеющее прямое влияние на его поведение. Когда Люси возвращалась в комнату, они снова были непринужденны: Магги могла спорить с Стивеном и смеяться над ним, а он, шутя, указывал ей на эту интересную героиню мисс Софайя-Уэстерн, которая питала большое уважение к уму мужчин. Магги могла глядеть на Стивена, чего, по неизвестной причине, она постоянно избегала, когда они были одни; а он мог даже просить ее аккомпанировать ему, так как пальцы Люси были так заняты работой для базара, и бранить ее за то, что она так ускоряла темп, что, Конечно, было ее слабой стороной.

Однажды – это было в день возвращение Филиппа – Люси неожиданно сговорилась провести вечер с мисс Кенн, слабость здоровья которой положительно угрожала перейти в паралич легких, что заставляло ее отказаться от своих обязанностей на предстоящем базаре и передать их другим дамам, в том числе и Люси. Переговоры эти были ведены в присутствии Стивена, и он слышал, как Люси обещала выехать пораньше и заехать в шесть часов за мисс Торри, которая привезла приглашение от мисс Кенн.

– Это еще новое нравственное последствие нелепого базара! воскликнул Стивен, как только мисс Торри вышла из комнаты: – заставлять девушек покидать обязанности домашнего очага для суеты между тряпками и шитыми ридикулями! Я желал бы знать, какие другие приличные обязанности могут быть для женщины, как не устраивать так, чтоб мужья сидели дома, а холостяки – напротив; если этот порядок скоро не изменится, то общество непременно скоро распадется.

– Успокойтесь: этот порядок вещей будет непродолжителен, так как базар будет в тот понедельник.

– Слава Богу! – сказал Стивен. – Кенн сам – сказал намедни, что ему вовсе не нравится эта манера придавать тщеславию вид благотворительности; но так-так наша публика так Благоразумна, что не любит прямых сборов, то для устройства и снабжение сент-оггских школ необходимо прибегнуть к безумию.

– Неужели он сказал это? – спросила маленькая Люси, с беспокойством вытаращив свои карие глаза. – Я никогда не слыхала, чтоб он говорил что-нибудь подобное; я думала, что он одобряет наше намерение.

– Я уверен, что он одобряет вас, – сказал Стивен, улыбаясь ей с любовью: – ваш сегодняшний поступок уехать вечером из дома с первого взгляда кажется порочным; но я уверен, что в нем кроется благая цель.

– О, вы слишком хорошо обо мне думаете! – сказала Люси и показала свое милое личико, покрывшееся румянцем.

Тем разговор и кончился, но обоим без слов стало понятно, что Стивен не придет в этот вечер, вследствие чего он продлил свой утренний визит и они расстались позже четырех часов пополудни. Вскоре после обеда Магги сидела одна в гостиной, держа на коленях Минни; она оставила дядю за вином и послеобеденным сном, а мать – за шитьем и дремотой в столовой, что, когда не было гостей у нее, всегда продолжалось до вечернего чая. Магги наклонилась было, чтоб приласкать шелковистую фаворитку, за которой она ухаживала в отсутствие ее госпожи, как шум шагов по песку заставил ее поднять голову и она увидела мистера Стивена Геста, идущего по саду по направлению от реки. Как странно было видеть его в этот необычный для него час, между тем, как он не раз жаловался на то, что у них в парке обедают так поздно. Тем не менее это был он, в своей черной одежде: он, должно быть, был дома и теперь переехал через реку. Магги почувствовала, что ее щеки запылали и сердце забилось; впрочем, волнение ее было понятно, так как она не привыкла принимать гостей одна. Он увидел, как она взглянула на него через открытое окно и, поклонившись ей, направился к нему, чтоб войти в него, а не в дверь. Он также покраснел и имел глупый вид, на сколько это возможно молодому человеку с умом и самообладанием в то время, как он приближался, держа в руках ноты, и сказал, как будто нерешительно и импровизируя:

– Вы удивлены, что снова видите меня, мисс Теливер, и я должен извиниться в том, что являюсь к вам без вашего позволение; но мне нужно побывать в городе и наш человек переправил меня через реку, я и подумал занести вашей кузине этой пьесы из «Артуаской Девы», которые я забыл взять с собою сегодня утром. Возьметесь вы передать их ей?

– Да, – сказала Магги, которая было встала сконфуженная, держа Минни на руках и теперь не совсем-то зная, что ей делать, опять села.

Стивен поставил свою шляпу вместе с нотами, которые покатились на пол, и сел на стул возле нее. Он никогда не делал этого до сих пор, и они оба хорошо сознавали, что это совершенно для них новое положение.

– Ну, ты, балованное создание! – сказал Стивен наклонившись, чтоб потянуть собачку за ее длинные, кудрявые уши, висевшие через маггину руку. Так как это замечание не требовало ответа, а сделавший его не дал ему дальнейшего развития, то разговор естественным образом остался на той же точке замерзание. Стивен продолжал гладить Минна по голове, и ему казалось, что он делает это во сне и что принужден это делать, сам тому удивляясь. Ему, однако ж, это нравилось; он хотел только еще иметь смелость взглянуть на Магги и чтоб она на него взглянула, подарила бы его одним продолжительным взглядом из своих глубоких, чудных глаз, и тогда он был бы вполне доволен и благоразумен. Он думал, что это желание получить от Магги подобный взгляд обратилось в нем в род мономании, и постоянно напрягал все свое воображение, чтоб изыскать средства достигнуть этого, не возбудив удивление и объяснений. Что же касается до Магги, то она не имела никаких определенных мыслей; она ощущала лишь только сознание чьего-то присутствия, подобно тому, как мы чувствуем в темноте близкий полет какой-нибудь ширококрылой птицы. Она не смела поднять голову и ничего не видела, кроме черной, волнистой шерсти Минни. Положение это, однако ж, должно было когда-нибудь иметь конец; быть может даже, что оно кончилось очень скоро и только показалось им продолжительным, как минута во сне. Стивен, наконец, выпрямился на своем стуле, свесив одну руку через спинку его и глядя на Магги. Что ему было сказать ей?

– Сегодня должен быть великолепный закат солнца, я думаю: не выйдете ли вы посмотреть на него?

– Не знаю, – сказала Магги. Потом, подняв смело глаза и взглянув в окно, прибавила: – если я не буду играть с дядей в пикет.

За тем следовала пауза и новые ласки Минни, которая, однако ж, на столько выказала проницательности, что нисколько не была тронута ими, а даже заворчала несколько.

– Любите вы сидеть одни?

Лицо Магги отразило несколько лукавый взгляд и, посмотрев на Стивена, она возразила:

– А было ли бы учтиво ответить «да»?

– Действительно это был вопрос довольно опасный для незваного гостя, – сказал Стивен в восхищении от этого взгляда, и решившись остаться, доколе не получит другой такой взгляд. – Но у вас будет более нежели полчаса свободных после того, как я уйду, прибавил он глядя на свои часы: – я знаю, мистер Дин никогда не приходит сюда ранее половины восьмого.

Наступило новое молчание, в течение которого Магги продолжала пристально смотреть в окно и наконец, сделав над собой усилие, снова обратила глаза на спину Минни, сказав:

– Я жалею, что Люси была принуждена выехать, чрез это мы лишены возможности заняться музыкой.

– Завтра вечером у нас будет еще один певец, – сказал Стивен. – Скажите вашей кузине, что Филипп Уоким воротился. Я видел его сегодня, когда пошел домой.

Магги вздрогнула, какой-то трепет мгновенно пробежал с головы до ног по ее жилам. Новые образы, возбужденные в ней именем Филиппа, на половину изгнали тяжелое стеснение, в котором она находилась. Она с внезапною решимостью встала со стула и, положив Минни на ее подушку, достала из угла люсину работу. Стивен был поражен и раздосадован: он вспомнил, что Люси рассказывала ему о их семейной ссоре, и подумал, что Магги неприятно было слышать имя Уокима, произнесенное так неожиданно. Незачем было ему оставаться долее. Магги уселась за работу и смотрела гордо и холодно, а он был растерян, жалея, что пришел. Подобное неуместное посещение должно сделать человека неприятным и смешным. Без сомнение, нетрудно было Магги понять, что он наскоро отобедал в своей комнате для того, чтоб опять уйти из дома и застать ее одну.

Подобное настроение ума было весьма ребяческое для развитого двадцатипятилетнего молодого человека, нелишенного образование; но если мы прибегнем к истории, то, быть может, оно покажется нам возможным.

В эту минуту клубок маггиной шерсти покатился на под и она протянулась достать его. Стивен также встал и, подняв клубок, взглянул на Магги глазами, в которых выражались досада и сожаление, придававшие лицу его выражение, которое показалось Магги совершенно-новым, когда глаза их при этом встретились.

– Прощайте, – сказал Стивен тоном, выражавшим также неудовольствие и вместе с тем мольбу. Он не смел протянуть руки и потому вложил обе руки в задние карманы.

Магги подумала, что, быть может, она была с ним слишком сурова.

– Разве вы не хотите остаться еще у нас? – сказала она робко, уже не отворачиваясь от него, боясь, чтобы это также не было нелюбезно.

– Нет, благодарю вас, – сказал Стивен, продолжая глядеть в эти полунедовольные, полуобворожительные глаза, как человек, мучимый жаждой глядеть на следы отдаленного ручейка.

– Лодка меня дожидается… Вы скажете вашей кузине?

– Да.

– То есть, что я принес ей ноты.

– Да.

– И что Филипп воротился.

– Да. (Магги этот раз не приметила имени Филиппа).

– Не выйдете ли вы немного в сад? – сказал Стивен, еще более нежным голосом, но, вслед за тем, ему стало досадно, что она не ответила ему: «нет», потому что она шагнула к открытому окошку и он был принужден взять свою шляпу и пойти с ней рядом. Но он тотчас же придумал как вознаградить себя.

– Возьмите мою руку, – сказал он почти шепотом, как будто говоря какую-нибудь тайну.

Есть что-то странно-привлекательное для всякой женщины опираться на твердую мужскую руку: при этом всю прелесть для них составляет не самая опора, в физическом отношении, а сознание этой опоры, присутствие силы, вне их находящейся, но им принадлежащей: все это постоянно занимает их воображение.

Но этой ли причине, или по другой, но Магги взяла руку Стивена; они пошли вместе вокруг куртинки и под нависшею зеленью акаций, в том же сонном, туманном состоянии, в котором находились за четверть часа перед тем, с одною только разницей, что Стивен получил тот взгляд, которого так добивался, а все-таки не чувствовал в себе признаков возвращение благоразумия, а у Магги сквозь умственный туман теперь изредка мелькали вопросы: как она сюда попала? зачем она вышла? и. т. и. Они не говорили ни слова. Если б не это молчание, то они оба менее тягостно чувствовали бы присутствие друг друга.

– Берегитесь, здесь ступенька, – сказал наконец Стивен.

– О! я теперь пойду домой, – ответила Магги, и мысленно поблагодарила эту ступеньку, как свою избавительницу. – Прощайте.

Она в одну минуту выдернула свою руку и побежала назад, к дому. Она не подумала о том, что это движение придаст еще более неловкости их воспоминанием о последнем получасе. У нее для этого не оставалось мыслей. Она только кинулась в низенькое кресло и залилась слезами.

«О Филипп, Филипп! Как бы я желала, чтоб мы снова очутились вместе в Красном Овраге: там было так спокойно!» Стивен с минуту поглядел ей в след, потом направился к лодке и вскоре был высажен на буян. Он провел вечер в бильярдной, куря сигару за сигарой и проигрывая одну партию за другой. Он решился не думать, не допускать в себе более ясных воспоминаний о Магги, нежели те, которые были возбуждены постоянным присутствием ее. Он мысленно продолжал смотреть на нее, она обвила его руку.

Но вот ему представилась необходимость идти домой в эту прохладную звездную ночь, а вместе с тем необходимость проклинать свое неблагоразумие и давать себе горькое обещание впредь не отваживаться видеть Магги одну. Это было сумасшествие; он был влюблен, глубоко-привязан к Люси и, притом, связан относительно ее, как только может быть связан благородный человек. Он жалел, что увидел эту Магги Телливер, чтоб потом испытывать по ее милости такую лихорадку; она, быть может, составила бы нежную, но странную, беспокойную, но очаровательную жену для кого-нибудь другого; но он сам никогда бы, не избрал ее для себя. Чувствовала ли она то же что и он, он надеялся – что нет! Ему не следовало уходить; он впредь будет обуздывать себя. Он будет стараться быть ей неприятным, ссориться с ней. Ссориться? Возможно ли ссориться с созданием, у которого такие глаза, вызывающие и умильные, противоречащие и ласкающие, повелительные и умоляющие – словом, полные чудных противоречий? Видеть такое создание, укрощенное любовью – это была бы судьба завидная… для кого-нибудь другого.

Стивен заключил этот внутренний монолог сдавленным восклицанием в то время, как он далеко отбросил конец последней сигары и, вложив руки в карманы, пошел более медленным шагом между кустарником. Восклицание это не выражало мирного настроение духа.