Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 40 страниц)

Он протянул руку и пожал ее руку с чувством.

«У ней какое-то горе на сердце» – думал, он, уходя. «Бедный ребенок! как посмотришь на нее, так кажется, что это одна из тех возвышенных душ, которые обречены на горькие страдание. Что-то необыкновенно-честное в этих прекрасных глазах!»

Замечательно, что даже в эти минуты Магги, как и прежде, чувствовала неописанное удовольствие, когда ею любовались или сознавали ее превосходство над другими. Недостатки ее и самолюбие так же явно высказывались, как в тот день, когда ей вздумалось отправиться к цыганам начать их образовывать с целью, сделаться их королевою. Сегодня самолюбие ее было удовлетворено: она знала, она чувствовала, что все взоры были обращены на нее и все были поражены ее прелестями. Она в этом убедилась сама, когда Люси подвела ее к своему зеркалу и когда она увидела весь блеск и величие своей красоты, коронованной, как ночь, темными волосами. Магги улыбнулась при виде себя, и на минуту позабыла все, довольная сознанием своей собственной красоты. Если б она остановилась на этой мысли, взяв ее руководителем своих действий, Конечно, выбор ее пал бы на Стивена Геста и он был бы у ее ног. Жизнь ее протекла бы в роскоши, обожаемая в домашнем быту и в обществе; все преклонялось бы ее воле. Но в душе ее волновались чувства сильнейшие – тщеславие, страсти, привязанности долгие и глубокие воспоминание прежних сдержанных усилий, сознание давнишних правь на ее любовь и сожаление. Прилив тщеславия скоро мало-помалу испарился и незаметно слился с другим, сильнейшим, обширнейшим, грозно-бушующим в ее сердце потоком, родившимся от неизбежных обстоятельств душевных волнений, которыми прошлая неделя была так обильна для бедной Магги.

Филипп не говорил ей ничего об изменившихся отношениях между ним и отцом его; он убегал этого, но он все рассказал Люси, надеясь, что Магги, предупрежденная ею о таковом сближении семейств, даст ему понять, что она этим довольна и подкрепит его надежды. Избыток противоположных чувств удержал Магги высказаться, когда Люси, с лицом, сиявшим игривой радостью, как херувим Корреджио, объявила эту радостную новость. Люси не удивилась, что она только радостно вскричала при мысли, что желание отца ее осуществится и что Том получит опять мельницу, в награду за все его тяжелые труды. Подробности приготовлений к базару вслед за этим отвлекли внимание Люси на несколько дней, и между обеими кузинами ничего не было говорено, могущего вызвать на откровенность или пробудить сокровенные чувства. Филипп бывал у них несколько раз, но Магги ни разу с ним наедине не говорила; она боролась со своими чувствами без всякой посторонней помощи. Когда базар был совершенно окончен, и обе кузины остались одни, отдыхая дома, Люси – сказала;

– Не езди к тетке Мосс послезавтра, Магги; напиши ей записку и скажи, что ты это отложила до другого раза по моей просьбе, а я пошлю к ней человека. Она не обидится; у тебя много времени впереди, чтоб это сделать; а мне бы не хотелось, чтоб ты теперь уехала.

– Да; но я должна ехать, моя милая; я не могу этого отложить. Тетку Гритти я должна видеть и ни за что на свете не откажусь от этого. А времени у меня остается очень мало, потому что я уезжаю на свою новую должность двадцать пятого июня.

– Магги!.. – вскричала Люси, побледнев от удивления.

– Я тебе об этом не говорила, моя милая, – сказала Магги, сделав огромное усилие над собою: – потому что ты была так занята. Несколько времени назад, я писала нашей бывшей гувернантке мисс Форнис, прося ее меня уведомить, нет ли какого-нибудь места, которое я могла бы взять, и на днях я получила от нее письмо, в котором она мне говорит, что я могу взять троих сирот, ее воспитанниц, на морские купанья на время праздников; а потом попробовать начать занятия у ней, как учительница. Я вчера – отвечала и приняла предложение.

Люси чувствовала себя так обиженной, что в продолжение нескольких минут не могла дойти до слов.

– Магги, – сказала она наконец: – как тебе не стыдно так меня обижать: не сказать мне ничего и решиться на такой шаг; а теперь… она приостановилась немного и потом продолжала: – а Филипп? Я думала, что все теперь пойдет так хорошо, так счастливо. О, Магги! что у тебя за причины? Брось это; позволь мне написать. Теперь ничто не может помешать вам с Филиппом быть счастливыми.

– Да, – сказала Магги, слабо. – Но неприязненные чувства Тома к нему. Он сказал, что я от него должна отказаться, если выйду за Филиппа. А я знаю, что он не отступится от своих слов, по крайней мере нескоро, если что-нибудь не смягчит его решение.

– Я с ним поговорю; он на днях возвращается. И эти хорошие новости о мельнице смягчат его. Я ему поговорю о Филиппе. Том всегда очень любезен со мною: я не думаю, чтоб он был так упрям.

– Но я должна ехать, – сказала Магги отчаянным голосом. – Время возьмет свое. Не уговаривай меня остаться, милая Люси.

Люси сидела молча несколько минут, глядела в сторону и обдумывала. Наконец она опустилась на колени близь кузины и, глядя ей в лицо с серьезным беспокойством, сказала:

– Магги, или ты не любишь довольно Филиппа, чтоб выйти за него замуж? Скажи мне, доверься мне.

Магги держала руки Люси, крепко сжавши несколько минут. Ее руки были холодны как лед. Но когда она заговорила, голос ее звучал чисто и ясно:

– Да, Люси, я бы желала выйти за него. Я думаю, это было бы лучшая и прекраснейшая доля для меня сделать его жизнь счастливой. Он любил меня прежде. К другому я не могла бы чувствовать того, что я чувствую к нему. Но я не могу разлучиться с братом навсегда. Я должна уехать и ждать. Пожалуйста, не говори мне об этом более.

Люси повиновалась с горестью и удивлением. Чрез несколько минут она – сказала:

– Ну, милая Магги, я надеюсь, ты поедешь завтра на бал в Парк-Гоус, послушаешь музыку и повеселишься, прежде чем делать эти скучные почтительные визиты. А! вот идет тетка и несут чай.

ГЛАВА X
Кажущееся разочарование

Длинный ряд комнат в Парк-Гоузе блистал огнями. Блеск света затмевался не менее сильным сиянием роскошных цветов и юных красавиц. Центр всего этого блеска была длинная зала, где молодежь танцевала под звуки рояля. Зала эта кончалась с одной стороны библиотекой, а с другой – маленькой гостиной и оранжерейной. Библиотека была пристанищем более пожилых лиц, в чепцах и с картами в руках, а маленькая гостиная служила прохладным отдохновением для танцевавших. Люси тут явилась, в первый раз без траура; ее стройный стан выдавался еще грациознее из волн белого тюля, и она, была единогласно признана царицей бала. Этот бал был из тех скромных балов, на которые сестры Стивена приглашали только местную коммерческую и ремесленную аристократию Сент-Оггса.

Магги сначала отказалась танцевать, говоря, что она забыла все фигуры, ибо она так давно не танцевала. Она была очень рада этой отговорке, так как с грустью на сердце танцевать не приходится. Но, наконец, музыка подействовала на ее юную натуру, и ей захотелось повеселиться, несмотря на то, что противный молодой Тори стоял перед ней, стараясь ее уговорить танцевать с ним. Она предупредила его, что она согласна только на кадриль; но он, Конечно, рад был подождать счастья, и покуда уверял ее, желая ей сказать комплимент, что ужасная скука, что она не могла вальсировать, а он так бы желал с нею сделать несколько туров вальса. Наконец пришла очередь и старомодной кадрили, танца самого веселого и без всяких претензий. Магги совсем забыла свое горе под влиянием детского счастья скакать под музыку, не стесняясь никаким этикетом. Она не чувствовала уже никакого отвращения к молодому Тори, танцевавшему с нею. Ее глаза и щечки выражали весь пыл молодости, забывающей все в минутном счастье и веселии. Ее черное простенькое платье, обшитое кружевами, казалось темной оправой блестящего драгоценного камня.

Стивен не просил еще ее с ним танцевать, он и не оказывал ей более внимание, чем того требовала простая учтивость. Со вчерашнего дня ее изображение, бывшее всегда неотлучным спутником его мыслей, теперь как бы затмевалось фигурой Филиппа Уокима. Ясно было, что между Филиппом и Магги были какие-то отношение, по крайней мере, с его стороны была любовь, которая ее ставила в какую-то зависимость. Стивен старался уверить себя, что это налагало на него еще, более обязанность сопротивляться влиянию, грозившему взять рад ним верх. Он повторял себе это ежеминутно и при всем том чувствовал то отвращение, то зверскую злобу при этом не прощенном появлении между ними Филиппа; все это придавало ему еще большее желание броситься к ногам Магги и завоевать ее для себя. Но, однако, он вел себя в этот вечер по задуманному плану, почти не смотрел на Магги, а весело увивался около Люси. Но теперь, видя, что Магги танцует, он жадно следил за всеми ее движениями и с какою радостью он побил бы молодого Тори и занял его место, Он начинал желать, чтоб кадриль поскорее кончилась и ему освободиться от своей дамы. Жажда танцевать с нею, держать ее руку в своей руке овладела им, сделалась предметом всех его желаний и мыслей. И теперь в кадрили их руки сходились, хотя они и не танцевали вместе.

Стивен не чувствовал, не помнил, как он кончил танец, как любезничал с дамой. Освободившись, от нее, он завидел в дальнем углу Магги, которая сидела одна. Он пошел к ней, пробираясь между двумя парами, приготовлявшимися вальсировать. Магги, увидев его и поняв, что он идет к ней, несмотря на все свои прежние мысли, почувствовала, как светло и легко на душе. Глаза ее и щечки еще блестели прежним детским счастьем; вся ее фигура выражала негу и нежность; самая скорбь, ей угрожавшая, казалась ей не горькой; она готова была ее приветствовать рад часть своей жизни, ибо жизнь ей казалась теперь острым, колеблющимся сознанием, взявшим верх над чувством счастья и скорби. Этот один вечер, этот последний вечер она могла посвятить безгранично настоящему, не думая о прошедшем и будущем.

– Опять собираются вальсировать, – сказал Стивен, наклонясь к ней. Взгляд его выражал ту покорную нежность, о которой только мечтают юные сердца, гуляя летом в лесах, когда воздух наполнен тихим щебетаньем птиц. Такие взгляды вносят поэтический элемент в залу, где до тех пор воздух был полон копотью свечей и черствыми комплиментами.

– Опять собираются вальсировать, повторил он. – Скучно смотреть на танцующих, когда сам не танцуешь, к тому ж тут очень душно. Не пройтись ли нам лучше по комнатам?

Он взял ее руку и они пошли в маленькую гостиную, где столы были усыпаны картинами и кипсеками для желающих на них смотреть; но таких вовсе не оказалось и комната была пуста. Они прошли оранжерею.

– Какими странными, ненатуральными кажутся при освещении деревья и цветы, – сказала тихо Магги: – они кажутся точно заколдованными и неувядаемыми; можно вообразить себе, что они просто деланные из драгоценных камней.

Она смотрела, пока говорила, на куст гераниума, но Стивен не – отвечал, он смотрел на нее. Не мешает ли в одно время вдохновенный поэт и свет, и звук, говоря: безмолвный мрак, красноречивый свет? Была какая-то чудная сила в свете долгого взгляда Стивена; ибо Магги под его влиянием повернулась к нему и взглянула вверх на него, как цветок подымает свою головку, чтоб приветствовать восходящее солнце. Они продолжали бесчувственно, машинально идти вперед; они чувствовали только одно, что поменялись этим глубоким, торжественным взглядом, выражавшим только сильную человеческую страсть. Гнетущая их мысль, что они должны отречься друг от друга и, непременно это сделают, заставляла их чувствовать глубже и сильнее все блаженство этой минуты безмолвной исповеди.

Но они достигли конца оранжереи и должны были остановиться и воротиться назад. Перемена движение заставила пробудиться совесть в Магги; она сильно покраснела, отвернулась от Стивена и, освободив из его руки свою руку, подошла к каким-то цветам, чтоб их понюхать. Стивен стоял недвижим и бледный как полотно.

– Могу ли я сорвать эту розу? – спросила Магги, с большим трудом заставляя себя сказать что-нибудь и тем рассеять жгучее влияние неизгладимой исповеди. – Я просто зла на розы – так я люблю рвать их и нюхать их до-тех-пор, что в них не останется никакого запаха.

Стивен молчал; он был не в состоянии промолвить словечка. Магги протянула руку к большой, еще не совсем распустившейся розе, привлекшей ее внимание. Кто не чувствовал всей прелести женской ручки? Кого не восхищали безмолвные признаки нежности, обнаруживаемые восхитительной ямочкой на локте, и все эти слегка уменьшающиеся изгибы до самой тоненькой кисти, с ее крошечными, почти незаметными морщинками? Женская рука затронула, сердце гениального ваятеля за две тысячи лет назад и он увековечил ее, изобразив в Парфеноне. Это изображение прелестной руки, с любовью опирающейся на осколок мрамора, поражает и трогает нас до сих пор. Рука Магги не уступала той руке, но в ней еще играла жизнь.

Безумное побуждение овладело Стивеном; он кинулся к этой прелестной ручке, схватил ее за кисть и осыпал жаркими, восторженными поцелуями.

Магги, после минутного испуга, выдернула руку и кинула на него взгляд оскорбленной богини; она вся дрожала от злобы и унижение.

– Как вы смеете? – воскликнула она нетвердым, глухим голосом, едва переводя дух: – какое право дала я вам оскорблять меня?

Она бросилась от него в ближнюю комнату и кинулась на диван, дрожа всем телом.

Страшное наказание постигло ее за то, что она позволила себе минуту счастья, бывшего изменой в отношении Люси, Филиппа и лучшей стороны ее собственной души. Это минутное счастье кончилось бесчестием, наложило на нее вечное пятно. Стивен не посмел бы этого сделать с Люси, следственно, он был о Магги более легкого мнение.

Бедный же Стивен прислонился к стеклянной раме оранжереи; у него в глазах потемнело от внутренней борьбы любви с злобой и отчаянием. Его снедало отчаяние, что он не умел удержать своих страстей и оскорбил Магги. Это последнее чувство победило все остальные; все его мысли сосредоточились на том, чтоб бежать к ней и вымолить себе прощение. Не прошло потому и нескольких минут, а он уже стоял смиренно перед Магги; но она кипела еще злобой и негодованием.

– Оставьте меня, – сказала она гордо: – и с этой минуты прошу вас избегать меня.

Стивен повернулся и начал ходить взад и вперед в другом конце комнаты; наконец он почувствовал горькую необходимость возвратиться в залу. Все это случилось так быстро, что, когда он вошел в залу, еще танцевали вальс.

Магги тоже скоро вышла из гостиной. Вся гордость ее натуры заговорила в ней; ненавистная ей теперь слабость, доведшая ее до такого падение собственного достоинства, представила, однако, сама и противоядие. Она решилась предать забвению в самом тайном уголку своей памяти все думы и искушение прошедшего месяца; уже исчезла всякая возможность сманить ее с прямого пути. Долг теперь покажется ей легким, и старые, скромные цели будут опять царствовать в ее жизни. Она возвратилась в залу все еще с лицом, пылавшим от волнения, но с гордым чувством власти над собою, презиравшим всякую попытку уничтожить ее спокойствие. Она более не танцевала, но охотно и совершенно спокойно разговаривала со всеми. После возвращение домой, она простилась и поцеловала Люси в тот день с какою то особою нежностью; на душе у ней было легко и она даже радовалась, этому ужасному случаю, освободившему ее навсегда от возможности словом или взглядом изменить своей маленькой, ничего не подозревавшей кузине.

На другое утро Магги не отправилась так рано, как думала, в Басест. Мать ее должна была ехать с нею в экипаже, а домашние обязанности задержали ее; притом мистрис Теливер не имела привычки спешить с своими делами по хозяйству, и потому Магги, поспешно одевшаяся, должна была уже готовой дожидаться в саду. Люси суетилась в доме, завертывая какие-то подарки детям в Басест. На подъезде послышался звонок. Магги несколько испугалась: она была почти уверена, что это пришел Стивен, и боялась, чтоб Люси не послала его к ней в сад; но вот пришедший посетитель вошел в сад и уселся с ней рядом. Это был не Стивен.

– Мы можем видеть отсюда, Магги, верхушки сосен, – сказал Филипп.

Они пожали молча друг другу руки. Во взгляде Магги заметно было больше прежнего старого, детского чувства к нему; ее улыбка ободрила Филиппа.

– Да, – сказала она. – Я часто смотрю на них и желала бы, как бывало, видеть отблеск на них заходящего солнца. Я с тех пор там была только раз: ходила с матерью на кладбище.

– Я был не раз; я постоянно туда хожу, – отвечал Филипп. – Я живу теперь только прошедшим.

Воспоминание прошедшего и сожаление заставили Магги протянуть руку Филиппу. Они так часто гуляли рука в руку!

– Я помню все места, – сказала она: – на которых вы мне говорили столько замечательных и новых вещей.

– Вы будете опять туда скоро ходить – не правда ли, Магги? – сказал Филипп с некоторою застенчивостью. – Ваш брат скоро, по-старому, будет жить на мельнице.

– Да; но я там не буду жить, – отвечала Магги: – я только буду слышать об этом счастье, а не испытывать его сама. Я опять уезжаю. Вам Люси, может быть, об этом не говорила?

– Так будущее никогда не соединится с прошедшим, Магги? Книга прошедшего навеки закрыта?

Серые глаза Филиппа, так часто смотревшие на Магги с умолявшим восторгом, глядели на нее теперь с последней, едва уловимой надеждой. Она – отвечала на его взгляд своим долгим, открытым взглядом.

– Эта книга никогда не закроется, Филипп, – сказала она с тихой грустью. – Я не желаю будущего, которое разорвало бы узы прошедшего; но узы, связывающие меня с братом, одни из самых сильнейших. Я добровольно ничего не сделаю, что разлучило бы меня навеки с ним.

– И это единственная причина, мешающая нашему счастью, Магги? – спросил Филипп с отчаянною решимостью получить определенный, окончательный ответ.

– Да, единственная причина, – сказала Магги со спокойной решительностью.

И она вполне верила, что говорила правду. В эту минуту она думала, что очарование навсегда прошло. Реакция в ее чувствах, давшая ей какую-то гордую волю над собою, еще продолжалась с той же силой и она смотрела на будущее спокойно, с уверенностью, что может сама выбрать себе жизнь, какую хочет.

Несколько минут они сидели молча рука в руку, даже не смотря друг на друга. Магги представляла себе гораздо-живей первые сцены любви и расставание, чем настоящая; ей казалось, что она в Красном Овраге, по-старому, сидит с Филиппом.

Филипп чувствовал, что он бы должен был совершенно быть счастлив от ответа Магги: она была чиста и прозрачна, как горный источник. Отчего же он не был совершенно счастлив? Ревность ничем не довольствуется и жаждет всеведенья, которое обнаружило бы все сокровеннейшие тайны сердца.

ГЛАВА XI
В поле

Магги провела четыре дня у тетки Мосс. Ее присутствие как бы придало более блеску июньскому солнцу в глазах этой любящей и вечно-занятой женщины, а ее двоюродные братья и сестры, большие и маленькие, считали ее визит счастливой эпохой в жизни: они заучивали все ее слова и действия, как будто она была образцом мудрости и красоты.

На четвертый день после своего приезда Магги с теткой и кузинами кормила кур на дворе в те тихие часы фермерской жизни, которые предшествуют вторичному доению коров. Высокие строение, окружавшие пустой двор, глядели, как всегда, уныло и грозили падением; чрез старую стену, отделявшую двор от сада, виднелись кусты роз с распускавшимися цветками. Верхняя часть деревянных и каменных строений, облитая вечерним светом, придавала какой-то спокойный, сонный вид всей сцене. Магги, со шляпкой в руках, смеясь, смотрела на маленьких цыплят, когда ее тетка неожиданно – воскликнула:

– Боже мой! кто это к нам едет?

Какой-то господин въезжал в эту минуту в ворота на большой, гнедой лошади; шее и бока ее своими черными полосами свидетельствовали о быстрой езде. Магги вдруг почувствовала страшную боль в голове и сердце, подобную ужасу, при виде живого врага, представившегося уже мертвым.

– Кто же это, Магги? – спросила мистрис Мосс, заметив по лицу Магги, что она узнала незнакомца.

– Это мистер Стивен Гест, – отвечала чуть слышно: – моей кузины, Люси… молодой человек, очень коротко-знакомый в доме моей кузинки…

Стивен уже был очень недалеко от них и, соскочив с лошади, поклонился им, приподняв шляпу.

– Подержи лошадь, Вилли, – сказала мистрис Мосс своему двенадцатилетнему мальчику.

– Нет, благодарствуйте, – отвечал Стивен, дергая лошадь за поводья, ибо она не переставала мотать головой. – Я только на минутку; мне тотчас надо ехать. У меня есть к вам поручение, мисс Теливер; это более или менее секрет, то позвольте мне иметь смелость попросить вас пройтись со мною несколько шагов.

Его взгляд, выражая вместе утомление и раздражение, напоминал то состояние человека, когда какая-нибудь забота, или горе, так овладевает им, что он не думает ни о чем, ни о сне, ни о еде. Он говорил отрывисто, как будто цель его визита была слишком для него важна, чтоб беспокоиться, что подумает об этом мистрис Мосс.

Добрая мистрис Мосс, несколько испуганная появлением этого высокомерного господина, теперь обдумывала: следует ли ей еще раз предложить ему оставить лошадь, а самого пригласить в дом.

Но Магги, чувствуя всю неловкость положение и не будучи в состоянии произнести ни одного слова, молча надела шляпку и пошла к воротам.

Стивен повернулся тоже и пошел с ней рядом, ведя за повод лошадь.

Они молча вышли в поле. Пройдя несколько сажен, Магги, смотревшая до сих пор пристально вперед, гордо повернулась, чтоб идти домой и с негодованием проговорила:

– Я далее не пойду. Я не знаю, считаете ли вы деликатным и приличным джентльмену поставить меня в такое положение, что я должна пойти с вами, или, может быть, вы хотели меня оскорбить, заставив таким образом придти к вам на свидание.

– Конечно, вы злитесь на меня за мое посещение, – сказал Стивен с горечью. – Вам, женщинам, все равно, как бы человек ни страдал, вы заботитесь только о поддержании своего достоинства.

Магги вздрогнула, как бы от прикосновение электрической машины.

– Как будто недовольно, что я в таком ужасном положении – нет, вы еще обходитесь со мною, как с грубым дураком, добровольно вас оскорбляющим. Войдите в мое положение: я вас безумно люблю и должен сопротивляться своей страсти, чтоб не нарушить прежние обещание. Если б все от меня зависело, я бы тотчас же повергнул к вашим ногам мое состояние, мою жизнь! А теперь я забылся перед вами: я позволил себе неприличную вольность; я ненавижу себя. Я раскаялся в ту же минуту и с тех пор не знаю минуты покоя. Вы не должны считать этот поступок непростительным. Человек, любящий всеми силами своей души, может поддаться на минуту страсти; но знайте и верьте мне, что самое жестокое для меня страдание – это видеть, что вы страдаете. Я отдам все на свете, чтоб воротить случившееся!

Магги молчала. Она не имела силы промолвить слова или повернуть голову. Чувство злобы, поддерживавшее ее, теперь более не существовало и ее дрожавшие губы обнаруживали внутреннюю тревогу. Она не могла надеяться на свои силы и простить его на словах, как она уже простила его мысленно за его откровенную исповедь.

Между тем, они подошли опять к воротам. Магги остановилась, дрожа всем телом.

– Вы не должны говорить этого: я подобных вещей не могу слышать, – сказала она, смотря уныло вниз.

Стивен в это время загородил ей дорогу к воротам.

– Мне очень жаль, если вы страдаете, – прибавила она: – но нет никакой пользы говорить об этом.

– Нет, польза есть! – воскликнул с увлечением Стивен: – польза была бы, если б вы выказали мне хоть несколько сожаление и внимание, а не думали обо мне самым несправедливым образом. Я бы мог все снести, если б только знал, что вы не ненавидите меня и не считаете дерзким фатом. Взгляните на меня, посмотрите, на что я похож, точно бес во мне сидит; я каждый день скакал верхом верст по тридцати, чтоб только прогнать из головы мысль о вас.

Магги на него не смела посмотреть. Мельком она, бедная, уже – заметила его взволнованное исхудалое лицо.

– Я о вас худо не думаю, – проговорила она тихо.

– Так, дорогая моя, взгляните на меня, – сказал Стивен нежным тоном смиренной мольбы. – Не оставляйте меня. Дайте мне хоть минуту счастья, дайте мне увериться, что вы меня простили.

– Я вас прощаю, – сказала Магги, потрясенная его нежною мольбою, но с усиливавшимся ежеминутно страхом. – Но, пожалуйста, позвольте мне теперь уйти. Прошу вас, оставьте меня.

При этих словах слеза скатилась с ее нависших ресниц.

– Я не могу идти. Я не могу вас оставить, воскликнул Стивен с страстной мольбой. – Я ворочусь опять, если вы меня теперь прогони те; я не могу за себя отвечать. Но если вы еще пройдете со мною несколько шагов, то я этим счастьем буду долго жить. Вы, кажется, ясно видите, что чем вы сердитее со мною обходитесь, тем безрассуднее я становлюсь.

Магги молча повернулась. В это время Танкред, гнедой конь Стивена, начал сопротивляться этим слишком частым поворотам; хозяин его, заметив Вилли Мосса, посматривавшего на них из-под ворот, позвал его:

– Эй, голубчик! – подержи-ка, пожалуйста, лошадь.

– Ах, как можно! – поспешно заметила Магги. – Что скажет тетя?

– Ничего, – отвечал Стивен нетерпеливо. – Они никого не знают в Сент-Оггсе. – Поводи ее здесь взад и вперед; я сейчас ворочусь, минут через пять не более, прибавил он, обращаясь к Вилли.

Потом, повернувшись к Магги, он пошел с нею в поле. Теперь ей нельзя было нейти.

– Возьмите мою руку, – сказал Стивен.

Она взяла его руку, но чувствовала, как будто ее душит кошмар.

– Нет конца этому несчастию, начала она, пытаясь словами уничтожить его влияние. – Гадко, подло позволять себе малейший взгляд или слово, которое мы не желали бы, чтоб Люси или кто-нибудь другой узнал. Подумайте о Люси.

– Я думаю о ней, слава Богу, довольно. Если б только я не думал о ней…

И Стивен прикоснулся руки Магги, лежавшей в его руке, и оба замолчали.

– У меня есть также узы, продолжала Магги с отчаянными усилиями: – они существовали бы, если б Люси и не было на свете.

– Вы дали слово Филиппу Уокйму? поспешно – спросил Стивен. – Я угадал?

– Я считаю себя несвободной и ни за кого другого не выйду замуж.

Стивен молчал. Когда же они повернули на боковую тропинку, совершенно-защищенную от солнечного зноя и нескромных глаз, он разразился страстными восклицаниями.

– Это противоестественно! Это ужасно! Магги, если б вы меня любили, как я вас люблю, то мы, ради нашего счастья, все забыли бы на свете. Мы бы разорвали все эти глупые узы, заключенные по ошибке и незнанию, и решились бы жениться.

– Нет, я лучше соглашусь умереть, чем поддаться этому искушению, – сказала Магги тихо, но ясно.

Ее духовные силы, окрепнувшие в долгие годы несчастья и горя, помогли ей превозмочь внутреннюю тревогу души. Сказав это, она выдернула свою руку из его руки.

– Так скажите, что вам до меня дела нет, воскликнул Стивен почти грубо. – Скажите, что вы любите кого-нибудь другого более, чем меня.

В голове Магги блеснула мысль, что она может избавиться хоть от этой внешней борьбы; ей стоило только сказать, что ее сердце принадлежит Филиппу, но уста ее не могли этого выговорить и она молчала.

– Если вы меня любите, дорогая моя, продолжал уже нежно Стйвен, взяв опять ее руку: – то лучше нам жениться. Это мы должны сделать; это необходимо. Мы не можем помочь горю, которое это причинит другим; оно не от нас зависит. Наше чувство естественно; оно овладело мною, несмотря на все мои усилия превозмочь его. Один Бог знает, как я старался быть верным прежним узам и я только испортил этим дело; право, лучше, если б я сразу поддался ему.

Магги молчала. О! если б она только могла увериться, что не грешно, и могла бы более не бороться и не идти против течение, хотя нежного, но сильного, как летний поток.

– Скажите да, дорогая моя! – сказал Стивен, наклоняясь и с нежной мольбою смотря на нее. – Что нам до света, если мы будем принадлежать друг другу?

Дыхание ее касалось его лица, губы его были очень близко к ее губам; но к его любви примешивалось теперь чувство страха ее оскорбить. Ее губы и веки дрожали. Она прямо посмотрела ему в глаза с видом прелестного дикого зверька, робко борющегося с ласками. Чрез минуту она повернулась и поспешно пошла домой.

– К тому же, продолжал Стивен с возраставшим нетерпением, стараясь победить свои и ее сомнения: – я не нарушаю никакого положительного обещания. Если б Люси перестала меня любить и полюбила бы другого, то я не чувствовал бы себя вправе иметь на нее какое-нибудь притязание. Если вы не дали слова Филиппу, то мы не связаны никакими узами.

– Вы не верите тому, что говорите, вы совершенно иначе об этом думаете, – сказала серьезно Магги. – Вы чувствуете то же, что я, то есть, что настоящие узы образуются теми чувствами и ожиданиями, которые мы вселяем в умах других людей, иначе все узы могли бы быть расторгнуты, если не грозит за это внешнее наказание. Тогда не было бы на свете чувства верности.

Стивен молчал. Он не мог далее развивать этот аргумент; уверенность в противоположном слишком глубоко запала в его душу еще во время его прежней борьбы с самим собою; но этот же аргумент скоро представился ему в новом виде и он попытал еще раз счастья.

– Но этого обязательства исполнить нельзя, – начал он с необычайною настойчивостью: – это противоестественно. Мы теперь только можем притворно отдаться другим. А в этом кроется зло; оно может быть источником горя и несчастья столько же для них, как и для нас. Магги, вы должны об этом подумать, вы, верно, уже об этом думали?

Он жадно смотрел ей прямо в лицо, горя желанием увидеть хоть малейший признак, что она соглашалась с ним. Руку ее, лежавшую в его руке, он сжимал нежно, но решительно. Несколько минут она молчала, смотря пристально вниз. Наконец, тяжело вздохнув, она подняла глаза и, смотря на него с грустью, начала говорить:

– Трудно, трудно, да, жизнь наша трудна. Иногда мне кажется, что мы должны следовать порывам нашей страсти; но потом невольно вспомнишь, что эти чувства часто идут наперекор тем узам, которые образовались в продолжение всей нашей прежней жизни. Эти чувства расторгли бы пополам узы, связавшие жизнь других с нашей жизнью. Ах! если б жизнь была так легка и проста, как она должна быть в раю, и если б перед нами являлся прежде других тот, кого… то есть, я хочу сказать, если б жизнь не рождала нам обязанностей прежде, чем любовь придет, то любовь была бы знаком, что люди, полюбившие друг друга, должны и принадлежать друг другу; но теперь я вижу и чувствую, что дело совсем иное. Есть случаи в жизни, когда мы должны от некоторых вещей отказываться; мы должны отказаться теперь от любви. Многое мне в жизни темно и непонятно: одно только ясно, что я не должна искать себе счастья, жертвуя счастьем других. Любовь – чувство естественное, но и жалость, верность и память о прошедшем также естественны. И чувства эти, не переставая жить во мне, наказывали бы меня, если б я им не повиновалась. Меня везде бы преследовали призраки страданий, которых я сама была причиной. Любовь наша была бы отравлена. Нет, не настаивайте: помогите мне, помогите мне, ведь я вас люблю!