Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА VII
Филипп опять выходит на сцену

Следующее утро было очень дождливое, погода вообще была такая, в которую обыкновенно соседи делают нескончаемо-длинные визиты своим хорошеньким соседкам. Дождь, который не помешал нашему приходу, кажется ужасным при одной мысли об обратном путешествии и притом, всегда кажется, что вот скоро прояснится. Ничто, Конечно, кроме открытой ссоры, не может сократить наш визит. Если же тут примешается и любовь, то что может быть в Англии прекраснее дождливого утра? Английское солнце сомнительно, женские шляпки никогда не бывают вне опасности, а если вы сядете на траву, то рискуете, простудиться. Дождик, напротив, вещь надежная; на него положиться ложно. Вы надеваете свое непромокаемое пальто и летите прямо к своей возлюбленной, там усаживаетесь, не боясь докучливых визитов, на любимом вашем месте, немного выше или немного, ниже того места, где всегда сидит ваша богиня. В сущности для метафизического, ума это, все равно, но в этом и кроется причина, почему женщин обожают и в то же время на них смотрят свысока.

– Стивен, я знаю, придет сегодня ранее обыкновенного, – сказала Люси: – он всегда приходит раньше, когда дождик идет.

Магги не – отвечала. Она сердилась на Стивена и начинала думать, что он сделается ей совершенно, противен. Если б не дождик, то, она ушла бы на все утро к тетке Глег и тем избегла бы неприятности видеть Стивена. Но и теперь она решилась найти какую-нибудь причину и остаться с матерью.

Но Стивен не пришел рано, а прежде него явился еще ближайший сосед. Филипп, входя в комнату, хотел, только поклониться Магги, чувствуя, что их отношение были тайной, которую он не в праве выдать. Но когда Магги встала к нему на встречу и протянула руку, он тотчас понял, что Люси все знает. Они оба заметно смутились, хотя Филипп и провел несколько часов в приготовлении к этой сцене. Но, подобно людям, прожившим много лет без всяких ожиданий сочувствия, он редко терял власть над собою и всегда гнушался с понятной гордостью всякого заметного проявление чувства… Бледность, несколько более; обыкновенного, напряжение ноздрей, когда он говорил, и голос, выражавший нечто более, простого равнодушие – вот единственные признаки внутренней драмы, происходившей в душе Филиппа. Но Магги, неимевшая способности скрывать своих впечатлений, почувствовала, что, когда она пожала руку, Филиппу, на глазах у ней выступили слезы. Слезы эти не были вызваны горем – нет, это были слезы в роде тех, которые женщины и дети проливают, когда они нашли себе покровителя и могут без страха смотреть на прошедшую, но грозную опасность. Филипп, о котором она не могла прежде думатьбез опасения справедливого упрека Тома, теперь казался ей какой-то внешней совестью, под сенью которой она могла найти спасение и новые силы к борьбе. Ее нежная, спокойная привязанность к Филиппу, казавшаяся давно еще в детстве, теперь казалась ей каким-то святилищем, в котором она может укрыться от приманчивого влияние человека, от которого она должна всеми силами отшатнуться; ибо, кроме тревоги душевной и внешнего несчастья, это влияние ничего не могло принести. В ее привязанности к Филиппу скорее затронуты были чувства сожаление и женского самопожертвование, чем ее тщеславие и другие эгоистические наклонности ее характера. Эта новая перемена к ее сношениям с Филиппом увеличила еще более ее опасение, чтоб не переступить границ, на которые согласился бы Том. Она протянула руку Филиппу и почувствовала слезы на глазах без всякого упрека совести. Люси ожидала этой сцены и ее добрая душа радовалась, что она свела опять Магги и Филиппа; но между тем, при всем ее уважении к Филиппу, она не могла не согласиться, что Том имел основание быть пораженным их физическою несоответственностью, особенно это было понятно в прозаическом Томе, нелюбившем ни поэзии ни волшебных сказок. Но, как скоро только было можно, она начала говорить, чтоб они имели время придти в себя:

– Это очень похвально и хорошо, что вы так скоро после приезда нас навестили, – сказала Люси своим тоненьким, хорошеньким голоском, напоминавшем чириканье птичек. – Я думаю, я вам прощу ваше мгновенное бегство, не предуведомив даже ваших друзей. Сядьте тут, прибавила она, придвигая покойное кресло: – с вами обойдутся милостиво.

– Вы никогда не будете хорошо управлять людьми, мисс Дин, говорил Филипп, садясь: – никто никогда не поверит вашей строгости. Всякий ободрит себя к проступку уверенностью в том, что вы будете снисходительны.

Люси – отвечала шуткою, но Филипп не слыхал ее ответа, он естественно повернулся к Магги. Она смотрела на него с тем открытым, и пристальным взглядом, которым мы всегда встречаем отсутствовавшего друга. Какая тяжелая минута была минута их расставанья, Филипп же чувствовал, что это было как бы вчера; он чувствовал это так резко, так ясно помнил все подробности, все, что было сказано и сделано на их последнем свидании, что он смотрел на Магги с ревностью и недоверием, и казалось ему, замечал в ее взгляде и во всей фигуре какую-то перемену. Это было очень естественно: он боялся и почти наверно ожидал этой перемены. Чтоб его успокоить, необходимо было положительное доказательство противного. А этого не было.

– Теперь у меня просто праздник круглый день, – сказала Магги, Люси, как какая-нибудь волшебница, мгновенно превратила меня из работницы в принцессу. Я ничего не делаю весь день, как нежусь; Люси предугадывает все мои желание.

– Я уверен, ей большое счастье, что вы здесь, – сказал Филипп: – вы, ведь, ее лучше целого зверинца боловней. Вы очень хороши на взгляд; вы очень выиграли от этой перемены.

Натянутый разговор в таком роде продолжался еще несколько минут. Наконец Люси, решившись его прекратить, – воскликнула, что она что-то забыла и поспешно, побежала из комнаты.

В ту же минуту Магги и Филипп пожали опять друг другу руки с видом удовольствия, смешанного с горем, подобно тому, как встречаются друзья после какого-нибудь, несчастья.

– Я – сказала, Филипп, брату, что желаю вас видеть. Я просила его освободить меня от моего обещания и он согласился.

Магги в своем нетерпении желала, чтоб Филипп сразу узнал, какие отношение должны быть между ними, но, она тотчас спохватилась. Все, случившееся после, его признание в любви, было так грустно что она ни за что не хотела бы первая об этом напомнить. Ей казалось даже просто назвать брата было уже оскорблением Филиппу, которого он так зло обидел. Но он был так занят теперь одной Магги, что не обращал внимание ни на что другое.

– Так мы по крайней мере можем быть друзьями, Магги? В этом, кажется, вам теперь ничто не может помешать.

– Но не будет ли ваш отец против этого? – сказала Магги, выдергивая свою руку из руки Филиппа.

– Я не откажусь от вас, Магги, иначе, как по вашему желанию, – отвечал Филипп краснее. – Есть вещи, в которых мы с отцом не сходимся, и я буду всегда сопротивляться в этом отношении, более же всего в этом случае.

– Итак, нам ничто не мешает быть друзьями, Филипп. Мы можем видеться и разговаривать, покуда я здесь. Но я скоро уезжаю. Я хочу очень скоро отправиться, на новое место.

– Разве этого нельзя избегнуть, Магги?

– Нельзя. Я не должна здесь более оставаться, иначе так разнежусь и разленюсь, что не буду способна для жизни, которую должна же я вести наконец. Я не могу жить на чужой счет; не могу жить у брата, хотя он очень добр ко мне. Он бы хотел меня содержать на свои деньги – это было бы для меня невыносимо.

Филипп молчал несколько минут и потом проговорил тем слабым, тоненьким голосом, который у него всегда означал сдержанное волнение.

– Неужели нет другого выбора, Магги? Неужели жизнь далеко от тех, кого любишь, единственная жизнь, которую вы себе позволите?

– Да, Филипп, – сказала она, смотря жалобно на него, как бы прося его верить, что она принуждена к этому. – По крайней мере, теперь я не знаю, что будет чрез несколько лет. Я начинаю, впрочем, думать, что моя любовь никогда не принесет мне много счастья: всегда к моей любви примешивалось столько горя! Как бы я желала создать себе мир вне мира, как мужчины делают.

– Ну, вы опять возвращаетесь к старому, только в новой форме, к той старой мысли, которую я так оспаривал. Вы хотите, продолжал Филппп с некоторою гордостью: – найти такой род самоотречение, который в то же время избавил вас от скорби и печали. Я вам опять повторю, что избегнуть этого невозможно иначе, как испорча или изувеча свою натуру. Что б было со мною, если б я искал избавление от скорби? Цинизм и презрение ко всему – вот что заменило бы мне опиум, если б я не впал в сумасшествие и не вообразил себя любимцем неба потому только, что я нелюбимец людей.

В горечи, с которою Филипп говорил эти слова, было что-то порывистое. Слова его, очевидно, столько же были отголоском внутреннего чувства, сколько и ответом на маггины слова. Заметно было в нем какое-то душевное страдание. Он с гордой деликатностью не хотел сделать и малейшего намека о любви, о слове, данном друг другу. Он не хотел напомнить Магги о ее обещании, ибо это походило бы на какое-то подлое принуждение. Он не мог сказать ей, что он не переменился, ибо это, казалось бы, вызывало ее на откровенность. Его любовь к Магги была запечатлена, более даже всего другого, преувеличена уверенностью, что он исключение и потому Магги и все другие смотрят на него не иначе, как на исключение.

Маггина совесть была затронута.

– Да, – сказала она с детским раскаянием, как бывало прежде, когда он ее журил за что-нибудь: – вы правы, Филипп. Я знаю, что слишком много всегда думаю о себе и недовольно о других, особенно о вас. Мне всегда нужно иметь вас подле, чтоб пожурить и поучить меня. Я теперь вижу, что вы во многом были правы.

Магги сидела, облокотясь на стол и подперев голову руками; она; глядела на Филиппа с видом полураскаяние и преданной любви. Взгляд же Филиппа прежде казался неопределенным, но потом все более и более ей говорил о чем-то горьком для нее. Неужели он думал теперь о люсином возлюбленном? При одной этой мысли она почувствовала холод по всему телу. Мысль эта еще более обрисовала ей теперешнее ее положение и то, что случилось накануне. Она сняла руку со стола, под влиянием необходимости переменить положение, от физической боли сердца часто сопровождающее внезапную душевную тревогу.

– Что случилось, Магги? – спросил Филипп с невыразимым беспокойством. Его воображение всегда было готово развивать всякое предположение, роковое для них.

– Ничего, – сказала Магги, как бы пробуждаясь. Филипп, думала она, не должен иметь этой ненавистной мысли; она постарается изгнать ее и из своей головы: – ничего, повторила она: – кроме того, что происходит в моем уме. Вы говорили прежде, что я почувствую последствия моей голодной жизни, как вы ее называли, и теперь я это испытываю. Я слишком падка на удовольствия, на наслаждение музыкой и другими роскошами, теперь, когда я ими окружена.

Она взяла свою работу и решительно принялась за нее. Филипп следил за нею, погруженный в думы. Он недоумевал, имела ли она что на уме, кроме этих общих мест. Это было совершенно в ее характере тревожиться каким-нибудь неопределенным упреком совести. Вскоре раздался по всему дому знакомый, сильный трезвон у дверей.

– Как он важно о себе дает знать! – сказала Магги, приобрев совершенно силу над собою, хотя в ней заметно было внутреннее волнение. – Я право удивляюсь, куда Люси пропала.

Люси не пропустила сигнала и после нескольких поспешных, заботливых вопросов о здоровье и т. д. она ввела Стивена в гостиную.

– Ну, старый товарищ, – сказал он, прямо подходя к Филиппу и дружески пожимая руку после того, что он поклонился Магги, проходя мимо нее. – Прекрасно сделал, что приехал назад; но я бы желал, чтоб ты вел себя не так, как воробей: не жил бы на чердаке и выходил и входил в дом с ведома лакеев. А то я раз двадцать напрасно взбирался по твоей нескончаемой лестнице в мастерскую, и все оттого, что лакеи полагали, что ты дома. Такие штуки отравляют дружбу.

– Ко мне так мало приходят, что я нахожу лишним давать знать лакеем о каждом моем входе или выходе, – сказал Филипп, чувствуя скорее тоску, чем удовольствие видеть именно в ту минуту Стивена с его светлым взглядом и громким голосом.

– Здоровы ли вы сегодня, мисс Теливер? – сказал Стивен, с тоном холодного приличия, поворачиваясь к Магги и протягивая ей руку, как бы исполняя этим долг, налагаемый на него обществом.

Магги протянула также кончики своих пальцев и – отвечала: «Благодарствуйте, я совершенно здорова» с тоном гордого равнодушие.

Филипп следил за ними обоими глазами. Люси, привыкшая к этим переменам в их обращении между собою, не удивилась этому холодному приветствию и только мысленно сожалела, что между ними есть какая-то природная антипатия, превозмогавшая по временам их расположение друг к другу. «Магги (думала невинная Люси) не тот сорт женщины, который нравится Стивену, а он, в свою очередь, ей кажется несколько высокомерен». Стивен и Магги не успели еще поздороваться этим заученным заранее образом, как каждый уже чувствовал себя оскорбленным холодностью другого. Стивен во все время его разговора с Филиппом о его путешествии тем более думал о Магги, что он не вовлекал ее в общий разговор, как обыкновенно прежде. «Магги и Филипп смотрят не очень счастливыми, думала Люси: «первое свидание было для них не радостное».

– Мне кажется, на нас дождик нагнал тоску, – сказала она Стивену. – Давайте-ка займемся музыкой. Мы должны воспользоваться тем, что вы и Филипп теперь вместе. Спойте-ка дует из «Фенеллы»: Магги его еще не слыхала, а я уверена, он ей понравится.

– Ну, пойдем, Филипп, – сказал Стивен, идя к фортепьяно и напевая вполголоса арию.

– Вы, пожалуйста, Филипп, играйте аккомпанемент, – сказала Люси: – я тогда могу продолжать свою работу. Вы, ведь, не имеете ничего против этого? прибавила она, вопросительно смотря на него и боясь, как всегда, не предложила ли она чего неприятного, и хотя ее и очень тянуло окончить свое начатое вышиванье.

Филипп с радостью согласился, ибо, быть может, нет чувств, исключая разве крайнюю степень страха или скорби, которые не находят облегчение в музыке. Нет чувства, под влиянием которого человек не пел и не играл лучше, вдохновеннее. Филипп сознавал в себе избыток сдержанного чувства, столь же сложного как любое трио или квартет, долженствующий передать вместе и любовь и ревность и покорность и страшное подозрение.

– Да, – сказал он, садясь за фортепьяно: – это отличный способ пополнить свою несовершенную жизнь и вместо одного человека разом играть роль троих – петь самому, заставлять фортепьяно петь, и все время слышать оба пение это то же, что петь и рисовать заодно.

– Как я тебе завидую! Я вот, ничего не умею делать руками, – сказал Стивен: – это, мне кажется, общая черта людей с великими административными способностями. Во мне заметно какое-то влечение умственных способностей к преобладанию. Не замечали ли вы этого, мисс Теливер?

Стивен по ошибке опять впал в прежнюю привычку шутливо относиться к Магги, и она не могла удержаться, чтоб не кольнуть его.

– Да, я – заметила в вас влечение к преобладанию, – сказала она с улыбкой.

Филипп вполне и доверчиво надеялся в ту минуту, что это влечение было для нее неприятно.

– Довольно, довольно! – воскликнула Люси: – принимайтесь-ка за музыку. Мы потолкуем в другой раз о наших качествах.

Магги всегда тщетно пыталась слушать музыку, продолжая свою работу. Она старалась теперь всеми силами себя переупрямить, ибо мысль, что Стивен знает, как дорожит она его пением, уже более не вызывала в ней только шуточную оппозицию, притом она хорошо знала, что он всегда становился так, чтоб ее видеть. Но все было тщетно, она скоро кинула работу и совершенно забыла все свои благие намерение под влиянием какого-то неопределенного тревожного чувства, навеянного на нее этим вдохновенным дуэтом. Это чувство, казалось, придавало ей в то же время и силу и слабость: силу для наслаждение, слабость для всякого сопротивление. Когда мотив перешел в тон минора, она почти вскочила с места от внезапного волнение при этой перемене. Бедная Магги! Она была прекрасна в эту минуту, когда ее душа трепетала под неумолимым влиянием музыки. Вы могли заметить каждое малейшее сотрясение ее мускулов в то время, как она, наклонясь вперед, скрестила руки, как бы этим желая себя поддержать. Глаза ее блистали детским восторгом это всегда бывало с него в ее счастливые минуты. Люси, которая прежде, сидя у фортепьяно, не могла видеть этого действия музыки на Магги, не вытерпела, подкралась к ней и поцеловала ее. Филипп, также, перевертывая страницы, следил за выражением лица Магги и чувствовал, что он никогда не видал ее в таком восторженном положении.

– Еще, еще! кричала Люси, когда они кончили. – Спойте еще что-нибудь веселое! Магги любит оживленную, громкую музыку.

– В таком случае споемте: «Выйдем на дорогу», – сказал Стивен: – оно будет очень кстати при такой погоде. Но готовы ли вы бросить самые священные ваши занятия и петь с нами вместе?

– Конечно, – отвечала Люси, смеясь: – если вы отыщете оперу «Бедняк» в большом ящике. Она в темном переплете.

– Ну, это хорошая примета, сейчас можно найти, ибо темных-то переплетов тут пропасть, – сказал Стивен выдвигая ящик.

– Сыграйте что-нибудь, Филипп, покуда, – сказала Люси, заметив, что он пальцами перебирал клавиши. Что это вы наигрываете? что-то неизвестное, но очень хорошенькое.

– Как, вы этого не знаете? – спросил Филипп, яснее сыграв тему. Это из «Сомнамбулы»: «Ah! perche non posso odiarii». Я не знаю сюжета оперы, но мне кажется, что должно быть тут тенор говорит героине, что он всегда будет ее любить, даже если она его покинет. Я пою эту арию и с английскими словами: «я все еще тебя люблю». Вы не раз это слышали.

Филипп не без намерение напал на этот романс: он мог послужить косвенным выражением того, чего он не мог решиться прямо сказать Магги. Она не проронила ни одного его слова, и когда он начал петь, она поняла страстные жалобы, выражаемые этой музыкой. Нельзя было сказать, что этот голос, полный мольбы и тоски, был очень хорош, но это для нее была не новость; он певал ей иногда вполголоса поде ясенями в Красном Овраге. В этих словах слышался как бы упрек. Неужели Филипп хотел действительно это выразить? Ей стало жаль, что она не – сказала ему яснее, что она не желала возобновлять надежды на их взаимную любовь только потому, что этому противились обстоятельства. Ее тронула эта музыка, но не возбудила в ней трепета; она напомнила ей многое, возбудила в ней много мыслей, и тихое чувство сожаление заменило место восторженного волнение.

– Это всегда с вами, тенорами? воскликнул Стивен, дожидавшийся, с нотами в руках, пока Филипп кончит свой романс.

– Вы совершенно развращаете прекрасный пол вашей любовью и постоянством, несмотря на самое низкое с вами обхождение. Вы, кажется, ни перед чем не остановились бы, чтоб доказать вашу покорность и самоотречение, разве только подать вашу голову на блюде, как голову того средневекового трубадура – могло бы это одно вас остановить на этом пути. Я должен непременно теперь представить противоядие, пока мисс Дин приготовляется расстаться с своими нитками и иголками. И он запевал с какою-то грубою энергиею.

 
Неужели мне изнывать и умирать
от того, что женщины прекрасны.
 

Люси, – гордившаяся всем, что делал Стивен, подошла к фортепьяно смеясь и внутренне восхищалась им. Магги, несмотря на все свое старание противиться духу песни и певца, невольно пошатнулась под влиянием невидимой, могущественной силы, с которой бороться она была не в силах.

Рассердившись на себя, она решилась не выдавать более своих чувств и принялась деятельно за работу, делая беспрестанно фальшивые стежки и укалывая немилосердно свои пальчики. Она не обращала ни на что внимание, пока не началось трио.

Я боюсь сказать, но почти уверен, что если б, она знала только, как занят ею был этот наглый, самоуверенный Свивен, она почувствовала бы невольно какое-то тайное удовольствие; если б она знала, как он ежеминутно переменял тактику, то решался обходиться с нею с холодным равнодушием, то жаждал нетерпеливо какого-нибудь малейшего знака сочувствия с ее стороны, жаждал перемолвить словечко с нею или поменяться взглядом. Скоро представился ему случай исполнить свое желание. Кончив трио, они принялись за «Бурю». Магги понадобилась скамейка и она отправилась за нею на другой конец комнаты. Стивен, который в эту минуту не пел и следил за всеми ее движениями, бросился к скамейке и понес ее с таким видом покорной мольбы, что Магги невозможно было не отвечать ему взглядом, полным благодарности. К тому же видеть у своих ног человека, чрезвычайно самонадеянного, уставляющего скамейку с видом смиренной покорности и с заботливостью спрашивающего: «не дует ли тут между камином и окошком, и, не подвинуть ли рабочего столика» – все это не может не вызвать некоторой коварной нежности во взгляде женщины, изучающей жизнь в молодости таким завлекательным образом. Для Магги, к тому же, это было в диковинку: это был новый элемент в ее жизни и потому неудивительна ее жажда, чтоб ею восхищались, возродилась с новой силой. Это нежное участие заставило ее взглянуть на человека, преклоненного перед ней, и сказать: «нет, благодарствуйте!» При этом ничто не могло воспрепятствовать этому обмену взглядов быть восхитительным для обоих, подобно тому, как это было и накануне.

Все это продолжалось минуты две и не казалось более простой учтивостью. Люси, занятая пением, едва это – заметила, за то Филипп, бывший уже в таком расположении духа, что всякое незначащее обстоятельство принимало для него огромные размеры, очень хорошо – заметил неожиданное волнение в Стивенсе и мгновенную перемену в лице Магги. Лицо ее ясно выражало как бы отблеск его волнение, и Филиппу показалось это так странно после прежней излишней и натянутой холодности, что он не мог не приписать этого какой-нибудь горькой для него причине. Голос Стивена, раздавшийся громко по комнате, потряс его нервы, как бы звон железного листа; он с трудом удержался, чтоб не разразиться в фальшивейшем аккорде. Он не имел никакого основания предполагать какие-нибудь отношение между Стивеном и Магги. Рассудок это твердил ему и он хотел тотчас идти домой, чтоб на свободе обдумать эти обманчивые признаки и удостовериться в их ничтожности. В то же время он хотел и остаться, пока Стивен останется, чтоб. присутствовать всегда при свидании Стивена и Магги. Ему казалось так естественно, даже неизбежно, чтоб каждый человек, видевший Магги, полюбил ее. Нельзя было ожидать счастья Магги, если б она была обольщена и полюбила Стивена; и эта мысль ободрила Филиппа и позволила ему взглянуть на свою любовь к ней, как на нечто не столь неравное. Под влиянием этой внутренней борьбы, он начинал играть фальшиво, к крайнему удивлению Люси, но мистрис Теливер, войдя, позвала их завтракать, и потому они тотчас оставили музыку.

– А! мистер Филипп, – сказал мистер Дин, когда они вошли в столовую: – как давно я вас не видал! Скажите: отец ваш, кажется, не дома? Я заходил к нему на днях и мне сказали, что его нет в городе.

– Он ездил на несколько дней по делам в Медпорт, – отвечал Филипп: – но он уже воротился.

– Что он, все еще так же горячо занимается своей фермой? Это его слабость?

– Кажется, – сказал Филипп, несколько удивленный интересом, который выказывал мистер Дин к делам отца его;

– Я думаю, продолжал мастер Дин: – у него есть земля и по сю а по ту сторону реки?

– Да.

– А! – сказал мистер Дин, раздавая паштет: – я полагаю его слабость к фермерству ему не дешево обходится. Вот я так ни к чему не имел особой слабости и никогда не поддался бы такому влиянию. Но самые опасные слабости те, которыми люди предполагают еще нажиться: они вытряхивают все свои деньги, как зерно из мешка.

Люси сделалось несовсем ловко при этой кажущейся, неосновательной критике расходов мистера Уокима. Разговор на этом остановился и мистер Дин молчал во все время завтрака, занятый какою-то глубокою думою. Люси, привыкшая следить за всеми словами отца и имея сильные причины интересоваться всем, что касается Уокимов, почувствовала какое-то необыкновенное любопытство узнать, что заставило ее отца говорить так с Филиппом. Его последующее молчание заставило ее подозревать, что он на это имел уважительные причины.

С этой мыслью она прибегла к всегдашнему ее плану, когда она хотела спросить у отца что-нибудь обыкновенное. После обеда она удалила, под благовидным предлогом, из комнаты мистрис Теливер и сама уселась на низеньком стуле у ног отца. Такие минуты мистер Дин полагал самыми приятными в его жизни, плодами своих достоинств и заслуг, несмотря на то, что Люси, не желая, чтоб ее волосы были напудрены табаком, всегда начинала с того, что прятала его табакерку.

– Вы еще, папа, не хотите идти спать, не правда ли? – сказала она, принося стул и высвобождая из рук отца табакерку.

– Нет еще, – отвечал мистер Дан, взглянув на блестящий графинчик. – Но что тебе нужно от меня, прибавил он, с любовью лаская ее за подбородок. – Не хочешь ли ты вытянуть из меня еще несколько соверенов для твоего базара – а?

– Нет. Я сегодня не имею никаких подлых видов на вас. Я хочу с вами поговорить, а не просить у вас чего-нибудь. Мне хочется знать, зачем, папа, вы спрашивали Филиппа Уокима о ферме его отца? Это показалось странно; вы никогда почти с ним не говорите о его отце; к тому же, какая вам забота, теряет ли деньги Уоким со своей игрушкой или нет?

– Это касается моих дел, – сказал мистер Дин, махнув рукою, как бы в знак того, чтоб она не пыталась проникнуть в его тайну.

– Но, папа, вы всегда говорите, что мистер Уоким воспитал Филиппа как девочку; как же это вы теперь полагаете узнать от него что-нибудь касающееся дел? Ваши отрывочные вопросы казались очень странными. Я уверена, Филипп разделяет мое мнение.

– Глупости, девочка! – сказал мистер Дин, желая оправдать, свое поведение в обществе, которое усвоить ему дорого стоило. – Говорят, мельница Уокима на том берегу… знаешь? та, что принадлежала твоему дяде Теливеру, не приносит теперь прежнего дохода. Я хотел посмотреть, не скажет ли твой приятель, Филипп, что отцу его уже надоела эта ферма.

– А вам зачем? Разве вы купили бы мельницу, если б он согласился с нею расстаться? – сказала поспешно Люси. – Скажите мне все, все об этом; я вам отдам табакерку, если вы мне все скажете. Магги говорит, что они только того желают, чтоб Том когда-нибудь купил мельницу. Отец их пред смертью именно сказал, что Том должен выручить назад мельницу.

– Тише, кошечка, – сказал мистер Дин, достав назад свою табакерку. – Ты не должна об этом говорить – Слышишь? Мало надежды им, или кому бы то ни было, достать мельницу из рук Уокима. А если б он узнал, что мы ее хотим иметь для того только, чтоб передать Теливерам, то он никогда бы этого не допустил. Это очень естественно после всего случившегося. Он довольно хорошо обходился с Теливером прежде, но нельзя же ожидать, чтоб за вспорку платили сластями.

– Вы доверитесь ли мне, папа? – сказала Люси с некоторою важностью. – Вы не должны спрашивать, на чем я основываю мой план, который я вам сейчас скажу; но, поверьте, у меня есть уважительные основание. К тому же, я очень осторожна – вы знаете.

– Ну, в чем дело?

– Позвольте мне познакомить Филиппа с этой тайной. Я скажу ему о вашем желании купить мельницу и затем объясню ему, что Магги и Том желают ее иметь, и почему они это желают; я уверена, Филипп поможет этому делу… Я уверена, он желал бы это сделать.

– Я не вижу, почему бы это так было, как ты говорить? – сказал мистер Дин, смотря на нее с удивлением. – Ему какое дело? потом, кинув испытующий взгляд на дочь, он прибавил: – Ты не хочешь сказать, что бедный Филипп в тебя влюблен и ты можешь из него сделать все, что хочешь?

Что касается, чувств своей дочери, то мистер Дин на этот счет был совершенно спокоен.

– Нет, папа, он обо мне очень мало думал, я более думаю о нем. Но, поверьте, я вполне уверена в том, что говорю. Не спрашивайте моих причин. Если вы и догадаетесь, то не говорите мне об этом. Позвольте мне только действовать, как мне покажется лучше.

Люси при этих словах встала со стула, села на колени отца и поцеловала его.

– Уверена ли ты, что не испортишь дела? – спросил он, глядя на нее с восхищением.

– Да, папа, я уверена. Я очень умна; у меня все ваши способности на дела… Не восхищались ли вы моими записными и счетными книжками?

– Хорошо, хорошо? Если он будет держать это в тайне, то вреда не может быть нашему делу. По правде сказать, я думаю нет больших надежд добиться нам успеха другими путями. Ну, теперь пусти меня, пора спать.