Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 40 страниц)

Магги говорила искренно, лицо ее горело от волнение, а глаза выражали любовь и мольбу. Чувство благородства, врожденное Стивену, откликнулось на этот зов, но в то же время и как могло быть иначе? Эта умоляющая красавица еще более очаровала его.

– Дорогая моя! – сказал он чуть слышным шепотом, тихонько привлекая ее к себе: – я сделаю все, что велишь; перенесу все, все. Только один поцелуй… один… последний… прежде, чем мы расстанемся.

Раздался поцелуй, а за ним наступило молчание.

– Пустите меня! Пойдемте скорей домой! – воскликнула наконец Магги с испугом.

Она поспешно направилась к дому и они более не говорили ни слова. Стивен, когда они подошли довольно близко к Вилли и лошади, остановился и знаками подозвал его к себе. Магги же вошла в ворота. Мистрис Мосс встретила ее около двери, под навесом. Она услала всех кузинов из нежной предусмотрительности. «Очень радостно, что Магги имела такого богатого и красивого жениха» подумала добрая тетка: «верно, ей будет несколько неловко воротиться домой, притом же, ведь, свидание может кончиться и невесело». Во всяком случае, мистрис Мосс дожидалась Магги нетерпеливо у двери, решившись повидать ее сначала наедине. Лицо Магги ей тотчас показало, что если и была в свидании какая-нибудь радость, то очень спорного и тревожного характера.

– Присядь тут на минуту, – сказала она, посадив Магги на крыльце, ибо в доме не было уединенных уголков.

– Ах, тетя Грити, как я несчастлива! Что бы я дала, если б умерла еще ребенком, лет пятнадцати; тогда казалось так легко отказываться от своего, а теперь, так трудно!

Бедная девушка кинулась на шею тетке и зарыдала горькими слезами.

ГЛАВА XII
Семейное собрание

В конце недели Магги уехала от тетки Грити в Гарум-Фирс, ибо она обещалась также побывать и у тетки Пулет. Между тем в семействе произошли необыкновенные обстоятельства и решено было собраться в Гаруме всему семейству, чтоб потолковать и отпраздновать счастливую перемену в положении Теливеров. Благодаря этой перемене, последнее облако, бросавшее на них тень, должно было рассеяться и их, до сих пор сокрытые, добродетели воссияют полным блеском.

Приятно знать, когда новое министерство только что составилось, что члены его не одни только пользуются уважением и почетом, а есть люди и другие в апогее своей славы и всеобщего уважения. Во многих почетных семействах, в нашей стране, родственники, достигшие богатства и значение, тотчас же самым любезным образом признаются всеми. Этот обычай, по своему совершенно свободному характеру, не принимая в расчет прошедшего, возбуждает приятные надежды, что мы когда-нибудь, почти незаметно очутимся посреди волшебного, чудного мира, в котором змеи не будут жалить и волки скалить зубы, иначе как с самыми мирными намерениями.

Люси приехала ранее даже самой тетки Глег. Она хотела поговорить с Магги наедине о всех чудных новостях. «Кажется, не правда ли» говорила она с милой, полусерьезной улыбкой, «все, даже несчастья других (бедные люди!) способствовало к тому, чтоб сделать счастливыми тетю Теливер, кузена Тома и гордую кузинку Магги, если б она только не упрямилась. В тот самый день, подумайте, в тот самый день, когда Том воротился из Ньюкестля, бедный молодой Джетсом, управлявший мельницей, упал пьяный с лошади и лежал при смерти в Сент-Оггсе. Уоким, вследствие этого объявил свое желание, чтоб новые покупщики тотчас вошли во владение! Конечно, это было ужасное несчастье для бедного молодого человека, но казалось, что если несчастье это было неминуемо, то нельзя было выбрать лучше минуты, ибо оно поспешило дать должную награду, которую кузен Том должен был получить за свое примерное поведение. Папа ведь был о нем такого высокого мнение. Тетя Теливер Конечно должна переехать на мельницу и жить вместе с Томом. Это была потеря для Люси в хозяйственном отношении, но весело было подумать, что бедная тетя опять будет жить в своем старом домике и мало-помалу окружит себя прежним комфортом.

В этом отношении Люси питала очень хитрые замыслы. И потому, когда они с Магги сошли сверху, в хорошенькую, чистенькую гостиную, где самый солнечный свет казался как будто яснее, она начала действовать, как самый искусный тактик, именно атакуя слабейшую сторону неприятеля.

– Тетя Пулет, – сказала она, садясь, на диван и расправляя ленты ее чепчика: – подумайте-ка, что вы дадите Тому на обзаведение. Вы ведь, так щедры и всегда даете такие славные вещи. Притом, если вы покажете пример, то, вероятно, тетя Глег от вас не отстанет.

– Ну этого она не может, – сказала мистрис Пулет с необыкновенным жаром: – у ней нет такого столового белья, как у меня; у ней даже и вкусу на это не хватит, если б и много денег заплатила. Все ее скатерти и салфетки с большими клетками и изображениями оленей и лисиц, а об звездочках или точках и помину нет. Но все же ведь грустно раздавать свои вещи прежде смерти. Я никогда не думала этого сделать, Бесси, продолжала она, качая головой и смотря на сестру Теливер: – особенно в то время, когда мы выбирали рисунки, и первый раз пряли лен; а ваше-то все Бог знает куда ушло.

– Я не виновата, у меня не было выбора, сестра, – сказала бедная мистрис Теливер, привыкшая считать себя как бы виновной. – Конечно, я этого не желала. Сколько ночей я не сплю и думаю все о моем белье, первом по метке во всей окрестности.

– Не хотите ли пипермента, мистрис Теливер? – сказал дядя Пулет, чувствуя, что он предлагает дешевое и здоровое средство, которого он сам постоянно придерживался.

– Но у вас, тетя Пулет, столько различного белья, – сказала Люси. – Положим, что у вас были бы дочери: ведь вы тогда должны были бы дать им белье, выдавая их замуж.

– Я не говорю, что я этого не сделаю, – сказала мистрис Пулет: – Тому теперь так повезло, и Конечно друзья должны на него обратить внимание и помочь ему. Вот скатерти, которые я у вас купила на аукционе, Бесси, право я их купила только из доброты душевной, а то они до сих пор лежат не употребленные в комоде; но Магги я более не намерена давать индийской кисеи и других вещей, если она идет в услужение, вместо того, чтоб остаться у меня, помогать и шить мне. Конечно она у меня жила бы только в том случае, если б Том в ней не нуждался.

«Идти в услужение» – вот какое было понятие Додсонов о положении учителей и гувернанток! Потому неудивительно, что намерение Магги возвратиться к этим занятиям, когда обстоятельства ей обещали более почетные и выгодные, сильно не нравилось всем родственникам, исключая Люси. Прежняя Магги с неразвившимися детскими формами, с волосами, висевшими распущенными прядями по спине и вообще не обещавшая многого, была, Конечно, незавидная племянница; но теперь она была в состоянии быть вместе и украшением и действительной подмогой.

Этот разговор опять возобновился за чаем при дяде и тетке Глег.

– Ге-ге! – сказал мистер Глег, добродушно трепля Магги по плечам. – Это все глупости! Вы, Магги, лучше и не говорите, что хотите взять место. Ведь на базаре-то верно вы победили много сердец: неужели в этой по крайней мере полудюжине поклонников не найдется одного хоть подходящего? Ну-ка признайтесь?

– Мистер Глег, – сказала жена его, с тою изысканною учтивостью, которою она в торжественные случаи прикрывала строгость своих слов: – извините меня, но вы ведете себя не так, как подобает в ваши лета. Племянница наша не должна была бы решаться ехать, не посоветовавшись с своими тетками и другими родственниками, которые всегда были к ней так добры. Вот что должно было удержать ее – уважение к родственникам, а не поклонники, если так выразиться, хотя ничего подобного никогда не было, слыхано в нашем семействе.

– Как же они нас-то называли, когда мы к ним ездили, сосед Пулет? Тогда они нас считали довольно приятными, – сказал мистер Глег, с улыбкою. Мистер Пулет при этом намеке о приятности, молча прибавил сахару в свой чай.

– Мистер Глег, – сказала жена его: – если вы хотите говорить неделикатно, то лучше предупредите меня.

– Ах, Джен! ваш муж только шутит, – сказала мистрис Пулет. – Пускай его шутит, пока есть здоровье и сила. Вон у бедного мистера Тильта, когда рот своротило на сторону, так он и смеяться не мог, сколько бы ни хотел.

– Я побеспокою вас, мистер Глег; передайте мне жареного хлеба, если я могу иметь дерзость прервать ваши шутки, – сказала мистрис Глег. – Но, я не знаю, что тут смешного, что племянница ни во грош не ставит старшую сестру своей матери, заезжает ко мне с коротенькими визитами и собирается уехать, не уведомив меня. А я, нарочно пользуясь этим случаем, приготовила несколько чепчиков, которые я желала, чтоб она переделала мне. И это все против меня, которая так равно разделила деньги между…

– Сестра! перебила ее мистрис Теливер, с заметным беспокойством: – я уверена, Магги никогда и не думала уезжать, не погостив у вас, как и у всех других. Что касается ее отъезда, то это право не мое желание, я Конечно в этом совершенно невинна. Я говорила десятки раз: «милая Магги, тебе нет никакой надобности ехать». Но во всяком случае пройдет дней десять или две недели, покуда она окончательно решится. В это время она может у вас погостить, а я и Люси будем заезжать к вам, когда можем.

– Бесси, – отвечала мистрис Глег: – если б вы более думали, то не трудно было бы вам догадаться, что навряд ли стоило мне возиться и устраивать ей постель теперь, напоследок, особенно когда мистер Дин живет от меня так близко, она может придти ранехонько утром и уйти поздно ночью и быть очень благодарной, что у ней есть так близко добрая тетка, к которой она может пойти поговорить. Я знаю, мне в ее лета это было бы очень приятно и я была бы за это Благодарна.

– Ах, Джен! – сказала мистрис Пулет, – от ваших постелей ничего бы не убыло, если б на них кто-нибудь поспал. Вон у тебя комната с полосатыми обоями сильно всегда пахнет плесенью и стекла все зацвели. Я право думала, входя туда, что не выйду живой.

– А вот и Том! – воскликнула Люси, хлопая руками. Он приехал на Синбаде, как я его просила. Я боялась, что он не исполнит моей просьбы.

Магги вскочила и поцеловала Тома с необыкновенным чувством, ибо они виделись в первый раз с тех пор, как явилась надежда возвратиться на мельницу. Взяв его за руку, она повела его к своему месту, чтоб посадить рядом с собою. Быть в хороших дружеских отношениях с Томом до сих пор было ее постоянным желанием. Он улыбнулся, приветливо здороваясь с нею и спросил:

– Ну, Магги, а что поделывает тетя Мосс?

– Пожалуйте, пожалуйте сюда, сэр! – сказал мистер Глег, протягивая руку. – Вы теперь такой большой человек, что все перед вами склоняется. Вы сделали себе дорогу моложе нас всех; но поздравляю, от души поздравляю. Я уверен, что, рано или поздно, а мельница вам достанется. Вы не остановитесь на полдороге.

– Но я надеюсь, он всегда будет помнить, что он всем обязан своим родственникам с материнской стороны, – сказала мистрис Глег. – Если б у него их не было, то плохо бы ему было. В нашем семействе никогда не видано было ни банкротства, ни процессов, ни безрассудного проживание денег; никто не умирал у нас не оставив законного завещание…

– И не было скоропостижных смертей, прибавила тетка Пулет: – доктора всегда призывают вовремя. В Томе додсоновская кровь – это я всегда говорила. Я не знала, что вы намерены делать, сестра Глег, но я решилась дать ему по одной большой скатерти каждого рисунка и, кроме того, несколько простынь. Я не говорю, что я ничего более не сделаю, но это я непременно дам; и если я завтра умру, то помните мои слова, мистер Пулет, хотя я уверена, что вы перепутаете ключи и никогда не запомните, что ключ от ящика в синей комнате, в котором находится ключ от синего чулана, лежит на третьей полке левого шкафа с платьями; за ночными чепчиками с широкими завязками – смотрите, не с узенькими обшивочками, а с широкими. Вы, я знаю, ошибетесь и я этого никогда не узнаю. Вы имеете отличную память, что касается моих лекарств – в этом я всегда отдаю вам справедливость, но зато вы совсем теряетесь, когда дело идет о ключах. Это грустное предчувствие беспорядка, долженствовавшего последовать после ее смерти, сильно подействовало на мистрис Пулет.

– Вы уже слишком утрируете, Софи. Зачем эти вечные замки? – сказала мистрис Глег с отвращением. – Вы уже выходите из границ, в которых всегда держалось наше семейство. Нельзя сказать, чтоб я не запирала своих вещей, но я делаю только то, что благоразумно. А что касается белья, то я посмотрю, что будет годиться подарить племяннику. У меня есть такие простыни, каких никогда не видано, они не уступают голландскому полотну; я надеюсь, что лежа на них, он будет вспоминать о своей тетке.

Том поблагодарил мистрис Глег, но не дал обещание размышлять по ночам о ее добродетелях. Мистер Глег помог ему переменить разговор, спросив о намерениях мистера Дина в отношении паровой машины.

Люси имела свои глубокомысленные причины, попросив Тома приехать на Синбаде. Когда пришло время уезжать домой, решено было, что верхом поедет кучер, а Том поедет за кучера, с матерью и Люси.

– Вы должны, тетя, сидеть одни, говорила эта хитрая девушка: – я должна сидеть с Томом, мне необходимо с ним о многом переговорить.

В жару своей заботливости о счастье Магги, Люси не могла отложить разговора с Томом об этом предмете. Притом она думала, что он в такую счастливую минуту, когда все его желание исполняются, будет сговорчив и скоро поддастся ее доводам. Она не знала характера Тома и потому была очень удивлена и огорчена, что ее рассказ о влиянии Филиппа на отца в деле о мельнице вызвал только недовольное выражение на его лице. Она думала этим рассказом окончательно поразить неприятеля, и полагала, что Том тотчас забудет всю свою неприязнь к Филиппу. Кроме того, она доказывала этим рассказом, что старик Уоким готов был принять Магги, как невесту, со всеми должными почестями. Теперь дело было за одним Томом, а он всегда с такой милой улыбкою смотрел на кузинку Люси. Ему только оставалось, по ее мнению, круто повернуть дело, начать говорить совершенно-противное прежнему и объявить, что он очень рад залечить старые раны и выдать Магги как можно скорее замуж за Филиппа.

Но для умов, одаренных теми положительными и отрицательными качествами, которые образуют в человеке чувство строгости, силу воли, прямоту целей, узкость понятий и воображение, силу власти над собою и влечение властвовать над другими, таким умам предрассудки естественны. Это самая натуральная пища стремлением, почерпающим свои силы из того сложного, отрывочного, возбуждающего сомнение, источника знание, которого мы называем истиной. Все равно, каким образом ни вселились в них эти предрассудки, наследовали ли они их от предков, или просто одолжены им людской молве, но они пустят в них глубокие корни и останутся навеки. Предрассудки дадут им нечто такое, за которое они будут стоять храбро и настойчиво, пополнят им недостаток собственных мыслей, наконец, придадут их жажде повелевать какой-то оттенок права; это в одно и то же время и посох и палка. Ум нашего доброго, прямодушного Тома принадлежал к этому разряду человеческих умов. Он осуждал мысленно поступки отца своего, но это не мешало ему разделять его предубеждение против человека безнравственного и самой распутной жизни, и в этом предрассудке выражались все горькие чувства семейного недовольства и терзание униженной гордости. Кроме того, еще другие чувства способствовали сделать Филиппа совершенно ненавистным Тому, и нестерпимой одну мысль его брака с Магги. Потому, несмотря на все влияние, которое Люси имела над ним, она не могла от него добиться ничего более, как холодного отказа когда-нибудь согласиться на этот брак.

«Но, Конечно» говорил он. «Магги может делать что хочет: она, ведь, объявила свое желание быть независимой. Что же касается меня, то я считаю себя обязанным, как человек и как сын, никогда не соглашаться вступить в родство с Уокимами».

Таким образом, все старание Люси, как деятельной посредницы, имело только то влияние на Тома, что он уже теперь более не ожидал от Магги выполнение ее постыдного намерение – идти в услужение, а ждал не менее постыдного дела – брака с Филиппом.

ГЛАВА XIII
Вниз по течению

Менее чем неделю спустя, Магги была снова в Сент-Оггсе, по-видимому, в том же положении, как до отъезда. Ей легко было находить предлоги, чтоб проводить свои утренние часы отдельно от Люси: ей нужно было сделать обещанные визиты, тетке Глег, да и с матерью, естественно, хотелось оставаться как можно более это последнее время; притом же, им обеим приходилось хлопотать о новом хозяйстве Тома. Но Люси не хотела слышать никаких отговорок, когда Магги отказывалась быть у нее вечером: она должна была возвращаться до обеда от тетки Глег – «иначе я тебя вовсе и видеть не буду», прибавляла Люси с слезливою гримаскою, которой невозможно было противиться. Стивен Гест бессознательно взял привычку обедать как можно чаще у мистера Дина, чего он прежде избегал, сколько мог. Сперва он говорил себе по утрам, что он не будет там обедать, не пойдет туда даже вечером, пока Магги не уедет. Он даже обдумывал планы различных путешествий в эту прекрасную июньскую погоду: головная боль, которою он постоянно оправдывал свое молчание и глупость, могла послужить отличным предлогом к поездке. Но путешествие не предпринималось и четыре вечера кряду утреннее намерение не приводилось в исполнение, напротив, вечера эти стали представляться как минутки, когда удастся еще раз увидеться с Магги, похитить у нее еще один взгляд, еще одно прикосновение ее ручки. И зачем нет? Им нечего было прятать друг от друга: они объяснились во взаимной любви и добровольно отказались от нее. Честь и совесть разделяет их – так решила Магги в глубине души; но отчего бы им не поменяться последним взглядом прежде, чем они расстанутся и погаснет для них странный, очаровательный свет, в котором они представлялись друг другу.

Движение Магги отличались все это время каким-то спокойствием и даже ленью, которая противоречила совершенно ее обыкновенной пылкости и живости; но Люси не искала для этой перемены другой причины, кроме положение Магги между Филиппом и братом, и добровольного, скучного изгнания, ожидавшего ее впереди. Но под этим наружным спокойствием скрывалась страшная внутренняя борьба, какой Магги еще никогда не знавала: ей казалось, что все худшее зло в ней лежало дотоле в засаде и теперь выступило вперед с ужасающею, неотразимою силою. Были минуты, когда бесчувственное самолюбие овладевало ею: зачем не пострадать Люси – зачем не пострадать Филиппу? Ведь пострадала же она сама лучшие годы жизни; разве ей другие чем-либо жертвовали? Теперь, когда полная жизнь – любовь, довольство, богатство, роскошь – все, чего могла желать ее пылкая природа, все это было у нее под руками, зачем же не ей, а другому воспользоваться этими благами – другой, которой все это, быть может, и ненужно? Но сквозь эту бурю новых страстей, слышались по временам отголоски прежних чувств, все усиливаясь, пока буря, казалось, стихала. Была ли соблазнявшая ее жизнь действительно то полное существование, предмет ее мечтаний? Куда же денутся в таком случае все ранние ее подвиги, все сочувствие к чужим страданиям, все привязанности, наполнявшие ее прошлые годы, божественное предчувствие чего-то выше и лучше мелких привязанностей здешнего мира. Для нее было бы так же легко видеть без глаз, как наслаждаться существованием, которое приобреталось ценою лучших ее верований. Наконец, если для нее страдание было столь тяжко, каково будет оно для других? «О, Боже! Дай мне силу перенести испытание и не причинять горя ближним».

Как могла она поддаться подобному искушению, казавшемуся ей когда-то столь же невозможным, как обдуманное злодеяние? Когда, в какую злополучную минуту запало ей в душу чувство, противное ее правоте, привязанностям, признательности? Зачем не отшатнулась она сразу от этого гнусного чувства? Но это странное, упоительное чувство не может, не должно взять верх над нею; оно останется лишь внутри ее источником мучений… так отчего же, думала она, подобно Стивену, не насладиться еще несколькими минутами немого признание перед роковой разлукой. Ведь и он страдает. Она замечала перемену в нем день за днем; она видела усталый вид, с каким он, равнодушный ко всему остальному, следил только за нею, как скоро его оставляли в покое в обществе. Могла ли она не ответить иногда на умолявший взгляд, полный любви и страдание, который всюду преследовал ее? Она все реже и реже отказывала ему в этом скудном утешении, так что, наконец, весь вечер для них был одним долгим взором, весь день они думали об этом взгляде, и когда он наставал, то забывали обо всем другом. Только еще в одном Стивен принимал участие – в пении: это был также тайный разговор с Магги. Быть может, он и не сознавал ясно, что поступками его руководило тайное желание – противоречившее всем прекрасным его намерением – желание упрочить свою власть над нею. Вглядитесь попристальнее в свои собственные поступки и речи, вы заметите, как часто нами управляют побуждение, не оправдываемые совестью, и поймете противоречие в поведении Стивена.

Филипп Уоким был более редкий гость; он приходил иногда вечером. Однажды, сидя на лужку во время заката, Люси – сказала при нем:

– Теперь маггины визиты к тетке Глег кончились, и я намерена, чтоб она ежедневно каталась в лодке, до ее отъезда. Катанья в лодке еще далеко ей не наскучили; из-за этих скучных визитов ей приходилось отказываться от любимого удовольствия. Не правда ли, ты большая охотница до прогулок в лодке, Магги?

– Вы, надеюсь, только предпочитаете этот способ катанья всякому другому, – сказал Филипп, обращаясь с улыбкою к Магги, которая сидела, отбросив голову назад, на низком садовом кресле: – и не предадите свою душу тому призраку лодочника, который по народному преданию, плавает на Флосе для того, чтоб он катал вас без конца в своей лодке.

– А не желаете ли вы быть ее лодочником? – сказала Люси. – Вы можете, если желаете, взяться за весла. Если бы Флоса была тихий пруд, а не река, мы были бы независимы от кавалера, потому что Магги отлично гребет. Но теперь мы обязаны обращаться с просьбами к рыцарям, которые, как видно, не очень то охотно предлагают свои услуги.

Она взглянула с шутливым упреком на Стивена, который прогуливался взад и вперед, распевая в полголоса:

 
Душе, томимой жаждой,
Нужна божественная влага.
 

Он не обратил внимания на слова Люси и продолжал напевать. Это с ним нередко случалось во время последних посещений Филиппа.

– Вы, кажется, не расположены кататься, – сказала Люси, когда он подошел и уселся подле нее на скамейке. – Разве вы разлюбили прогулки в лодке?

– О! я терпеть не могу большое общество в лодке, – сказал он почти с раздражением. – Я приду кататься с вами, когда у вас не будет гостей.

Люси покраснела, боясь, чтоб Филипп не оскорбился этой выходкой. Ничего подобного не случалось прежде со Стивеном. Правда, он был немного нездоров последнее время. Филипп тоже покраснел, но менее из сознание личной обиды, нежели от неясного предчувствия, что хандра Стивена имела связь с Магги, которая вскочила с своего места, пока он говорил, и подошла к живой изгороди на берегу реки, будто для того, чтоб любоваться отражением заходившего солнца.

– Так как мисс Дин пригласила меня, не зная, что чрез это отказывает другим, – сказал Филипп: – то я считаю долгом не воспользоваться ласковым предложением.

– Нет, я этого не хочу, – сказала Люси с сердцем. – Я особенно желала кататься завтра с вами. Прилив будет нам попутный в половине одиннадцатого: погресть два часа до Лукрета и воротиться оттуда пешком, пока солнце еще не печет – будет великолепная прогулка. И что вы можете иметь против поездки в лодке всего вчетвером? прибавила она, обратясь к Стивену.

– Я ничего не имею против вашего выбора, мне только не нравится число, – сказал Стивен, пришел в себя и желая оправдаться в своей грубой выходке. – Если б я был согласен на четвертого, то, разумеется, я никого другого не выбрал бы, кроме вас, Фил. Но мы не станем делить между собою удовольствия провожать дам, а лучше будем чередоваться. Я поеду в следующий раз.

Это обстоятельство еще более обратило внимание Филиппа на Стивена и Магги. Когда они вошли в комнаты, Люси, Стивен и Филипп принялись за музыку, а Магги уселась одна у стола, с книгами и работою, так как мистрис Теливер и мистер Дин засели за пикет; однако она не читала, не работала, а рассеянно слушала музыку. Вскоре Стивен выбрал дуэт и стал настаивать, чтоб Люси с Филиппом его исполнили; он часто прибегал и прежде к подобной уловке, но в этот вечер Филиппу казалось, что каждое слово, каждый взгляд Стивена имели двусмысленное знамение, и он стал строго замечать за своим приятелем, сердясь сам на себя за подобную подозрительность. Разве Магги на днях не уничтожила всякое сомнение с ее стороны? а она олицетворенная истина: невозможно было не верить ее словам и взглядам во время последней беседы их в саду. Стивен мог быть обворожен ею (совершенно естественно), и Филипп сознавал, что с его собственной стороны не совсем благородно доискиваться того, что составляло, вероятно, горестную тайну друга, но, несмотря на то, он наблюдал. Стивен, отойдя от фортепьяно, медленно подошел к столу, у которого сидела Магги, и стал вертеть газеты, видимо от нечего делать; потом он уселся спиною к фортепьяно, облокотился одною рукою на газету, а другою подпер голову, будто погрузясь в чтение статьи «Лесгамских Ведомостей». В сущности, он глядел на Магги, которая, однако, не обращала никакого на него внимание. Она всегда чувствовала в себе будто двойную силу противодействия Стивену, когда Филипп был вблизи. Вдруг она услышала слово «милая», произнесенное самым нежным, умоляющим голосом, будто просьба страдальца, которому отказывают в том, на что он надеялся. Она ни разу не слыхала этого слова со времени прогулки в поле близь Басеста, когда оно вырывалось из уст Стивена, как невольный, бессвязный вопль. Филипп ничего не слышал; но он перешел на противоположную сторону фортепьяно и мог видеть, как Магги вдруг встрепенулась, покраснела, подняла на минуту глаза и устремила их на Стивена, но тотчас же бросила недоверчивый взгляд в ту сторону, где сам он находился. Магги не – заметила, что Филипп следил за нею; но стыд, от сознания подобной двуличности побудил ее встать со стула и подойти к матери, будто для того, чтоб поглядеть на игру в пикет.

Филипп вскоре ушел домой, в состоянии ужасного сомненья, мучимый горестною достоверностью виденного. Он был убежден в том, что есть какое-то взаимное согласие между Стивенон и Магги, и вследствие этой мысли, раздражительные, слабые нервы его были напряжены почти до бешенства. Наконец; доверие к Магги взяло по-прежнему верх, и он вскоре придумал в чем дело: она боролась с собою, решилась на добровольное изгнание – это был ключ ко всему, что он видел с тех пор, как возвратился. Но, несмотря на это убеждение, ему приходили в голову другие предположение, которых, он не в силах был разогнать. Воображение его создавало целую повесть: Стивен без ума от нее; верно признался ей в том; она отказала ему и теперь спешит удалиться. Но он откажется ли от нее, пони мая – Филипп сознавал это с раздирающим сердце отчаянием – что она сама к нему нехладнокровна, и потому, почти в его руках?

К утру Филипп был слишком нездоров, чтоб сдержать свое обещание насчет катанья в лодке. В том раздражительном состоянии, в каком он находился, он не мог ни на что решиться, и колебался между самыми противоречащими намерениями. Сначала он считал необходимым свидание с Магги, с тем, чтоб просить ее признаться во всем; потом он стал сомневаться в пользе подобного вмешательства. Разве он недавно не вполне ей доверился? Она дала ему обещание в годы детской беспечности, и могла бы возненавидеть его, если б эти, быть может, легкомысленные слова должны были оставаться вечными для нее узами. Да имел ли он право просить от нее признание в том, что она очевидно желала скрыть от него? Он решился не доверять себе на столько, чтоб иметь свидание с Магги, прежде чем будет в состоянии действовать из одного участия к ней, а не из посторонних самолюбивых целей. Филипп написал несколько слов к Стивену рано утром, извещая его, что он не чувствует себя довольно здоровым, чтоб исполнить свое обещание, данное мисс Дин. Не возьмет ли Стивен на себя извиниться за него и занять его место?

Люси устроила великолепный план, который заставил ее радоваться отказу Стивена сопровождать их в лодке. Она услыхала, что отец ее намерен ехать в Линдум в то утро, а именно в Линдуме ей нужно было сделать закупки, очень важные закупки, которых отложить не было возможности; тетка Теливер также должна ехать, как необходимая помощница при выборе вещей.

– Ты, ведь, чрез это не лишаешься прогулки в лодке, – сказала она Магги, когда они после завтрака взошли наверх. – Филипп будет здесь в половине одиннадцатого, а утро великолепное. Ну, уж тебе возражать нечего, горемычная моя красотка. Я просто чудеса делаю, чтоб тебя позабавить, а ты ни на что не соглашаешься. Позабудь о страшном братце Томе; ты можешь и ослушаться его.

Магги не стала более противиться. Она почти что радовалась этому плану; может быть, беседа наедине с Филиппом успокоит и подкрепит ее; в сравнении с настоящею внутреннею бурею, все прошедшее с его борьбами казалось ей спокойствием. Она приготовилась к прогулке в лодке и в половине одиннадцатого сидела в гостиной.

Колокольчик в передней не заставил себя ждать, зазвони л в назначенное время, и Магги уже думала с полупечальным, нежным участием об удивлении, с каким Филипп узнает, что им приходится ехать одним. Когда она услышала в зале твердые, быстрые шаги, совершенно-непохожие на поступь Филиппа, дверь отворилась и вошел Стивен Гест.

В первую минуту оба от волнение не в состоянии были говорить, потому что Стивен узнал от прислуги, что остальные все выехали. Магги было вскочила, но тотчас же снова уселась; сердце у нее билось с необыкновенною силою. Ставен бросил шляпу и перчатки в сторону и уселся молча подле нее. Магги надеялась, что Филипп придет скоро и выведет ее из жалкого положения, и с большим усилием (она видимо дрожала) привстав со стула, она пересела на другое место, подальше от Стивена.

– Он не придет, – сказал Стивен тихо. – Я поеду в лодке.

– О, нам нельзя ехать! – сказала Магги, снова опускаясь на древнее место. – Люси не ожидала этого: ей будет неприятно. Зачем же Филипп не будет?