Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА II
Разоренное гнездо пронзается колючками

Есть что-то поддерживающее человека в первую минуту несчастья. В острой, сильной боли есть нечто такое, что возбуждает временную силу и как бы торжествует над самою болью. Только в последующее время тихой, измененной несчастьем жизни, в то время, когда горесть уже приобрела гражданство и потеряла ту необычайную силу, которая как бы уничтожала самую боль, в то время, когда дни проходят за днями в скучном, безнадежном однообразии – вот когда человеку грозит опасность впасть в отчаяние. Тогда только человек ощущает какой-то душевный голод и напрягает все свои органы, зрение и слух, чтоб открыть неведомую тайну нашего бытия, которая должна придать нашему терпению какое-то внутреннее чувство удовлетворение и удовольствия.

В таком настроении духа была и Магги, которой недавно минуло тринадцать лет. В ней соединилось то раннее развитие чувств и мыслей, которое присуще девочкам, и тот ранний опыт борьбы между душевными внутренними и внешними фактами, который всегда выпадает на долю натур страстных и одаренных воображением. Жизнь нашей девочки с тех пор, как она перестала, из мести, вколачивать гвозди в голову своего деревянного фетиша, жизнь ее протекала в тройственном мире: в мире действительном, в мире книг и в мире мечтаний. Эта жизнь сделала ее во всем удовлетворительно-сведущей для ее лет; но за то у ней совершенно недоставало благоразумия и власти над собою, которые придавали, напротив, Тому какую-то мужественность, несмотря на все его умственное ребячество. Теперь судьба заставила ее вести жизнь самую однообразную и скучную; она более, чем когда-нибудь глубилась в свой внутренний мир. Отец ее выздоровел и мог опять заниматься: дела его устроились и он начал вести по-старому свое дело, но уже как приказчик Уокима. Том отлучался на целый день в город, а по вечерам в короткое время, которое он проводил дома, мало разговаривал и делался все более и более молчаливым. Да и о чем ему было говорить? Дни шли с однообразной чередой: вчера было ровно то же, что сегодня. Для Тома весь интерес в жизни сосредоточился на одной точке, так как все остальное ему постыло, или было недосягаемо: он только думал как бы с гордостью бороться с несчастьем и разорением. Некоторые особенности в характерах отца и матери сделались для него совершенно нестерпимыми с тех пор, как они более не прикрывались довольством и спокойною жизнью. Том, надо сказать, на все смотрит очень прозаически; взгляд на_: вещи не затемнялся ни туманом воображение, ни мглою чувства. Бедная мистрис Теливер, казалось, никогда не будет в состоянии возвратиться к своей прежней спокойной хозяйственной деятельности. И, Конечно, как могла она быть той же самой женщиной как прежде? То, на что она обращала все свое внимание, пропало для нее невозвратно. Ее вещи, ее драгоценности, служившие предметом ее привязанности, ее забот и попечений, бывшие необходимостью и почти целью ее жизни четверть столетия, с самого того времени, как она впервые купила свои сахарные щипчики – все теперь у ней внезапно отнято и она осталась бедная, почти лишившаяся последнего рассудка, осталась одна в этой отныне для нее пустой, бесцельной жизни. Зачем ей приключилось такое несчастье, которое не случается другим женщинам – вот вопрос, который она себе задавала, постоянно сравнивая прошедшее с настоящим. Жалко было смотреть, как эта еще красивая, белокурая, толстая женщина видимо худела и опускалась под двояким гнетущим влиянием физической и умственной тревоги. Она часто, когда кончала свою работу, скиталась одна по пустым комнатам до-тех-пор, пока Магги, беспокоясь о ней, не отыскивала ее и не останавливала, говоря, что она сердила Тома тем, что расстраивала свое здоровье, никогда не отдыхая. Однако, посреди этой, можно сказать, слабоумной беспомощности, обнаруживалась в ней и трогательная черта – чувство материнского самопожертвование. Это привязывало Магги все более и более к матери. Несмотря на ее горесть, при виде ее умственного расстройства, мистрис Теливер не позволяла Магги делать никакой тяжелой или грязной работы, и сердилась, когда та принималась вместо нее убирать комнаты и чистить вещи. «Оставь, милая!» говаривала она: «твои руки от такой работы сделаются жестки; это дело твоей матери. Я не могу шить: глаза мои уже плохи». Она продолжала аккуратно чесать Магги волосы и по-прежнему ухаживала за ними, примирясь с тем, что они не хотели виться, теперь они были так длинны и густы. Магги не была ее любимицей и она полагала, что Магги могла бы быть гораздо-лучше, но, несмотря на это, ее женское сердце, лишенное всех ее маленьких привязанностей и надежд, нашла себе утешение в жизни этого юного создание. Мать тешилась тем, что, портя свои руки, она сохраняла нежными те ручки, в которых было гораздо более жизни.

Но постоянный вид почти безумного оплакивание матерью всего прошедшего не так был горек для Магги, как безмолвное отчаяние отца. Во все время его болезни, когда он лежал в параличе и, казалось, на всю свою жизнь останется в беспомощном ребячестве, когда он еще вполовину не сознавал своего несчастья, Магги чувствовала, что любовь к нему и сожаление, как бы вдохновенные свыше, дают ей такую новую силу, что ей будет легко ради него перенести самую горькую жизнь. Но теперь детская беспомощность в нем заменила какое-то безмолвное внутреннее сосредоточение ума на одну точку. Это состояние его тем более поражало, что прежде он всегда был в хорошем духе и даже слишком сообщителен. Так проходили день за днем, неделя за неделей, и его грустный взгляд ни разу не прояснялся, ни разу не выражал ни любопытства ни радости. Для молодежи совершенно непонятна эта постоянно ненарушаемая ни на одну минуту пасмурная задумчивость людей средних лет и стариков, жизнь которых не соответствовала их ожиданием или надеждам. Улыбка таким людям так чужда, что при одном виде их морщин, одолженных своим существованием одному горю, улыбка отвертывается от них и спешит украсить собою более юное и веселое лицо. «Зачем они хоть на минуту не просветлеют, не развеселятся?» думает непостоянная молодость. «Это было бы им так легко, если б они только захотели». И эти нависшие тучи, никогда не проясняющиеся, часто возбуждают нетерпение в молодежи, даже горячо-любящей и которая в минуты более им понятного горя и несчастья так полна любви и сочувствия.

Мистер Теливер нигде долго не оставался вне дома; он всегда торопился уехать с рынка и отказывался от всех приглашений остаться и потолковать, как бывало прежде. Он никак не мог примирится с своей судьбою. Не было минуты, когда бы его гордость не страдала. Как с ним ни обходились бы, холодно или приветливо, он всегда находил намек на перемену своего положение. Самые тягостные дни для него были те, когда он встречал на рынке тех из своих кредиторов, которые согласились с ним на сделку по его долгу; в сравнении с этим, ему были даже легче те дни, когда Уоким приезжал на мельницу обозревать работы; заплатить этим кредиторам свой долг – вот что было целью всех его дум и стараний. Под влиянием этого одного чувства, сделавшегося неотложным требованием всей его натуры, этот человек, бывало, излишне-щедрый, ненавидевший всякую тень скупости, сделался теперь скрягой, дрожал над всякой полушкой, над всякой крошкой хлеба. Мистрис Теливер не могла довольно экономничать, чтоб его удовлетворить. Они отказывали себе во всем, в топливе, в еде; сам же Теливер питался только самой грубой, простою пищею. Том, хотя очень опечаленный и чувствовавший, что безмолвие отца его сильно отталкивает от него и от унылого дома, совершенно разделял образ мыслей мистера Теливера касательно уплаты кредиторам. Бедный мальчик принес домой свое первое жалованье с каким-то сознанием, что он совершает подвиг, и отдал деньги отцу на хранение в ящик, где тот собирал все, что мог откладывать. Только вид нескольких золотых монет в этом ящике, казалось, мог вызвать на лицо мельника хоть тень удовольствия. Но это удовольствие было очень неполное и скоропроходящее, ибо оно разрушалось мыслью, что нужно было много времени, может быть, более чем самая его жизнь, чтоб из отлагаемых им денег составилась сумма, достаточная на уплату этого проклятого долга, постоянно днем и ночью его душившего. Дефицит более 500 фунтов, с постоянно нараставшими процентами, казался слишком глубокою пропастью, чтоб наполнить сбережениями с двадцати шиллингов еженедельного дохода, даже если прибавить к ним и то, что Том мог отложить от своего жалованья. В этом одном деле все четыре члена семейства были совершенно одного мнение. Мистрис Теливер отличалась додсоновским чувством честности, и воспитана была в мысли, что лишать людей их денег или, проще, не платить долг, было нравственным преступлением. Она считала грехом сопротивляться мужу в его желании делать то, что должно, и очистить от нарекание их имя. Она имела какое-то смутное понятие, что когда кредиторы будут удовлетворены, то и ее посуда и белье возвратятся ей назад; но она инстинктивно, казалось, постигала, что покуда человек должен кому-нибудь и не в состоянии заплатить, то он не мог по справедливости ничего назвать своим. Она немного ворчала на то, что мистер Теливер наотрез отказался получить хоть что-нибудь от мистера и мистрис Мосс; но во всем, что касалось экономии в хозяйстве, она совершенно была покорна мужу, до такой степени, что отказывала себе во всем. Только для Тома она себе позволяла преступать общий закон и таскала в кухню контрабанду, в виде более или менее лакомых кусочков для его ужина.

Эти узкие понятия о долге, разделяемые старомодным семейством Теливеров, быть может, возбудят улыбку на лицах многих моих читателей, полных современными понятиями, навеянными широкими коммерческими воззрениями и философиею, по которой всякое дело само собою оправдывается. Тот факт, что я лишаю одного купца должных ему мною денег, совершенно изменяет свое значение, если принять в расчет, что кто-нибудь другой так же кому-нибудь должен и не платит. Следовательно, если существуют и должны существовать на свете не платящие долгов должники, то это чистое самолюбие – не быть одним из них вместо кого-нибудь из ближних. Я рассказываю историю очень простых людей, которые никогда не сомневались, в чем состоят честность и благородство.

При всей своей унылой меланхолии и сосредоточении всех своих желаний на одной точке, мистер Теливер сохранил свою прежнюю привязанность к «своей девочке», присутствие которой было для него необходимостью, хотя оно и не было достаточно, чтоб его развеселить. По-прежнему глаза его постоянно искали ее, но светлый источник отцовской любви теперь был помрачен горем, как все другое. Кончив свою работу, Магги по вечерам обыкновенно садилась на скамейку у ног отца, прислонясь головою к его коленям. Как жаждала она, чтоб он погладил ее по голове, или показал бы каким-нибудь знаком, что он несколько утешается в своем горе тем, что имеет дочь, которая его так горячо любит! Но она не получала никакого ответа на все ее ласки ни от отца, ни от Тома, этих идолов ее жизни. Том был усталый и озабоченный в те короткие часы, когда он бывал дома, а отец ее, глядя на нее, горько задумывался над ее будущностью. «Девочка растет» думал он, «скоро будет женщиной, а что ей предстоит в жизни?» Мало было вероятия ей выйти замуж при теперешнем их положении. А он ненавидел одну мысль о ее выходе замуж за бедного человека, по примеру ее тетки Грити. Его «маленькая девочка», утружденная столькими детьми и работами, как тетка Мосс, заставила бы его перевернуться, с горя и отчаяние, в самой могиле. Когда неразвитые умы, имевшие очень мало опыта в жизни, подвергаются гнету продолжительного несчастья, вся их внутренняя жизнь превращается в постоянно-повторяющийся ряд одних и тех же грустных и горьких мыслей. Они все обдумывают сызнова, в том же самом расположении духа, одни и те же слова и события. В-течение года они почти не изменяются, и в конце то же самое, что было и в начале, точно как будто они заведенная машина с периодическим движением.

Однообразие дней редко прерывалось посетителями. Дяди и тетки приезжали теперь на очень короткое время. Само собою разумеется, что они не могли оставаться обедать, а их принужденное положение, вытекавшее из дикого безмолвия Теливера, соединенное с унылым звуком голосов теток, раздававшихся в пустых комнатах, увеличивало много неприятность этих родственных посещений и потому делало их очень редкими. Что же касается других знакомых, то есть что-то отталкивающее, леденящее в разоренных семействах, и все рады быть от них подальше, как от холодной комнаты зимою. Одни люди, сами по себе, без приличной обстановки, без мебели, не имея возможности вам предложить что-нибудь сесть, такие люди, переставшие считаться членами общества, очень редко могут вас заставить пожелать их видеть и часто не могут навести вас на мысль о чем с ними говорить. В те старые времена, которые мы описываем, в нашей стране, в просвещенном христианском обществе, семейства разорившиеся, сошедшие на ступень жизни ниже той, на которой они родились, оставались в совершенном одиночестве, были совершенно забыты, исключая, Конечно, семейств, принадлежавших к религиозным сектам, в которых гораздо более было развито чувство братской любви и сожаление.

ГЛАВА III
Голос прошедшего

Вечеряло. Время стояло теплое; каштаны уже начинали цвести. Магги, выставив стул на крыльцо, сидела с книгою в руках; ее черные глаза блуждали в отдалении и давно уже не глядели в книгу. Яркие лучи заходившего солнца просвечивали сквозь кусты жасмина, прикрывавшего правую сторону крыльца, и бросали легкие тени на ее бледную, пухленькую щечку, но она этого не замечала, и глаза ее, казалось, искали чего-то, что солнце не в состоянии было осветить своими лучами. День прошел хуже обыкновенного: отец ее, в припадке бешенства, вследствие посещение Уокима, приколотил мальчика, служившего на мельнице, за самый незначительный проступок. Как-то давно, еще до его болезни, в таком же припадке он избил свою лошадь, и сцена эта оставила дурное впечатление в уме Магги. Она боялась, что, в минуту бешенства, когда-нибудь он прибьет и мать, если той случится, с ее слабым голосом, противоречить ему. Всего более беспокоило ее, чтоб отец, из малодушия, не увеличил своего несчастья каким-нибудь бесчестным, неизгладимым поступком. Раскрытая учебная книга Тома, которая лежала у ней на коленях, не могла ей внушить твердости против гнетущего ее горя. Глаза ее беспрестанно наполнялись слезами и бессознательно глядели в даль. Она не замечала каштановых дерев, ни отдаленного горизонта; воображение рисовало ей только грустные домашние сцены.

Вдруг шум отворенной калитки и скрип шагов по песку пробудили ее от мечтаний. Человек, который вошел, не был Том; на нем была фуражка из тюленьей кожи и синий плисовый жилет; он нес на спине мешок, и пестрый бульдог, с наружностью, не вселявшей большего доверия, следовал за ним.

– А, это ты, Боб! самодовольно улыбнувшись, вскричала Магги, вскочив со стула. Великодушие Боба еще было свежо в ее памяти. – Как я рада тебя видеть! – Благодарю вас, мисс, – сказал Боб, приподымая фуражку и открывая сиявшее радостью лицо; но тут же, сконфузившись, опустил глаза, нагнулся к собаке и сердитым голосом прикрикнул на нее: «Пошла вон, ну! Ах, ты стерва!»

– Брат еще не пришел домой, Боб, – сказала Магги: – он днем всегда ходит в Сент-Оггс.

– Хорошо, мисс, – отвечал Боб: – я бы очень был рад видеть вашего брата, но я не за этим теперь пришел. Взгляните сюда!

Боб снял с себя мешок, положил его на порог двери и с ним вместе пачку маленьких книг, связанных веревкой. Оказалось, однако ж, что он не этим хотел привлечь внимание Магги, но свертком, принесенным им под рукой и завернутым в красный платок.

– Посмотрите, – сказал он опять, кладя красный сверток на остальные и развертывая его: – посмотрите, мисс, мне попались какие книги. Я думал, не пригодятся ли они вам вместо тех, которые вы потеряли. Я слышал, кажется, вы говорили, они были с картинками. Ну, а что касается картинок, взгляните-ка сюда!

Сдернув красный платок, он открыл старинный кипсек и шесть или семь номеров «Галереи портретов» в королевском octavo. На первом плане виднелся портрет Георга Четвертого, во всем величии его сплющенного черепа и громадного галстука с полным титулом внизу.

– Вот смотрите: всякие господа. Боб начал вертеть листы с некоторым увлечением: – все с разными носами; ишь, одни плешивые, а другие в париках; из парламента все господа – я полагаю. А вот, – прибавил он открывая кипсек: – глядите: вот вам дамы, одни в локонах, а другие с гладкими волосами. Вот эта голову на сторону держит да смеется, а вот эта будто плакать хочет. Глядите-ка сюда: на земле сидит, за воротами – ишь ты, разодета как! точно как те дамы, которых я видел в Олд-Голле, когда они из карет вылезали. Ей-богу, эти франты все придворными смотрят! Я сидел вчера за полночь и все на них любовался – право так, до-тех-пор, пока они сами стали на меня глядеть из картин, точно будто хотели понять мой разговор. Да, впрочем – я бы не знал, что им сказать. Вы бы с ними лучше объяснились, чем я, мисс. Лавочник – сказал мне: он знает толк в картинках, что они первый сорт.

– И вы их для меня купили, Боб? – сказала Магги, глубоко тронутая его вниманием. – Как это мило с вашей стороны! Но я боюсь, вы очень дорого за них заплатили.

– Нисколько! – отвечал Боб. – Я готов за них втрое дать, если они могут сколько-нибудь заменить тех, которые у вас пропали, мисс. Я никогда не забуду, как вы тосковали, когда книги были увезены – я это помню, как будто я видел все это где-нибудь на картине. Ну, а когда я увидел в лавке книгу с этой дамой, которая так печально смотрит, и у которой глаза похожи на ваши – вы извините мою смелость, мисс – я подумал, что хорошо сделаю, если куплю ее вам… Ну, а с ней вместе я купил вот и эту, с господами. Ну, а потом (тут Боб поднял маленькую связку книг) я думал, может, вы тоже полюбите печатанные так же, как и картинки, ну, вот я и эти захватил. Взгляните, как они полны печати. Ну, я и думал, что с другими-то, с хорошими-то, они и пригодятся. Я надеюсь, вы их возьмете от меня и не скажете, что вам их ненужно, как мистер Том сделал с соверенами.

– Нет, я этого не скажу, Боб, – сказала Магги. – Я вам очень благодарна, что вы обо мне подумали и были так добры ко мне и Тому. Я не помню, чтоб кто-нибудь мне сделал такое удовольствие. У меня немного друзей, которые обо мне заботятся.

– Заведите собаку, мисс: они гораздо лучшие друзья, нежели крещеные люди, – сказал Боб, спуская с плеч мешок, который он было поднял с намерением поспешно удалиться, потому что он чувствовал значительную неловкость, разговаривая с такою молодою девушкою, как Магги, хотя, отзываясь о себе, он всегда говорил, что у него язык болтал без умолку, когда он раз начинал говорить.

– Я не могу вам отдать Мумиса: он не пойдет от меня; он меня слишком любит, – Ну, что Мумис, что ты на это скажешь, мошенник? (Мумис отложил до другого раза излияние своих чувств, а теперь только помахал хвостом), но я вам достану щенка, Мисс, а теперь до свиданья.

– Нет, благодарю вас, Боб, у нас есть дворовая собака и. я не могу держать еще другую, для себя.

– Эх, жалко! а то у меня на примете щенок, если вам все равно, что он нечистой крови. Его мать играет в собачей комедии – необыкновенно-умная собака! Она вам своим лаем больше расскажет, нежели другие ребята, болтая языком с утра до вечера! Есть тут один парень – горшки разносит: не важное ремесло, так себе, как всякое разнощицкое – что говорит: «Тоби просто ублюдок, не на что посмотреть». А я ему сказал: «Ты, братец, сам ублюдок. Нечего нос-то задирать; твой отец да мать тоже не из кровных были», не потому, чтоб я особенно гнался за кровными, а так, просто, не люблю, чтоб псы друг на друга зубы скалили. Доброго вечера, мисс, прибавил Боб, поспешно подымая на плечи свой мешок и чувствуя, что язык его расходился и забыл всякую дисциплину.

– Не зайдете ли вы когда-нибудь вечерком, повидаться с братом, Боб? – сказала Магги.

– Непременно, мисс, благодарю вас, зайду непременно. Вы ему передайте мой поклон, пожалуйста. Эх! он молодец-мужчина, мистер Том; он меня порядочно перерос.

Мешок опять был спущен на землю; крючок на палке как-то не приходился, как следует.

– Вы Мумиса не называете псом – я надеюсь? – сказала Магги, хорошо угадывая, что всякое внимание, оказанное Мумису, будет крайне приятно его хозяину.

– Нет, мисс, далеко от этого, – сказал Боб с презрительной улыбкой. – Мумис отличная собака; вы такой не встретите по всему Флосу – я это знаю: я не раз на барке езжал вдоль по нем. Не бойсь, все прохожие останавливаются, чтоб на него полюбоваться; а Мумис немного обращает внимание на прохожих – нет! он знает свое дело. Мое почтение!

Выражение физиономии Мумиса, которое обыкновенно оставалось равнодушно ко всему постороннему, казалось, в этот раз сильно подтверждало похвалу, высказанную на его счет.

– Он ужасно сердито смотрит, – сказала Магги. – Что, можно его погладить?

– Ах, Конечно! Благодарю вас за это. Он знает приличия; Мумис умеет себя вести в обществе. Он не из таких, которых можно пряником сманить – нет; он скорей вора пронюхает, нежели пряник – право так. Я иногда с ним часами целыми разговариваю, когда гуляю в пустых местах; и если мне случится напроказить, я ему всегда все расскажу. У меня нет секретов, которых бы Мумис не знал. Он и о моем персте все знает.

– О вашем персте? Что это такое, Боб? – сказала Магги.

– А вот это кто, мисс, – отвечал Боб, скорчив гримасу и выкинув одну из тех штук, которые так резко отделяют обезьяну от человека: – он делает дело, когда я отмериваю фланель – видите ли. Я ношу продавать фланель, потому что это легкий и, вместе с тем, дорогой товар; ну, а мой перст тут себя и показывает. Я перстом-то прихлопну на одном конце, а отрежу с другого, а старухам это невдогад.

– Но, Боб, – сказала Магги, серьезно глядя на него: – это значит плутовать. Мне неприятно от вас это слышать.

– Вам неприятно это, мисс? – сказал Боб, жалея о том, что он сказал. – Ну, так мне очень жаль, что я вам об этом говорил. Я так привык разговаривать с Мумисом, а он не обращает внимание на плутовство, когда оно касается до этих скупых баб, которые торгуются-торгуются и, кажется, хотели бы купить фланель задаром. Им, небось все равно, заработаю ли я себе на обед или нет. Я никогда не обманываю тех, которые меня не хотят надуть, мисс, потому что я честный малый; только надо же мне чем-нибудь позабавиться, ведь я не хорьков показываю, и, ведь, я это делаю только с этими бабами-торговками. Доброго вечера мисс.

– Прощайте, Боб. Благодарю вас за книги. Приходите опять повидаться с Томом.

– Хорошо, мисс, – сказал Боб и, сделав несколько шагов, он опять остановился и прибавил. – Я брошу эту штуку с моим перстом, если вы за это на меня сердитесь, мисс, но это жалко будет, право жалко. Я нескоро такую хитростную штуку придумаю. И что за польза, после этого, иметь толстый перст? Все равно хоть бы его вовсе не было.

Магги, возведенная таким образом на степень Мадонны, распорядительницы поступков Боба, не могла удержаться от смеха, на который голубые глаза ее обожателя – отвечали радостным блеском. Под этим приятным впечатлением, он дотронулся до фуражки и пошел далее.

Дни рыцарства еще не прошли, несмотря на великий плач по ним Борка; они процветают еще между многими юношами и даже взрослыми людьми, у которых расстояние, разделяющее их от предмета их страсти, так велико, что им никогда и во сне не приснится возможность коснуться маленького пальчика или края одежды возлюбленной. Боб, с своим мешком на плечах, питал такое же восторженное чувство к своей черноокой красавице, как будто он был рыцарь в полном вооружении, и с именем красавицы на устах бросался в бой.

Веселая улыбка скоро пропала на лице Магги и прежнее горе, еще усиленное контрастом, заменило веселость. Она слишком была расстроена, чтоб обратить внимание на подарок Боба и обсудить его, и потому отнесла книги к себе в спальню, сложила их там, а сама уселась на своем стуле, не обращая более на них внимание. Прислонясь щечкой к окошку, она предалась своим мечтам: участь веселого Боба показалась ей гораздо счастливее ее собственной.

Одиночество, грустное настроение духа и совершенное отсутствие всяких удовольствий стали еще невыносимее для Магги с наступлением весны. Все любимые дорожки и закоулки в окрестностях отцовского дома, напоминавшие ей прошедшие счастливые минуты, когда ее холили и лелеяли, казалось теперь, носили отпечаток общей грусти, общего горя, и даже лучи весеннего солнца светили как-то невесело на них.

Все сердечные привязанности и приятные воспоминание бедного ребенка были для нее теперь источниками горя. Она была лишена возможности заниматься музыкою: фортепьяно не существовало более, и гармонические звуки прекрасного инструмента своими страстными напевами не потрясали более нежных фибр молодой девушки. От школьной жизни остались у нее кой какие учебные книги, которые она читала и перечитывала, и которые, представляя весьма мало занимательного, уже ей крепко надоели. Даже во время ее пребывание в школе она всегда желала иметь книги посерьезнее, подельнее. Все, чему ее там учили, казалось ей концами длинных нитей, которые, когда она до них дотрагивалась, отрывались. И теперь, когда школьное самолюбие и соревнование не подстрекали ее более, «Телемак» и сухие догматы христианского учение стали для нее невыносимы: в них не было ни характера, ни ярких красок. Были минуты, в которые Магги думала, что будь у ней все романы Вальтера Скотта и поэмы Байрона, она могла б насладиться вполне, предаваясь сладким мечтанием и не обращая внимание на вседневную бесцветную жизнь. Впрочем, не в этих авторах нуждалась она. Мечтать и строить воздушные башни она умела и сама; но ни одна фантазия не в состоянии была ей помочь в настоящую минуту. Магги хотела объяснение этой тяжелой действительности. Пораженный несчастьем отец, сидевший у скучного чайного стола; мать, как ребенок, растерявшая рассудок; маленькие грязные работы, продолжавшиеся часами, или тяжелые, пустые и грустные часы досуга; потребность какой-нибудь нежной привязанности; горестное сознание, что Том не заботился более о том, что она думала и чувствовала и что они уже не были товарищами, как прежде; отсутствие всяких удовольствий, которыми она была так избалована – все это требовало объяснение и порядочного запаса характера, чтоб вынести тяжесть, гнетущую ее бедное, юное сердце. «Если б (думала Магги) вместо всех этих пустяков, меня б учили настоящей премудрости, истекающей из науки, которою занимались все великие люди, я бы поняла, может быть, загадку жизни; если б даже у меня были книги, то, может быть, я бы и сама могла дойти до этого без посторонней помощи». Святые и мученики никогда столько не интересовали Магги, как поэты и философы. Сведение ее о святых и о мучениках ограничивались весьма малыми подробностями; из всего, что она про них учила, она вынесла весьма смутное понятие. По ее мнению, они были ни что иное, как необходимое противодействие католицизма и все кончали свое существование на Смитфидьде.

Однажды, в часы мечтательства, ей пришло на ум, что она совсем позабыла о книгах Тома, которые он привез домой из школы в своем чемодане. Они немедленно были отысканы и разобраны, но оказались разрозненны и, порядочно попорчены. Латинский словарь с грамматикой, Делектус, разорванный «Эвтропий», затасканный «Вергилий», «Логика» Альдриха и несносный «Эвклид» – вот все, что оказалось. Однако ж, несмотря на все это, с помощью латыни, «Эвклида» и «Логики» можно было сделать большой шаг на поприще мужского образование, образование, которое мыслящим людям указывает цель в жизни и мирит их с нею. Нельзя сказать, чтоб страсть, которую Магги получила к наукам, было чувство совершенно бескорыстное: в нем проглядывала некоторая примесь самолюбия и гордости: фантазия, уносившая ее далеко вперед, рисовала ей яркие картины будущего благополучия, обещая почет и славу. Таким-образом бедное дитя, с жаждавшей развития душой, обольщенное своими грезами, предалось телом и душой изучению людской премудрости. Она посвящала все досужие часы латыни, геометрии, различным формам и силлогизмам, и торжествовала, когда, от времени до времени, ум ее мог обнять и разрешить некоторые вопросы из науки, созданной специально для мужчин. Неделю или две Магги шла вперед довольно решительно, хотя сердце у ней билось тревожно; ей казалось, будто она шла в обетованную землю, одна, без посторонней помощи, и дорога казалась ей тяжелой, трудной и неверной.

С самого начала своего предприятия она, бывало, брала Альдриха и отправлялась с ним в поле: тогда глаза, ее глядели на небо, покидая книгу; внимание ее обращено было то на ласточек, летавших и игравших под облаками, то на ручеек отражавший береговые кусты в своих светлых водах, которые, насколько шагов далее, журчали и пенились на каменистом пороге. Далеко и непонятно для нее было родство, которое могло существовать между Альдрихом и веселой природой. Со временем рвение и решимость ее стали ослабевать и пылкое сердце все сильнее и сильнее начинало брать верх над терпеливым рассудком. Частенько, бывало, когда она сидела с книгою у окна, глаза ее устремлялись в даль, освещенную лучами солнца; тогда они наполнялась слезами, а иногда, когда матери не случалось в комнате, занятия кончались горькими рыданьями. Она роптала на свою горькую участь, на скуку, ее окружавшую, иногда даже чувствовала злобу и ненависть к отцу и к матери за то, что они не были такими, какими бы она желала их видеть; сердилась на Тома, который порицал ее на всяком шагу и – отвечал на выражение ее чувств и мыслей обидным пренебрежением. Все это выводило ее из себя и, заглушая голос сердца и совести, разражалось потоками злобы, которые пугали ее самое, угрожая демонским направлением характера. Тогда в уме ее рождались дикие фантазии; ей приходило в голову бежать из дома, бросить все этй дрязги и мелочи и искать чего-нибудь лучшего. Она думала обратиться к какому-нибудь из великих мужей, к Вальтеру Скотту, например, открыть ему свои несчастья, свое превосходство над всем окружавшим, и тогда, вероятно, он бы сделал что-нибудь для нее. Но часто случалось, что посреди ее мечтаний возвратившийся домой отец входил в комнату и, удивленный, что она его не замечает, обращался к ней с недовольным жалобным голосом: «Ну что ж, мне самому придется искать свои туфли?» Голос этот, как кинжал, пронзал сердце Магги. Она вдруг вспоминала о другом несчастье, идущем рука об руку с ее собственным в ту самую минуту, когда она была готова отвернуться от него, бросить его.