Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 40 страниц)

Книга шестая
Искушение

ГЛАВА I
Дуэт в раю

Хорошо-меблированная гостиная с открытым настежь фортепьяно и с красивым видом в сад, который постепенно спускается до берегов Флосы, где находится небольшой домик для хранение лодок, принадлежащих мистеру Дину. Следовательно, хорошенькая с белокурыми кудрями девушка, в трауре, прилежно-занимающаяся вышиваньем, Люси Дин; а красивый молодой человек, который наклонился вперед в своем кресле и машет и щелкает ее ножницами, перед тупой мордой кинг-чарльза, лежащего на ее коленях, никто иной, как Стивен Гест. Его кольцо с брильянтом, окруженным розами, и вид небрежного досуга, в двенадцать часов пополудни – все это приятные плоды самых обширных во всем Сент-Оггсе маслобойни и буяна. С первого взгляда в игре его с ножницами есть нечто пошлое, но, при ближайшем рассмотрении, вы тотчас заметите, что в этой забаве кроется намерение, делающее ее совершенно-достойною такого длинного господина с обширным лбом, как мистер Гест. Вы увидите, что Люси нужны ее ножницы, что она поневоле принуждена откинуть назад кудри, поднять свои карие глаза, улыбаться, глядя вниз на его лицо, которое почти касается ее колен, и протянув свою прозрачную розовую ручку, сказать:

– Дайте мне, пожалуйста, мои ножницы, если вы можете на время отказаться от удовольствия, дразнить мою бедную Минни.

Глупые ножницы, как нарочно, глубоко засели на крайних суставах его пальцев, и новый Геркулес протягивает их, с видом совершенной беспомощности.

– Скверные ножницы приходятся поперег пальцев, говорит он. – Пожалуйста, снимите их.

– Снимите их сами, другой рукой, лукаво – отвечала Люси.

– Ах! да я не могу же сделать этого левой рукой: ведь я не левша.

Люси смеется и ножницы, нежно снимаются ее прозрачными пальчиками, что без сомнения, располагает мистера Стивена повторить свою проделку da capo. Поэтому, он старается улучить минуту, тогда ножницы освободятся, чтоб снова завладеть ими.

– Нет, нет! говорит Люси, пряча их в свой рабочий ящик: – вы не получите более моих ножниц, вы и так уж иступили их. Не заставляйте более Минни, ворчать. Сидите смирно, ведите себя прилично и я скажу вам новость.

– Что такое? спрашивает Стивен, откидываясь назад в кресле и свешивая правую руку. В этом виде его можно было бы изобразить на портрете, как красивого молодого человека, лет двадцати-пяти, с четырехугольным лбом, с короткими темно-русыми волосами, которые, как сноп, стояли кверху, слегка завиваясь на концах, и с полужгучим и полусаркастическим взглядом, из под хорошо очерченных горизонтальных бровей.

– Что, это очень важная новость?

– Да, очень. Отгадайте.

– Вы намерены переменить диету Минни и давать ей ежедневно по три раза ратафии, разбавленной десертной ложкой сливок?

– Нет, не угадали.

– Ну, так мистер Кен говорил проповедь, против Кольд-Крима, и все вы барыни восстали против этого, говоря, что это тяжкий крест, которого никто не в состоянии нести.

– Ах, как можно! – сказала Люси, придавая своему личику серьезный вид. – Как скучно, что вы не можете отгадать моей новости, между тем, как она касается одной вещи, о которой я упомянула вам недавно.

– Но, ведь вы недавно много о чем говорили со мной. Или ваше женское тиранство требует, что когда вы, между прочими предметами разговора, касаетесь именно того, который вы называете одной вещью, то я немедленно должен отгадать это но этому признаку?

– Вы, я знаю, думаете, что я глупа?

– Я думаю лишь только, что вы очаровательны.

– И что глупость одна из причин моей очаровательности – не правда ли?

– Этого я не говорил.

– Я знаю, что вы, мужчины, вообще скорее любите, чтоб женщины были глупы. Филипп Уоким выдал вас: он – сказал это однажды; когда вас не было.

– О, я знаю, что у Филиппа совершенно дикие понятия на этот счет. Он должен быть влюблен в какую-нибудь незнакомку, в восторженную Беактрису, которую он видел где-нибудь за границей.

– Кстати! – сказала Люси, оставив на время свою работу: – мне сейчас пришло на ум, что я никогда не могла доискаться, разделяет ли моя двоюродная сестра Магги нерасположение ее брата видеться с Филиппом. Том ни за что не войдет в комнату, если знает, что в ней Филипп: может быть, Магги такая же, и тогда нам нельзя будет более петь наших веселых песен – не правда ли?

– Как! Неужели ваша двоюродная сестра приедет гостить к вам? – спросил Стивен с видом легкой досады.

– Да, это и была моя новость, о которой вы уже забыли. Она намерена оставить свое место, на котором была около двух лет, бедняжка, с самой смерти ее отца, и пробудет со мной месяц или два, надеюсь, и более.

– Что же, я должен быть доволен этим известием?

– О, нет, нисколько, – сказала Люси слегка обиженным тоном. – Я довольна; но это, разумеется, для вас не есть причина радоваться. Нет на свете девушки, которую бы я любила, как люблю кузину Магги.

– И вы, Конечно, будете неразлучны, когда она приедет. Не будет никакой возможности видеть вас с глазу на глаз, разве вы найдете для нее обожателя, который бы в подобных случаях составил ей пару. Но что за причина их нерасположение к Филиппу? А то он мог бы быть полезен в этом отношении.

– Это семейная ссора с Филипповым отцом. При этом, говорят, были очень грустные обстоятельства; я никогда хорошо не знала и не пони мала их. Дядя Теливер был очень несчастлив, потерял все свое состояние и, кажется, он полагал, что мистер Уоким был отчасти причиной этого. Мистер Уоким купил дорнкотскую мельницу, издавна принадлежавшую дяде, и в которой он постоянно жил. Вы должны помнить дядю Теливера – не правда ли?

– Нет, – сказал Стивен с несколько надменным равнодушием. – Я не раз слышал это имя и, быть может, видел и самого дядю вашего, но не знал, что это был он. Я таким образом смутно знаю половину лиц и имен в околотке.

– Он был очень горячий человек. Я помню, что когда я была маленькой девочкой и хаживала к двоюродным брату и сестре, то он часто пугал меня, говоря так, как будто сердится. Папа говорил мне, что накануне его смерти у них была страшная ссора с мистером Уокимом, но что ее заглушили. Это было в то время, когда вы были в Лондоне. Папа говорит, что дядюшка во многом ошибался, потому что был ожесточен. Но, разумеется, Тому и Магги должно быть весьма горько, когда им напоминают об этом. Они столько перенесли! Магги была со мной в школе шесть лет назад, когда ее взяли оттуда, вследствие разорение ее отца, и с тех пор, я думаю, она не имела никаких удовольствий. После смерти ее отца она занимала жалкое место в школе, потому что хотела быть независимою и не желала жить с теткой Пулет; я же не могла просить ее приехать сюда в то время, потому что моя милая мама была так больна, и у нас у самих было так грустно. Вот почему я и хочу, чтоб она теперь приехала сюда и наконец имела бы длинный, длинный праздник.

– Вы являете ангельскую доброту, – сказал Стивен, глядя на нее с восторженною улыбкой: – в особенности же, если она так же приятно умеет беседовать, как ее мать.

– Бедная тетушка! Жестоко с вашей стороны смеяться над ней. Она мне чрезвычайно полезна: хозяйством управляет превосходно, гораздо-лучше нежели то сделала бы чужая, и была для меня большим утешением во время болезни мамы.

– Да; но, в общественном отношении, я предпочитаю ей ее представителей, как-то, вишни вареные в водке и пирожки с битыми сливками. Я с содроганием думаю о том, как ее дочь постоянно будет лично присутствовать между нами, не имея никаких приятных представителей подобного рода. Воображаю себе толстую белокурую девицу, с круглыми голубыми глазами, которая молча будет глядеть на нас.

– О да! – воскликнула Люси, лукаво улыбаясь и хлопая в ладони: – как верно вы описываете Магги; вы, должно быть, ее видели.

– Нет, право; я только отгадываю, какова должна быть дочь мистера Теливера; кроме того, если ее присутствие должно быть причиною изгнание отсюда Филиппа, который занимает у нас место тенора, то оно тем станет для меня еще приятнее.

– Но я надеюсь, что этого не будет. Я хочу просить вас зайти к Филиппу и сказать ему, что Магги должна приехать к нам. Он очень хорошо знает чувства к нему Тома и всегда старается с ним не встречаться; поэтому он не удивится, если вы ему скажете, что я прошу его не приходить к нам, пока я не напишу ему – Я думаю, что было бы лучше, однако ж, если б вы написали ему со мной. Вы знаете, как он мнителен: малейшая вещь могла бы отбить у него вовсе охоту приходить сюда, и вы знаете, какого труда нам бы стоило потом убедить его. Я никогда не могу уговорить его идти со мною в парк Раус: он, кажется, не любит моих сестер. Одно только ваше волшебное прикосновение к нему способно его успокоить, когда он ощетинится.

Стивен завладел маленькой рукой Люси в то время, как она протягивала ее к столу, и слегка коснулся ее губами. Маленькая Люси почувствовала некоторую гордость и удовольствие. Они находились в том периоде ухаживанья, который составляет лучшую минуту жизни, самый свежий цвет страсти, когда обе стороны уверены во взаимной любви, хотя не было сделано никакого формального объяснение и все основано только на обоюдных догадках, превращающих самые пошлые слова и простые движение в звуки сладкие и приятные, как самый лучший запах жасмина. Всякие обязательства не дают более места воображению; они становятся уже жасминами, собранными и поданными в виде огромного букета.

– Смешно, однако ж, что вы так метко описали наружный вид и манеры Магги, – сказала лукавая Люси: – потому что, ведь, она бы могла же быть похожа на своего брата, а у Тома глаза на выкате и он, вы знаете, далеко не имеет привычки глазеть на людей.

– О, я полагаю, что он похож на отца: он, кажется, горд как Люцифер. Я не думаю, однако ж, чтоб и он был блестящим собеседником.

– Я люблю Тома. Он подарил мне Минни, когда я потеряла Лоло. Папа его также очень любит; он говорит, что у него отличные правила. Это по его милости, что его отец мог перед смертью заплатить все свои долги.

– Да, да, я слышал об этом. Недавно ваш батюшка говорил об этом с моим отцом в один из их бесконечных послеобеденных деловых разговоров. Они хотят сделать что-нибудь для молодого Теливера: он избавил их от огромной потери, прискакав домой с какой-то волшебной быстротой, точь-в-точь Турпин, с известием о прекращении дел какого-то банка, или что-то в этом роде.

Стивен встал с места и подошел к фортепьяно, напевая фальцетом: «Милая подруга» и перелистывая в то же время ноты «Сотворение мира»; которые лежали перед ним открытые на этажерке.

– Споемте с вами это, – сказал он, когда Люси встала с места…

– Что? «Милая Подруга», я не думаю, чтоб это было по вашему голосу.

– Ничего, за то это совершенно подходит к моим чувствам, а это главное условие хорошего пение, и Филипп должен будет с этим сознаться. Я – заметил, что люди с плохим голосом большею частью бывают этого мнение.

– Филипп намедни разразился бранью против «Сотворение Мира», – сказала Люси, садясь за фортепьяно.

– Он говорит, что оно наполнено такими сахарными нежностями и другими приторностями, как будто оно написано для именин какого-нибудь германского великого герцога.

– Тфу! Он сам падший Адам с испорченным характером. Мы с вами Адам и Ева в раю. Ну-ка, начните с речитатива, ради морали. Вы пропоете все обязанности женщины:

«Из послушание возникает моя гордость и мое счастье» (And from obedience grews my pride and happines.).

– О нет, я не стану уважать Адама, который растягивает tempo, как вы это делаете, – сказала Люси, начиная играть дуэт.

Нет сомнение, что любовь тогда только бывает без боязни и недоверия, когда влюбленные имеют возможность петь дуэты, когда нежное сопрано и густой бас сливаются в одну ноту; особенно в то время, когда музыка составляла такую редкость в провинции, любители музыки неизбежно влюблялись друг в друга.

Даже политические убеждение подвержены опасности быть забытыми при таких обстоятельствах; и скрипка, привыкшая держаться старого порядка, готова поддаться безнравственному влиянию виолончели – прогресиста. Так и в настоящем случае, нежное сопрано и густой бас, распевая:

 
 С тобой восторги вечно новы
И жизнь – блаженство без конца…
 

верили этим словам, потому что пели их вместе.

– Теперь перейдемте к великой песни Рафаэля, – сказала Люси, когда они окончили свой дуэт.

– Вы неподражаемо исполняете «голос тварей».

– Это похоже на комплименты, – сказал Стивен, глядя на часы.

– Боже мой! уж половина второго. Я как раз успею только пропеть это.

Стивен взял с большою легкостью ноты, подражающие тяжелому бегу животных; но когда у певца два слушателя, то есть место различным впечатлением. Люси была в восторге; Минни же, которая при начале музыки, дрожа, забилась в свою корзину, эти громовые звуки пришлись так не по вкусу, что она выскочила и спряталась под самую отдаленную шифоньерку, как в место, самое удобное для собаки, чтоб выжидать удары судьбы.

– Прощайте, милая подруга, сказал, но окончании песни, Стивен, застегивая свой сюртук и с улыбкой глядя на сидевшую перед фортепьяно девушку, причем он имел несколько покровительственный вид любовника. – Мое счастье непостоянно, потому что я должен скакать домой: я обещал воротиться к завтраку.

– Так вы не можете заехать в Филиппу? Впрочем, это ненужно: я – сказала в моей записке все, что следует.

– Вы завтра, вероятно, будете заняты вашей кузиной?

– Да, у нас будет маленькое семейное собрание. Том у нас обедает, и бедная тетушка в первый раз будет снова с обоими детьми своими. Это будет очень приятно; я много об этом думаю.

– Но могу я прийти после завтрака?

– О, да! приходите, и я вас представлю кузине Магги, хотя, просто, нельзя поверить, чтоб вы ее никогда не видывали – так хорошо вы ее описали.

– Прощайте же.

За этим последовало легкое пожатие рук, и минутная встреча взоров, после каковых у молоденькой девушки часто румянец и улыбка не исчезают тотчас, как только затворится дверь и остается расположение ходить взад и вперед по комнате вместо того, чтоб сидеть смирно за вышиваньем или каким-либо другим полезным занятием. По крайней мере таково было люсино впечатление; и я надеюсь, что вы не подумаете, что если она во время ходьбы по комнате взглянула на себя в зеркало, висевшее над камином, то это происходило оттого, что тщеславие заглушало в ней другие, более нежные чувства. Если мы желаем убедиться, что мы не глядели пугалом в течении разговора, продолжавшегося несколько часов, то это положительно можно считать еще не более как выражением доброжелательства и, вместе с тем, уважение к ближнему. А в Люси было столько такого доброжелательства, что, мне кажется, все проявление эгоизма в ней были преисполнены его, как то бывает с некоторыми людьми, образчики которых вы, верно, знаете, у которых самые выражение доброжелательства сильно отзываются эгоизмом. Даже теперь, в это время, как она расхаживает взад и вперед и в сердце ее приятно шевелится сознание, что она любима особой, играющей первую роль в ее маленьком мире, вы можете приметить в ее карих глазах постоянное выражение добродушие, совершенно поглощающего невинные минутные проблески тщеславия; и если она счастлива, вспоминая о своем обожателе, то это потому, что в ее мыслях он тесно связан с предметами других привязанностей, наполнявших ее мирную жизнь. Даже теперь ум ее с той неуловимой подвижностью, которая заставляет два различные потока чувств, или воображение, сливаться в один, беспрерывно переходит от Стивена к полуоконченным ею приготовлением маггиной комнаты. Кузина Магги будет принята ею как самая знатная гостья, даже лучше, потому что у ней в спальне будут висеть люсины лучшие картинки и гравюры, а на столе – великолепнейший букет весенних цветов. Магги будет наслаждаться всем этим, она так любит хорошие вещи! Тетушка Теливер, о которой никто не заботится, также будет неожиданно обрадована нарядным новым чепцом и тем, что будут пить за ее здоровье, о чем Люси собиралась переговорить в тот вечер с отцом. Из всего этого ясно следует, что ей некогда было много заниматься собственными любовными делами. С такими мыслями она направилась было к дверям, но вдруг остановилась:

– Что с тобою, Минни? – сказала она, нагибаясь в ответ на жалобный стон этого маленького четвероногого, и прижимая его кудрявую головку к своей розовой щеке. – Или ты думала что я уйду без тебя? Пойдем же со мною к Синдбаду.

Синдбад была люсина гнедая лошадь, которую она всегда сама кормила из своих рук.

Она любила кормить всех домашних животных и знала вкусы всех их, наслаждаясь щебетаньем канареек, когда их маленькие клювы были заняты свежими семенами и хрюканьем других животных, которых я, однако ж здесь не назову, из опасение показаться тривиальным.

Не прав ли был Стивен Гест в своем непоколебимом убеждений, что эта нежная восемнадцатилетняя девушка никогда не заставила бы раскаяться того, кто вздумал бы на ней жениться, женщина, которая была добра и предупредительна с другими женщинами, не давая им лобзаний Иуды в то время, как глаза ее с любовью останавливались на их недостатках, но с истинным участием и скорбью к их бедствиям и огорчением и помышлявшая с радостью о приготовленных для них наслаждениях? Быть может, восторженное поклонение его не имело предметом именно эту редкую ее добродетель; быть может, он оправдывал свой выбор перед самим собой именно потому, что она не поражала его как замечательное исключение. Муж любит свою жену, если она хороша собой. Люси была хороша, но не до такой степени, чтоб сводить с ума. Муж желает; чтоб жена его любила, была мила, образована, и неглупа; и Люси обладала всеми этими достоинствами. Стивен не был удивлен, когда – заметил, что был влюблен в нее, и считал себя весьма благоразумным за то, что предпочитал ее мисс Лейбурн, дочери младшего партнера своего отца; к тому же он должен был выдержать борьбу с некоторым нерасположением и неудовольствием отца и сестер – обстоятельство, придававшее молодому человеку сознание собственного достоинства. Стивен сознавал в себе необходимую твердость и достоинства, чтоб избрать себе жену, которая, по его мнению, могла составить его счастье, и не стесняться при этом никакими посторонними соображениями. Он намерен был избрать Люси: она была очень миленькая, и именно, из тех женщин, которые ему всегда наиболее нравились.

ГЛАВА II
Первые впечатление

– Он очень умен, Магги, говорила Люси, усадив свою черноглазую кузину в большое кресло, обитое малиновым бархатом, и сама становясь на колени на скамейку возле нее. – Я надеюсь и почти уверена, что он тебе понравится.

– Ну, однако, это ему будет очень трудно, я буду очень взыскательна, – отвечала Магги, улыбаясь и играя локонами Люси. – Человек, полагающий себя достойным моей Люси, должен ожидать строгой критики.

– Право, он слишком для меня хорош. Часто, в минуты его отсутствия, мне просто не верится, чтоб он в действительности меня любил. Но раз, что он со мной, все сомнение исчезают, хотя, Магги, я ни за что не хочу, чтоб кто-нибудь, кроме тебя, знал о моих чувствах к нему.

– В таком случае, если я его забракую, ты можешь с ним и расстаться, если вы не помолвлены, – сказала Магги с смешной важностью.

– Нет, я предпочитаю не быть помолвленой. Когда люди помолвлены, они начинают поневоле думать, как бы поскорее и свадьбу сыграть, – отвечала Люси слишком занятая, чтоб заметить маггину шутку. – Мне бы хотелось, чтоб надолго все осталось, как теперь. По временам я пугаюсь одной мысли, чтоб Стивен говорил с отцом; а по словам отца, мне кажется, я могла заметить, что он и мистер Гест этого ждут. Притом, сестры Стивена теперь очень учтивы ко мне. Сначала им, кажется, не нравилось, что он за мною ухаживает; это очень естественно. Нейдет как-то, чтоб я, маленькое, незначительное существо, проживала бы в таком огромном, великолепном замке, как парк Гаус.

– Но не предполагается же, чтоб люди должны были быть в пропорцию с домами, в которых они живут, подобно улиткам, – заметила, смеясь, Магги. – А что, сестры мистера Геста великанши?

– Ах, нет! они и нехороши собою, то есть не красавицы, – отвечала Люси, раскаиваясь уже мысленно в этом колком замечании. – За то он так хорош собою, по крайней мере все это находят.

– Хотя ты и в состоянии разделять это мнение?

– Я право не знаю, – сказала Люси, покраснев. – С моей стороны было бы неблагоразумно подстрекать твое воображение: может, быть, ты и разочаруешься, может быть, ты ожидаешь чего-нибудь лучшего. Но для него я приготовила великолепный сюрприз. То-то я над ним посмеюсь, хоть я тебе и не скажу, в чем дело!

Люси встала со скамейки и, отойдя немного, начала пристально осматривать Магги, точно как будто она усаживала ее для картины и желала видеть весь эффект ее позитуры.

– Останься минуту, Магги, – сказала она, склони в на бок свою хорошенькую головку и любуясь кузинкой.

– Ну, а теперь что прикажете? проговорила Магги, с томной улыбкой, вставая с кресла и устремив глаза свои на воздушную, нежную фигурку Люси, казавшуюся совершенно второстепенной при ее шелковом чудесном платье, обшитом крепом.

Люси с минуту безмолвно смотрела на Магги, наконец она – воскликнула:

– Я не могу понять, каким чудом ты, Магги, всегда кажешься лучше в старых, изношенных платьях, хотя действительно тебе необходимо иметь теперь новое платье. Но знаешь ли, я прошедшую ночь старалась себе представить тебя в хорошеньком, новомодном платье; но сколько я ни думала, а ничего не могла придумать, что б тебе больше шло, как это затасканное мериносовое платьице. Мне бы хотелось знать, казалась ли Мария Антуанетта величественнее обыкновенного, когда ее платья были заштопаны на локтях. Если б я, например, надела такие лохмотья, то никто на меня не обратил бы внимание, я бы сделалась просто никуда негодной ветошкой.

– Совершенно-справедливо, – сказала Магги с смешной торжественностью: – и тебя бы вымели за одно с паутинами и всяким сором и ты очутилась бы под решеткой, подобно Сандрильйони. Можно мне теперь сесть?

– Да, теперь можно, – отвечала, смеясь, Люси. Потом, с видом серьезного раздумья, она сняла с себя свою большую брошку. – Ты должна, однако, продолжала она: обменяться со мною брошками: твоя маленькая бабочка совсем не идет к тебе.

– Но не испортит ли это великолепный эффект целого? – спросила Магги, садясь, с видом смиренного послушание.

Люси, между тем, встав опять на колени, начала отстаивать презренную бабочку.

– Как бы я желала, продолжала Магги: – если б мать моя разделяла твое мнение; а то она вчера еще сокрушалась, что это мое лучшее платье. Я последнее время откладывала деньги на уроки, ибо я никогда ничего не сделаю, если не буду более знать, чем теперь.

Магги при этом вздохнула.

– Полно, выкинь из головы эту дурь! – сказала Люси, прикрепляя брошку на хорошенькой шейке Магги. – Ты забываешь, что ты более не в скучной школе и не имеяшь надобности штопать детское белье. Не принимай на себя этого грустного вида.

– Да, – сказала Магги: – вид этот мне свойствен; я похожа на того бедного белого медведя, которого я видела на выставке. Мне казалось, он так поглупел от привычки все вертеться взад и вперед в своей узкой клетке, что если б его выпустили на волю, он бы продолжал вертеться. Право, несчастье превращается скоро в гадкую привычку.

– Но я тебя подвергну дисциплине удовольствия, которая заставит тебя забыть твою гадкую привычку, – отвечала Люси, смотря с любовью на Магги и рассеянно прикалывая на свой воротничок черную бабочку.

– Ты милое, крошечное созданьице, вскричала Магги, в припадке энтузиазма, ей столь свойственном: – ты так наслаждаешься чужим счастьем, что, мне кажется, ты бы обошлась без него для себя. Как бы я желала походить на тебя!

– Я никогда этого не испытала, – заметила Люси. – Я всегда была так счастлива. Я право не знаю, могу ли я перенести много горя и тревог; ведь, кроме матушкиной смерти, я не видала несчастья. Ты же, Магги, чрез многое прошла, многое испытала и, я уверена, ты не менее моего сочувствуешь другим людям.

– Нет, Люси, – отвечала Магги, тихо качая головой: – я не наслаждаюсь чужим счастьем подобно тебе, ибо, иначе, я бы чувствовала себя более довольной. Я сочувствую всем в горе; я не думаю, чтоб я кого-нибудь могла бы сделать несчастным, но часто я себя ненавижу за то, что по временам меня сердит чужое счастье. Кажется, я с годами становлюсь все хуже и хуже, более и более себялюбивой. Это меня, просто, устрашает.

– Я не верю этому, Магги, – сказала Люси, с тоном увещевание, – Все это ничто иное, как грустное воображение; все это оттого, что тебя гнетет твоя скучная, тяжелая жизнь.

– Быть может, и это, – сказала Магги и веселая улыбка рассеяла все тучи, омрачившие ее светлое личико. – Быть может, продолжала она, откидываясь на спинку кресел: – причиной этому и школьная пища, водянистый рисовый пудинг с синицами. Надо надеяться, что все скоро пройдет, благодаря яичницам, приготовляемым моею матерью, и особливо благодаря этому красавцу.

Магги, сказав это, взяла со стола близь лежавшую книгу «The sketeh Book» (Альбом, или книга очерков) (Известное сочинение Вашингтона Ирвинга.)

– Идет ли мне показаться людям с этой брошкой? – спросила Люси, подходя к зеркалу.

– Ах, нет! Если мистер Гест увидит ее на тебе, то убежит просто из комнаты. Лучше надеть другую, да поскорее.

Люси поспешно вышла из комнаты. Однако Магги не воспользовалась этим случаем, чтоб читать, она, напротив, уронила книгу на колени. Глаза ее устремились к окну, из которого она могла видеть богатые группы весенних цветов, освещаемые солнечными лучами, и длинную изгородь из лавровых деревьев и вдалеке светлые, серебряные струи дорогой для нее Флосы, казавшейся издали как бы спящей. Свежий запах цветов распространялся сквозь одно по всей комнате, а веселое пение и щебетанье птиц раздавалось в воздухе. На глазах Магги невольно выступили слезы. Вид всего старого, знакомого, вызвал в ней столько горьких воспоминаний, что она могла наслаждаться возвращением матери спокойствия и братской дружбой Тома, только на столько, на сколько мы способны наслаждаться известием о счастье друзей наших. Она сама не разделяла этого счастья. Память и воображение слишком много ей говорили о лишениях, чтоб она могла вкусить всю прелесть мимолетного настоящего. Ее будущее казалось ей еще хуже прошедшего; ибо, после стольких лет добровольного самоотречение, опять начали терзать ее прежние желание и стремление. Печальные дни ее неприятных занятий ей казались все тягостнее; эта жизнь, напряженная и разнообразная, которой она так долго ждала и в которой она отчаивалась, жизнь эта делалась ей нестерпимой. Скрип дверей возвратил ее из мира мыслей опять в мир действительный, и, поспешно обтерев слезы, она начала перевертывать листы своей книги.

– Я знаю, Магги, одно удовольствие, пред которым не устоит твоя грусть, – сказала Люси, входя в комнату. – Это, музыка, и я намерена тебе в этом отношении сделать настоящий праздник. Я хочу, чтоб ты играла по-старому. Помнишь, ты в Лортоне всегда лучше меня играла.

– Как бы ты смеялась, если б только видела, как я по нескольку раз переигрывала детские пьески моим ученицам только для того, чтоб иметь удовольствие прикасаться к этим, дорогим мне, клавишам. Но, право, я не знаю, могла ли бы я теперь сыграть что-нибудь труднее какой-нибудь песенки, например: «Прочь, скучная забота!»

– Я помню, как ты, просто, с ума сходила от радости, когда приходил песенник, – сказала Люси, принимаясь за свое шитье. – Мы бы могли петь все твои любимые старые песни, если б я только была уверена, что ты не разделяешь мнение Тома о некоторых предметах.

– Кажется, ты в этом можешь быть хорошо уверена, – отвечала Магги с улыбкою.

– Мне бы следовало скорее сказать об одном предмете. Ибо если ты разделяешь его мнение в этом случае, то нам придется долго нуждаться в третьем голосе. Сент-Оггс так беден певцами. Просто один Стевен и Филипп Уоким хоть кое-что смыслят в музыке и могут петь.

Люси, сказав это, подняла глаза с своей работы и посмотрела на Магги; лицо последней заметно изменилось.

– Тебе больно даже и слышать это имя, Магги? В таком случае, я более и говорить не буду. Я знаю, Том не может видеть его и всячески старается избегать его.

– Я вовсе не разделяю мнение о нем Тома, – сказала Магги, встав и подходя к окну, как бы желая более насладиться прекрасным видом. – Мне Филипп Уоким всегда нравился, с самого детства, с тех пор, как мы виделись в Лортоне. Он так был добр до Тома, когда тот сломал себе ногу.

– Как я рада, – воскликнула Люси. – Так ты не будешь против того, чтоб иногда он заходил к нам, ибо тогда мы будем в состоянии гораздо более петь, чем без него. Я очень люблю Филиппа и только желала бы, чтоб он не так принимал к сердцу свои физические недостатки. Верно, в них кроется и причина его грусти и резкости. Конечно, жалко видеть его бедную, маленькую, фигурку и его бледное лицо посреди здоровых, рослых людей…

– Но, Люси, – сказала Магги, желая прервать поток слов своей кузинкн.

– А, вот и звонят! верно это Стивен, продолжала Люси, не замечая маггину попытку выразить свое мнение. – Между прочим, я очень восхищаюсь в Стивене тем, что он лучше всех обходится и дружнее других с Филиппом.

Теперь уже было поздно говорить Магги: дверь в гостиную отворилась и Мини залаяла при виде высокого мужчины, вошедшего в комнату. Он прямо подошел к Люси и взял ее руку; его тон, дышавший нежностью и приличием, казалось показывал, что он не замечал никого в комнате, кроме Люси.

– Позвольте мне вас представить моей кузине, мисс Теливер, – сказала Люси, поворачиваясь с злобной радостью к Магги, подошедшей к ним от окошка. – Магги, это мистер Стивен Гест.

С минуту Стивен не мог придти в себя от удивление ври виде этой высокой черноокой нимфы, с короной из волос на голове. Магги сама чувствовала, что в первый раз в жизни человек, к которому она сама питала некоторого рода робость, покраснел при ее виде и низко, почтительно ей поклонился. Это новое чувство ей было очень приятно и почти уничтожило ее смущение. Ее глаза сияли каким-то новым блеском и щеки ее покрылись прелестным румянцем.

– Я надеюсь, вы замечаете, какой похожий портрет моей кузины вы нарисовали третьего дня, – сказала Люси, с торжествующей улыбкой.

Она наслаждалась замешательством Стивена, тем более, что обыкновенно это был его удел.

– Ваша кузина меня обманула, мисс Теливер, – сказал Стивен, садясь подле Люси и лаская Мини; по временам только он бросал украдкой взгляды на Магги: – она – сказала, что у вас светлые волосы и голубые глаза.