Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 40 страниц)

Мистер Стеллинг почувствовал, как человек с добрым сердцем; он предвидел вероятную потерю и для себя; но это не имело на него влияние, когда смотрел он с глубоким сожалением на брата и сестру, для которых так рано началось горе. Узнав, как Магги приехала и как торопилась она домой, он поспешил их отъездом; он только шепнул что-то мистрис Стеллинг, которая следовала за ним и которая сейчас же вышла из комнаты.

Том и Магги стояли в дверях, готовясь отправиться, когда вернулась мистрис Стеллинг с маленькою корзинкою и повесила ее на руку Магги, говоря:

– Не забудьте, милая, покушать дорогою.

Сердце Магги забилось любовью к этой женщине, которую она никогда не любила, и она безмолвно поцеловала ее. Это был первый признак нового чувства, которое развивает горе – внимательность к чисто-человеческим одолжением, обращающая их в узы человеколюбия.

Мистер Стеллинг положил свою руку на плечо Тома и сказал:

– Господь, благослови вас. Дайте мне знать, как устроитесь.

Потом он пожал руку Магги, но не было слышно прости. Том так часто представлял себе, как ему будет весело, когда он совсем оставит школу. И теперь школьное время представлялось ему праздником, только что закончившимся.

Две юные фигуры скоро потерялись из вида на отдаленной дороге и исчезли за выдавшеюся изгородью.

Они вместе вступили в новую жизнь горя и не суждено им более видеть радостного солнца, не отуманенного печальными воспоминаниями. Они вошли в тернистую пустыню и золотые врата детства навсегда затворились за ними.

Книга третья
Разорение

ГЛАВА I
Что приключилось дома

Никто не ожидал, чтоб такой доверчивый и вспыльчивый человек, как мистер Теливер, принял с такою твердостью известие о потере своей тяжбы и торжестве Пивара и Уокима. Встречаясь с мистером Теливером, всякий удивлялся его хладнокровию, а он только того и добивался. «Пускай не воображают себе, думал он, «что Уоким меня уничтожил; я и ему, и всем докажу, что меня не так-то легко раздавить». Мистер Теливер вполне сознавал, что состояние его не достанет, чтоб заплатить издержки по неудачному процессу; но, несмотря на то, он был убежден, что найдет тысячу средств выбраться с честью из затруднительных обстоятельств.

Врожденные ему качества – упрямство и надменность, сбившись с прежнего пути, обратились теперь на составление различных планов. Главная цель всех этих соображений состояла в том, чтоб дорнкотская мельница осталась за прежним владельцем. Не удивительно, что, при таком приливе разнообразных проектов и предположений, кровь у него хлынула к голове и лицо раскраснелось, когда он садился на лошадь, простившись с адвокатом мистером Гором.

«Вот, хоть Ферле, у которого закладная на землю» думал Теливер, «человек рассудительный, не даст промаху – не только купит мельницу с угодьями, но возьмет его, Теливера, в арендаторы и даст ему надлежащий оборотный капитал, с которого мистер Теливер будет выдавать ему громадный процент, удерживая только необходимое для поддержание своего семейства». Да и странно было б упустить столь выгодную операцию! Вероятно, Ферле воспользуется таким случаем. Теливер считал, что иначе и быть не может: есть люди и неразгоряченные потерею прореса, которые рассуждают точно таким же образом, полагая, что все должны действовать именно по их плану. В голове мельника не было ни малейшего сомнение в том, что Ферле поступит по его желанию, и в таком случае зло еще не так велико. Правда, Теливеру с семейством придется жить поскромнее, во недолго, потому что вскоре он выплатил бы из доходов занятый капитал. Ясно, что расходы по тяжбе удастся покрыть, и мельница все-таки останется за разоренным человеком. Разумеется, положение его было немного неловкое. Главное дело – это неудачное поручительство за бедного Райлэ, который скоропостижно умер в прошлом апреле, навязав на мистера Теливера долг в две тысячи пятьсот фунтов, что имело весьма неблагоприятное влияние на денежные дела, последнего. За то мистер Теливер никогда не был столь малодушным скрягой, чтоб отказать в помощи ближнему в этом загадочном мире, где он сам, не сегодня так завтра, может находиться в таком же положении. Но самое обидное обстоятельство то, что, за несколько месяцев пред сим, запродавец, ссудивший ему некоторую сумму денег для уплаты мистрис Глег, стал беспокоиться о своих деньгах (вероятно, по милости Уокима), и мистер Теливер, еще вполне убежденный в выигрыше тяжбы и неимевший подобной суммы в наличности, необдуманно согласился дать ему, вместо векселя, закладную на свою мебель и другие домашние вещи. «Не все ли равно» думал он в то время, «чем поручиться, когда уверен, что в скором времени будет чем уплатить долг?» Но теперь последствия этого поспешного поступка ясно представились его уму: он понял, что если не заплатить денег в скором времени, то закладная будет представлена ко взысканию. Месяца два назад, мистер Теливер ни за что на свете не захотел бы быть обязанным жениным друзьям; теперь же он находил совершенно-справедливым, чтоб жена его отправилась к Пулетам и объяснила им в чем дело: они, вероятно, не допустят продажи бессиных вещей, которые в то же время могут служить залогом Пулету, если он выручит родню из беды; таким-образом этот скряга даже поместит свои деньги без всякого риска. Мистер Теливер никогда не стал бы унижаться перед таким подлецом; ну, а Бесси, отчего бы не попросить своих родственников о таком незначительном одолжении?

Именно самые гордые и упрямые люди наиболее способны изменять самим себе на каждом шагу; для них труднее всего сознаться в том, что они совершенно разбиты и что приходится начинать жизнь сызнова. А мистер Теливер, хотя не более как отличный мельник и солодовник, был не менее горд и упрям, чем любое высокопоставленное лицо, которое разыгрывает видную и громкую трагедию, нередко в царской мантии, доставляя обильную пищу летописцу. Гордость и упрямство мельников и тому подобных мелких, незаметных людей производят также свои трагедии; но они не оставляют следа, не переходят из рода в род. Есть животные, для которых неизменность положение есть условие существование, которые погибают, если нарушить это условие; так точно есть люди, для которых собственное превосходство – жизненный закон; уничижение они могут сносить только, пока не сознают его и еще считают себя выше других.

Приближаясь к Сент-Оггсу, через который ему приходилось проезжать на обратном пути, мистер Теливер еще верил своему превосходству. Мистер Теливер бессознательно проследил за лергамскою почтовою каретою до почтамта, и там дал писцу написать письмо к Магги, где он просил ее возвратиться домой на другой же день. Сам он не в состоянии был писать: рука у него слишком дрожала от волнение, а он желал, чтоб письмо на другое же утро было доставлено кондуктором в пансион мисс Фиринс. У мистера Теливера явилось вдруг необъяснимое желание видеть Магги, как можно скорее; она должна была приехать с завтрашним дилижансом.

Возвратясь домой, мистер Теливер не хотел сознаться перед женою в своем положении, и серьезно выбранил ее за то, что она стала сокрушаться о потере тяжбы, «когда вовсе не о чем было беспокоиться». На ночь он ей ничего не сообщил о совершенной им закладной и об обращении к мистрис Пулет по этому предмету; он и прежде скрывал от жены такого рода дело, и объяснил ей, что опись вещам, которая в то время потребовалась, нужна ему для составление духовного завещание. Обладание женою, которая стоит очевидно ниже по умственному развитию, влечет за собою, как и всякое другое преимущество, необходимость нередко употреблять не совсем прямую тактику.

На другой день мистер Теливер снова отправился верхом в Сент-Оггс, в контору мистера Гора. Последний должен был видеть Ферлее в то утро и переговорить с ним насчет мистера Теливера; но неожиданное обстоятельство отозвало мистера Гора из конторы и помешало ему дождаться посетителя; потому он просил мистера Теливера зайти к нему в одиннадцать часов на следующий день, а покуда сообщал в письме некоторые важные для мистера Теливера сведение.

– Ну так, – сказал мистер Теливер, взяв письмо, но не распечатывая его: – скажите Гору, что я буду завтра к одиннадцати часам; и затем, поворотив лошадь, он отправился в обратный путь.

Прикащик, посланный ему на встречу с письмом, посмотрел ему в след несколько минут, удивляясь, с чего он так взволнован. Прочитать письмо было нелегко для мистера Теливера: он очень медленно усвоял какую бы то ни было мысль, выраженную писанными или даже печатными буквами; а потому он положил письмо в карман, намереваясь прочитать его на досуге, сидя в кресле. Но потом мельнику пришла в голову мысль, что, пожалуй, письмо заключает новость, о которой мистрис Теливер не должна знать, и в таком случае лучше ей вовсе не показывать письма. Вследствие этого соображение, он остановил лошадь, вынул записку и прочел ее. Письмо было недлинное; сущность его состояла в том, что; мистер Гор разузнал тайно, но из верных источников, что Ферлей, находясь в очень стесненных денежных обстоятельствах, недавно принужден был расстаться с несколькими закладными, в том числе с закладною на движимое имущество мистера Теливера, которую он передал Уокиму.

Чрез полчаса один из работников мистера Теливера нашел его на большой дороге, где он лежал без чувств, а серая лошадь стояла вблизи, беспокойно фыркая.

Когда, в тот вечер, Магги воротилась домой по призыву отца, он уже пришел в чувство. За час перед тем бедняк очнулся и пробормотал что-то о письме, и снова повторил то же с видимым нетерпением. По настоятельному требованию доктора мистера Тернбуля, письмо, найденное при мельнике на дороге, принесли и положили к нему на постель. Больной тотчас успокоился и лежал несколько времени неподвижно, устремив свои взоры на письмо, как будто стараясь, при помощи его, связать прерванные мысли свои. Вдруг что-то новое пришло ему на ум и изменило прежнее направление его мыслей; он от письма обратил свой взор на двери и, присматриваясь беспокойно, как будто стараясь отыскать кого-то, произнес:

«Моя маленькая девочка».

Он несколько раз с беспокойством повторял эти слова, тогда как ко всему остальному он казался совершенно равнодушным, даже не показывая вида, что узнает жену или кого другого. Бедная мистрис Теливер, окончательно убитая новым горем, ходила бессознательно взад и вперед от дома к воротам, чтоб посмотреть не едет ли лесгамский дилижанс, хотя знала, что он приходит гораздо позже.

Наконец дилижанс привез бедную девочку, беспокойство которой возрасло до высшей степени во время дороги.

– О матушка! что случилось? – воскликнула Магги, побледнев от испуга, когда расплаканная мать вышла ей на встречу. Она не могла вообразить, чтоб отец ее был болен, так как письмо из Сент-Оггса было писано накануне под его диктовку.

В это время мистер Тернбуль вышел к ней на встречу (доктор – утешитель в доме страждущих) и Магги подбежала с пристальным, вопрошающим взглядом к своему старому приятелю, которого она помнила с тех пор, как начались ее воспоминание.

– Не огорчайтесь так, моя милочка, – сказал он, взяв ее за руку. – Отец ваш имел неожиданный удар, и еще не вполне пришел в чувство; но он о вас осведомлялся и ему, вероятно, будет лучше, когда он вас увидит. Будьте как можно тише; снимите шляпку и пойдемте к нему наверх.

Магги повиновалась, но сердце ее билось с такою силою, как будто в этом болезненном сердечном биении сосредоточились все прочие жизненные отправление. Самое спокойствие, с которым говорил мистер Тернбуль, пугало ее. Когда она вошла в комнату отца, взоры его еще были устремлены на дверь, с тем же странным, беспомощным, умоляющим выражением. Вдруг глаза его блеснули и он приподнялся с постели; она бросилась страстно обнимать и целовать его.

Бедный ребенок! рано узнала она роковую минуту, когда все обыкновенные наши желание, надежды, опасение тускнеют и исчезают перед тем первобытным, всеобъемлющим чувством привязанности к близким нашему сердцу, когда мы видим их в страдальческом, беспомощном положении!

Но этот проблеск сознание был слишком большим напряжением для ослабевших способностей мистера Теливера. Он снова опустился на постель и несколько часов оставался в бессознательном, неподвижном положении; только изредка и то отчасти приходя в чувство, он принимал беспрекословно все, что ему давали, и, казалось, наслаждался присутствием Магги, как радуется ребенок, видя вокруг себя любимые игрушки.

Мистрис Теливер пригласила своих сестер, и внизу не было конца оханью и жалобам. И тетки и дяди видели, что бессино семейство разорено в конец, что они уже давно предсказывали. Весь семейный синклит решил, что мистера Теливера постигла Божие кара, и оказать ему слишком большое снисхождение значило бы восставать против решение Промысла. Но Магги ничего подобного не слыхала; она почти не разлучалась с отцом; сидя у его изголовья, она не выпускала из его рук своих ручек. Мистрис Теливер хотела взять Тома из школы; она, казалось, вообще беспокоилась более о своем мальчике, нежели о муже; но тетки и дяди воспротивились ее намерению. Тому лучше было оставаться в школе, так как, по словам мистера Тернбуля, не было явной опасности. Но вечером на второй день, когда Магги несколько свыклась с припадками забытья своего отца и с надеждою, что они со временем пройдут, мысль о Томе начала и ее беспокоить. Когда, ночью, мать ее среди слез проговорила:

– Бедный мой мальчик… как несправедливо оставлять его в школе!

Магги – сказала:

– Позвольте мне за ним съездить и сообщить ему о нашем несчастии. Я завтра же поеду, если отец не будет узнавать меня и присутствие мое не будет ему необходимо. Для Тома было бы так больно возвратиться домой, не знавши наперед о случившемся.

На другой же день Магги отправилась за братом. Сидя на дилижансе, брат и сестра переговаривались печальным, сдержанным шепотом.

– Говорят, у Уокима есть какая-то закладная на землю, Том, – сказала Магги. – Известие об этом и сложило отца в постель.

– Мне кажется, этот мерзавец постоянно замышлял разорить отца, – сказал Томь, переходя от смутных предположений к определенному заключению. – Он у меня поплатится за это, когда я подрасту. Смотри же, никогда больше не говори с Филиппом, Магги!

– О, Том!.. – сказала Магги с грустным упреком в голосе, но она не захотела оспаривать братнего мнение, чтоб не огорчить бедного Тома; к тому же ей было не до того.

ГЛАВА II
Домашние кумиры мистрис Теливер

Том и Магги вышли из дилижанса недалеко от дома. Уже прошло часов пять с тех пор, как Магги оставила отца; она начинала беспокоиться: не нуждался ли он в ней и не спрашивал ли понапрасну «свою девочку». Ей и в голову не приходило, что могло с ним что-нибудь случиться во время ее отсутствия. Она поспешно побежала по дорожке, ведущей к дому, и вошла в него прежде Тома. В передней ее поразил сильный запах табаку. Дверь в гостиную была настежь открыта; Магги это показалось очень странным. Неужели какой нибудь гость мог курить в такое время? Там ли мать ее? После минутного удивление, Магги уже готовилась войти в гостиную, когда Том подошел и вместе они взошли в комнату. Там, в кресле их отца сидел мужиковатый, смуглый господин; лицо его показалось Тому как будто знакомым. Во рту у него была трубка, а подле, на столе, стояли кружка и стакан.

Том тотчас же понял в чем дело. Он привык с самого малолетства слышать слова «пристав», «описание имущества». Он пони мал что это неизбежные следствия разорение, одно из несчастий и унижений обедневших людей, превращенных судьбою в простых работников. Ему казалось это очень обыкновенным делом, что отец его разорился, и он не искал этому несчастью другой причины, как потерю отцом процесса. Однако, это зрелище унижение подействовало на Тома сильнее всех самых темных ожиданий; он как будто чувствовал, что настоящее горе только начинается.

– Здравствуйте, сэр, – сказал незнакомец с грубою учтивостью и вынимая изо рта трубку. – Удивленные лица молодых людей его несколько потревожили.

Том молча отвернулся: ему было слишком горько. Магги не догадалась, кто такой был незнакомец; она шла за Томом и шепотом его спрашивала: «Том, кто бы это мог быть? Что ж случилось, Том?» Наконец она вздумала, не имело ли какого-нибудь влияние на отца ее появление незнакомца; она поспешно взбежала по лестнице, скинула с себя шляпку и на цыпочках тихонько взошла в спальню. Там все было тихо; отец ее лежал в том же забытье, как и до ее ухода. Матери ее не было видно.

– Где же мать? – спросила она шепотом бывшую в комнате служанку. Не получив удовлетворительного ответа, она поспешила к Тому.

– Отец лежит совсем тихо. Но пойдем поищем мать. Странно! где бы она была?

Они искали ее везде – и в нижнем этаже и в спальнях, но нигде не видно было ее следа. Наконец осталась последняя комната, в которой они еще не были – это кладовая, где мистрис Теливер хранила свое белье и все драгоценные вещицы, появлявшиеся в семействе только в важные случаи. Том, шедший впереди Магги, отворил дверь в кладовую и тотчас воскликнул:

– Матушка!

Действительно, мистрис Теливер сидела посреди кладовой, окруженная своими драгоценностями. Один из ящиков комода с бельем был выдвинут; серебряный чайник был вынут из нескольких оберток; лучший фарфор красовался на ящике с бельем; ложки большие и малые лежали рядком на полках. Бедная женщина сидела посреди всего этого, грустно качая головою и плача над меткою «Елисавета Додсон», красовавшейся на углу скатерти, лежащей у ней на руках.

При входе Тома, она вскочила, бросила скатерть и повисла у него на шее.

– О, мальчик мой! всхлипывала она: – кто бы подумал, что я до этого доживу? Мы разорены… все у нас опишут… все продадут. Кто бы сказал, что отец твой женился на мне, чтоб довести меня до этого положение! У нас ничего не осталось… Мы нищие. Мы будем принуждены идти в богадельню…

Она горячо его поцеловала и, опять сев на свое место, взяла другую скатерть, развернув ее так, чтоб видна была метка. – Бедные Том и Магги стояли в безмолвном горе; головы их были полны грустными мыслями навеянными словами «нищие», «богадельня».

– И подумайте, что я сама пряла лен для этих скатертей, продолжала мистрис Теливер, вынимая и перебирая белье с каким-то странным волнением; на нее было жалко смотреть, особенно припомнив обыкновенную апатичность этой толстой барыни; до сих пор никакое несчастье ее столько не тревожило: – а Джоб Гаксе ткал полотно – я как сейчас помню: я стояла на крыльце, когда он принес его на спине, тогда я еще и не помышляла выходить за твоего отца. А рисунок я сама выбрала… и как отлично я выбелила полотно!.. я – заметила так, как никто еще никогда не видал. Надо вырезать кусок из полотна, чтоб уничтожить метку: это такое особое шитье. И теперь это все продадут… Мои скатерти пойдут в чужие руки; пожалуй, их разрежут и, прежде чем я умру, они уже превратятся в тряпки. Ты не получишь ни одной из них, бедный мальчик, прибавила она, взглянув на Тома с глазами полными слез. – Я их берегла для тебя. Тебе я назначила все скатерти этого рисунка. Магги получила бы большую клетчатую; она гораздо красивее так, в куске, на столе под тарелками она теряет свой эффект.

Том был видимо, тронут, но чрез мгновение, с покрасневшим от гнева лицом, он проговорил:

– Разве тетки допустят их продать, матушка? Знают ли они обо всем этом? Позволят ли они, чтоб вы расстались с вашим бельем? Вы посылали к ним?

– Как же! Я тотчас послала к ним Луку, как только приехал пристав; твоя тетя Пулет уже была здесь и – Боже, мой! как она плакала, говоря, что твой отец обесчестил все мое семейство, сделал нас предметом всеобщих толков. Она купит себе все мои скатерти с мушками, чтоб они не пошли в чужие руки, да к тому ж, этого рисунка полотно ей никогда не может быть лишним. Что ж касается до клетчатого, то у ней его столько, что она не знает, что с ним делать. (Тут мистрис Теливер начала укладывать скатерти назад в ящики, складывая и разглаживая их рукою, почти бессознательно.) И твой дядя Глег был также здесь. Он говорит, что надо нам купить что-нибудь, на чем спать. Он хотел переговорить с женою; они все съедутся к нам на совет… Но я знаю очень хорошо, что никто из них не возьмет моего фарфора, – сказала она, обратив глаза на чашки и блюдечки: – они все его бранили, когда я его купила, за золотые разводы. Но ни у кого из них нет такого фарфора, не исключая и самой тети Пулет. Я купила все это на собственные деньги, отложенные по копеечке, с самого того времени, как мне минуло пятнадцать лет. Серебряный чайник тоже моя покупка; ваш отец за все это и гроша не дал. Горько подумать, что он затем женился на мне, чтоб довести меня до этого!

Слезы заглушили голос мистрис Теливер; несколько минут она горько плакала, наконец, обтерев глаза платком и не переставая всхлипывать, она опять начала:

– И сколько раз я ему говорила: что б ты ни делал, не тягайся никогда в суде! Что ж я могла более сделать? Я молча должна была смотреть, как мое состояние, состояние моих детей, мало-помалу проживалось. Ты не получишь и гроша от меня, бедный мальчик; но, поверь, это вина не твоей бедной матери.

Она протянула руку к Тому и жалобно смотрела на него своими, почти детскими голубыми глазами. Бедный мальчик подошел к ней и порадовал ее; она повисла на его шее. Впервые подумал Том об отце с некоторою горечью. До сих пор он считал прекрасным все, что ни делал его отец, по той простой причине, что он был его отец; но теперь жалобы матери возбудили его природную наклонность всех осуждать: он начинал негодовать уже не на одного Уокима. Быть может, действительно отец его разорил свое семейство и сделал его предметом презрение; но он твердо был уверен, что недолго будут говорить с презрением о Томе Теливере. Природная твердость и сила его характера начинали проявляться, возбужденные негодованием на теток, и чувством долга, заставившим его быть человеком и заботиться о спокойствии матери.

– Не сокрушайтесь, матушка, – сказал он нежно: – я скоро буду в состоянии наживать деньги; я найду себе какое-нибудь занятие.

– Да благословит тебя Бог, дитя мое! – отвечала мистрис Теливер, несколько успокоенная; но, взглянув на вещи, она прибавила: – мне бы дела не было до остальных вещей, только бы сохранить то, что замечено моим именем.

Магги смотрела на эту сцену с возраставшим негодованием, Упреки ее отцу – отцу, лежавшему как бы мертвым, не далеко от них, уничтожили совершенно всю ее жалость к горю матери о потерянных скатертях и фарфоре. Но ее негодование еще более усилилось тем, что Том один разделял с матерью общее горе; ее как бы забыли. Она так привыкла к тому, что мать ее обыкновенно ни во что не ставила, что это ее уже не терзало; но малейшее подозрение, что Том разделял, хотя бы безмолвно, низкое мнение о ней ее матери сильно оскорбляло ее. Привязанность бедной Магги далеко не простиралась до забвения самой себя – нет, кого она любила, у того и требовала любви. Она не выдержала и, наконец, – воскликнула взволнованным, почти грубым голосом:

– Матушка! как вы можете так говорить? как будто вы дорожите только теми вещами, на которых стоит только ваше одно имя, а не также имя отца? Как вы можете думать о чем-нибудь другом, кроме него, когда он лежит бесчувствен и, быть может, никогда более не будет с нами говорить? Том, ты бы должен меня поддержать, ты бы не должен позволять кому бы то ни было осуждать отца.

Магги, сказав это, задыхаясь от горя и негодование, поспешно вышла из комнаты и заняла свое прежнее место, на постели отца. Она чувствовала, что никогда его так не любила, как теперь, при одной мысли, что люди будут его порицать. Магги ненавидела порицание: ее порицали всю ее жизнь, и что же из этого вышло, как не озлобленность ее характера. Отец ее всегда за нее заступался, всегда ее извинял, и это воспоминание о его нежной привязанности; было так сильно, что она готова была все претерпеть ради него.

Том был несколько поражен выходкой Магги, вздумавшей учить его и мать, что им делать. Он думал, что она могла бы, наконец, выучиться чему-нибудь лучшему, чем принимать на себя такой повелительный вид. Но вскоре, войдя в комнату отца, он был так тронут виденным там, что неприятное впечатление тотчас исчезло. Магги же, увидев, как он был тронут, подошла к нему, обняла его – и бедные дети забыли все на свете, кроме того, что у них был один отец и одно горе.