Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА IV
Брат и сестра

Магги пришлось идти к Тому среди дня, когда его можно было наверно застать дома. Том не жил у совсем чужих людей. Друг Боб, с согласия Мумиса, приобрел месяцев за восемь до того не только жену, но и покосившийся старый домик на берегу воды, с различными ходами, промытыми под ним наводнениями: Боб утверждал, что жена его и мать могут иметь кой-какой доходец, нанимая две лодки, которыми он обзавелся по случаю близости к воде, и отдавая в наймы жильцу лишнюю для них гостиную. А при таких обстоятельствах, оставя в сторону вопрос о здоровье для обеих сторон, было выгоднее всего, чтоб жилец был мистер Том.

Жена Боба отворила дверь, когда Магги постучалась. Она была крошечного роста, с выражением лица, как у датских кукол; стоя рядом с матерью Боба, заслонявшею весь проход, она производила то же впечатление, как маленькие человеческие фигурки, нарисованные вблизи громадной статуи для показание ее размеров. Отворив дверь, крошечная женщина присела и устремила беспокойный взгляд на Магги; но когда последняя – спросила с улыбкой: «брат дома?» она быстро обернулась к стоявшему за ней колоссу и проговорила с волнением:

– Матушка, а матушка, скажите Бобу: это мисс Магги. Взойдите, мисс, сделайте милость. Говоря это, она отворила другую боковую дверь, а сама прижалась к стенке, чтоб оставить пошире проход посетительнице.

Горестные воспоминание возбудил в мыслях Магги вид маленькой комнатки, которая составляла теперь все, что бедный Том мог назвать своим домом, тогда как прежде, немного лет назад, с этим названием соединялось для них обоих понятие о целом ряде дорогих лиц и предметов. Все для нее было чуждо в этой комнате; наконец взоры ее остановились на большой, старой Библии; хорошо-знакомый вид книги еще с большею силою напомнил Магги о былом. Она несколько времени стояла молча.

– Сделайте одолжение, присядьте, мисс, – сказала мистрис Джекин, обтирая совершенно-чистый стул своим передником и потом закрывая лицо уголком того же передника, чтоб скрыть свое замешательство.

– Так Боб дома? – сказала Магги, придя в себя, и глядя с улыбкой на застенчивую датскую куклу.

– Да, мисс; он, должно быть, одевается и умывается. Я пойду взгляну, – сказала мистер Джекин и исчезла.

Но она тотчас же воротилась, с несколько большею самоуверенностью, вслед за мужем, который почтительно поклонился в дверях, показав при этом во всем блеске и голубые глаза свои и белые зубы.

– Как вы поживаете, Боб? – сказала Магги, подойдя к нему и протянув ему руку. – Я давно намеревалась посетить вашу жену, и другой раз, если позволите, приду нарочно с этою целью. Но сегодня я пришла, чтоб переговорить с братом.

– Он скоро должен воротиться домой, мисс. Мистер Том важно ведет дела; он будет один из первых людей в околодке – вы увидите.

– Ну, Боб, во всяком случае, он вам обязан, если из него что выйдет; он сам это – сказал на днях, когда речь зашла о вас.

– Э, мисс! это он так говорит. Но я всегда два раза подумаю о том, что он скажет, потому что у него язык не болтает, как мой. А я, так все равно, что ветренная мельница, как пошел молот, так не остановишь. Но как вы хороши на взгляд, мисс! любо посмотреть. Как по-твоему, Присси? При этом Боб обратился к жене. – Не то ли я давно предсказывал? Хотя должно сказать, редкий товар, которого бы я не расхвалил чрез меру, когда раз принялся, а тут вышло чуть ли не наоборот.

Маленький нос мистрис Боб, вместе с глазками, все время почтительно следивший за Магги, наконец установился и крошечная женщина решилась проговорить, улыбаясь и приседая:

– Я с нетерпением дожидалась случая вас видеть, мисс, потому что муж не переставал мне выхвалять вас с тех пор, как мы с ним сошлись.

– Ладно, ладно! – сказал Боб, с видом покровительства: – поди-ка взгляни на свою стряпню, чтоб мистеру Тому не пришлось дожидаться своего обеда.

– Надеюсь, что Мумис живет дружно с мистрис Дженин, Боб, – сказала со смехом Магги. – Я помню, вы, бывало, говаривали, что ему не по нутру придется, если вы женитесь.

– Эх, мисс! – сказал Боб, насмешливо: – он помирился с нею, когда увидел, какая она крошка. Он большею частью прикидывается, будто ее не замечает вовсе, или принимает ее за недоросля. Но лучше поговорим о мистер Томе, мисс, – сказал Боб, понижая голос и переходя от шуточного к серьезному тону. – Вот уж кремень! Я так, знаете, как распродам свой товар, да приду домой, так и давай заниматься всякими чужими сплетнями. Мне мочи нет видеть, как мистер Том сидит один-одинешенек, нахмуря брови и не сводя глаз с камина по целым вечерам. Ему бы расшевелиться следовало, такому молодцу, каков он. Жена говорит, что когда ей случалось незамечено войти в комнату, то она заставала его со взорами, устремленными на огонь и сдвинутыми бровями, словно там нечистого высматривал.

– Он все думает о делах, – сказала Магги.

– Да, – сказал Боб, пони зя голос: – но, пожалуй, нет ли у него еще чего на уме, мисс? Он кремень, мистер Том, из него ничего не вытянешь; но я малый не промах. О прошлом Рождестве, я был уверен, что нашел наконец его слабую струнку. Дело шло о маленьком черном кинг-Чарльзе, чистейшей породы, он просто из кожи лез, чтоб достать ее. Но с тех пор что-то на него нашло: он стал еще угрюмее против прежнего, хоть ему и валит счастье во всем, за что ни примется. Я вам об этом хотел именно рассказать, мисс, неравно вам удастся выпытать от него в чем дело, раз, что вы тут. Он живет слишком одиноко, вовсе не бывает в обществе.

– Я боюсь, что не имею достаточно влияние на него для этого, Боб, – сказала Магги, тронутая до глубины души участием Боба к ее брату. Мысль, что Том имеет свои сердечные тайны, была для нее совершенно-нова. Бедняжка! и еще влюбиться в кого – в Люси! Но, быть может, это только бобова фантазия. Подарок собачки мог быть только знаком дружбы и признательности. Боб прервал ее размышление словами:

– Вот и мистер Том! и наружная дверь отворилась.

– Времени терять нечего, Том, – сказала Магги, как скоро Боб вышел из комнаты. – Я сразу скажу тебе причину своего посещение, иначе могу помешать тебе обедать.

Том стоял спиною к огню, а Магги сидела напротив. Он – заметил ее смущение и предчувствовал, о чем она намерена с ним говорить. Это предчувствие придало более холодности и суровости краткому вопросу его:

– В чем дело?

Голос, с которым он проговорил эти слова, тотчас возбудил в Магги прежний, свойственный ей дух сопротивление. Она привстала с своего места и, глядя прямо на Тома, произнесла:

– Я пришла к тебе для того, чтоб ты меня разрешил от моего обещание не видаться с Филиппом Уокимом. Я обещала тебе не видаться с ним, не предупредив тебя. Теперь я пришла тебе сказать, что намерена с ним видеться.

– Хорошо, – сказал Том, еще с большею холодностью.

Но едва Магги окончила свою надменную, резкую речь, как уже раскаялась в своей запальчивости, которая могла довести ее до ссоры с братом.

– Не для меня самой, милый Том. Не сердись. Я не стала бы спрашивать об этом для себя. Дело в том, что Филипп большие друзья с Люси, и она хочет принимать его у себя: сегодня она пригласила его к себе на вечер. Я ей – сказала, что не могу с ним видеться, не спросясь у тебя. Я буду видеться с ним только в обществе и между нами не будет более тайн.

Том смотрел несколько времени на пол, насупив брови, потом обратился к Магги и произнес медленно и выразительно:

– Ты хорошо знаешь мой образ мыслей об этом предмете. Мне не к чему повторять то, что я – сказал год назад. Пока отец был жив, я считал своим долгом употребить все средства, чтоб не позволить тебе обесчестить его, равно как и себя и всех нас. Но теперь я не должен мешаться в твои дела. Ты желаешь быть независимою – ты так – сказала мне после смерти отца. Я не переменил своего мнение. Если ты хочешь иметь своим женихом Филиппа Уокима, то должна отказаться от меня.

– Я вовсе этого не хочу, милый Том; об этом и речи нет. Из этого бы вышло только горе и несчастье. Но я скоро отправляюсь, и желала бы расстаться с ним друзьями. Люси желает того же.

Лицо Тома несколько прояснилось.

– Я ничего не имею против того, чтоб ты случайно встречалась с ним у дядюшки; я вовсе не желаю, чтоб ты стала открыто показывать, что его избегаешь. Но, Магги, я не имею к тебе доверия: тебя можно подбить на что угодно.

Последние слова были слишком жестоки. У Магги задрожали губы.

– Зачем тебе говорить подобные вещи, Том? Это, право, очень жестоко с твоей стороны. Разве я не исполнила, не перенесла все, как только могла лучше? Я сдержала данное тебе обещание, когда… когда жизнь моя была невеселая, не веселее твоей…

Магги не могла выдержать характера, слезы прихлынули к ее глазам. Когда Магги не была рассержена, доброе или не доброе слово были для нее то же, что светлое солнце, или темная туча для бабочки. Впрочем, чувство любви всегда брало верх, как в былые, времена. И братнино сердце не осталось глухо, но Том обнаруживал свою любовь только ему свойственным образом. Он. нежно положил свою руку на плечо сестре и проговорил тоном нравоучителя:

– Выслушай меня, Магги. Я тебе объясню, что я хотел сказать. Ты всегда переходишь из крайности в крайность: у тебя не достает здравого суждение и силы характера, и при всем том, ты уверена, что знаешь лучше других, как жить на свете и не хочешь принимать добрых советов. Ты знаешь, я не желал, чтоб ты искала себе места. Тетка Пулет предлагала тебе жить у нее, прилично и спокойно между родней до-тех-пор, пока я буду в состоянии устроить собственный уголок для тебя и матушки – вот чего я добиваюсь. Я хотел, чтоб сестра моя оставалась барыней, я бы всегда заботился и пекся о ней, как желал того покойный батюшка, пока не нашлась бы для нее приличная партия; но мы всегда расходимся в наших понятиях, и ты, я знаю, ни за что не переменишь своего образа мыслей. Хотя, я уверен, у тебя довольно здравого смысла, чтоб понять, что брат, который потерся на свете и видится больше твоего с людьми, должен лучше знать, что прилично для его сестры и что нет. Ты считаешь меня недобрым, но привязанность моя к тебе не может заставить меня действовать иначе, как в видах твоей пользы, хотя бы мои поступки и противоречили твоим собственным убеждением.

– Да, я знаю это, милый Том, – сказала Магги, все еще всхлипывая и стараясь удержать слезы. – Я знаю, что ты готов много для меня сделать; я знаю, сколько ты работаешь и как мало бережешь себя. Я тебе очень благодарна; но, право, ты не можешь судить за меня – наши характеры слишком различны. Ты не знаешь, как неодинаково одна и та же вещь действует на меня и тебя?

– Я это пони маю, слишком хорошо пони маю. На сколько, например, твои убеждение о семейной чести и о достоинстве молодой девушки должны отличаться от моих понятий о тех же предметах, чтоб ты могла решиться слушать тайные признание Филиппа Уокима. Если б он мне и не был противен во всех отношениях, я бы восстал против одной мысли, что имя сестры моей сочетается с именем сына того, кто ненавидит нас всех, проклинает память отца и с презрением выгнал бы тебя из своего дома. Всякого другого зрелище, которого ты была свидетельницею незадолго до смерти отца, заставило бы отвернуться с отвращением от такого обожателя, как Филипп Уоким; но я не уверен, чтоб оно так подействовало на тебя – с тобой я никогда ни в чем не уверен. В одно время ты находишь удовольствие в каком-то извращенном самоотвержении, а минуту спустя, ты не имеяшь силы удержаться от того, что ты сама сознаешь дурно.

Слова Тома заключали жестокую, горькую истину, истину, которую может открыть только бесчувственная, холодная душа. Бедную Магги всегда уничтожали суждение Тома; она восставала против них и вместе сознавала их справедливость; ей казалось, что он показывал, как в зеркале, ее слабость и безрассудность. Слова его звучали, как зловещее пророчество, предрекавшее падение, но, несмотря на то, Магги не могла не осуждать и брата в глубине души своей. Внутренний голос говорил ей, что понятия его узки и ложны, что он не в состоянии постичь тех умственных потребностей, которые нередко побуждали ее именно на безрассудные поступки, делавшие жизнь ее неразрешимою для него загадкой.

Магги не – отвечала тотчас; голова и сердце ее были переполнены. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Ей, видно, нечего стараться сблизиться с Томом: он всегда ее отталкивает. Намек, сделанный им на последнюю сцену между отцом и Уокимом, изменил направление ее мыслей; наконец, это грустное, болезненное воспоминание взяло верх над минутным раздражением. Нет! она никогда не думала о подобных вещах с таким предосудительным равнодушием, и Том не должен предполагать в ней подобного легкомыслия. Она взглянула на него с серьезным, искренним выражением лица и – сказала:

– Я знаю, сколько я ни говори, ты не переменишь обо мне своего мнение, Том; но я вовсе не так далека, как ты думаешь, от тех чувств и понятий, которые ты разделяешь. Я очень хорошо вижу, что, вследствие наших отношений с отцом Филиппа – но ни на каком другом основании – мы не можем, мы не должны и помышлять о женитьбе, и я давно отказалась от мысли о нем, как о женихе… Я тебе говорю сущую правду, и ты не имеешь права сомневаться в моих словах; я сдержала свое слово: ты ни разу не – заметил, чтоб я тебя обманывала. Я не только не буду обнадеживать Филиппа, напротив, я буду осторожно избегать всякого случая возобновить с ним другие сношение, как только основанные на старое дружбе. Ты можешь сомневаться в моем постоянстве, в твердости моего характера, но ни в каком случае не в праве отзываться обо мне с жестоким презрением за обвинение, которых я еще не заслужила.

– Ну, Магги, – сказал Том, несколько тронутый ее словами: – я не намерен преувеличивать зла. Во всяком случае, я думаю, тебе лучше видеться с Филиппом Уокимом, если Люси намерена приглашать его к себе. Я верю твоим словам; по крайней мере, ты сама им веришь – я знаю. Я только хотел предостеречь тебя, и могу быть добрым братом, только на столько, на сколько ты сама даешь мне права.

Голос Тома немного задрожал при последних словах, и Магги тотчас почувствовала прежнюю нежную привязанность к брату, как, бывало, в детстве, когда они откусывали оба от одного пирожка, в виде тайны примирение. Она привстала и положила руку на плечо Тому.

– Милый Том, я знаю, что ты мне добра желаешь. Я знаю, тебе много пришлось перенести и немало трудиться, но ты и достиг многого. Я бы не хотела сердить тебя, а быть тебе утешением. Ты, ведь, не считаешь меня за совсем дурную девочку – не правда ли?

Том улыбнулся пытливому выражению ее личика; улыбку его приятно было видеть, потому что серые глаза его редко смотрели весело из-под сдвинутых бровей.

– Нет, Магги.

– Из меня может выйти что-нибудь лучше, чем ты ожидаешь.

– Я надеюсь.

– А могу ли я придти когда-нибудь сделать тебе чай и посетить крошечную жену Боба?

– Да; но теперь тебе пора отправляться, потому что мне время дорого, – сказал Том, глядя на часы.

– Даже поцеловать меня не время?

Том наклонился, чтоб поцеловать ее в щеку и сказал:

– На, будь добрая девочка! Мне очень много дела до ночи. Сегодня вечером у меня длинное совещание с дядею Дином.

– Ты будешь завтра у тетки Глет? Мы будем нарочно все рано обедать, чтоб потом отправиться к ней на вечер. Ты должен придти: мне так Люси велела тебе сказать.

– Пфу! Мне и без того времени мало, – сказал Том и с яростью дернул за звонок, так что рукоятка осталась у него в руках.

– Я спасаюсь поскорей: ты меня перепугал, – сказала Магги, со смехом выбегая из комнаты.

Тогда Том с мужественным хладнокровием бросил рукоятку на другой конец комнаты, правда, не очень отдаленный: что напомнит, быть может, не одному высоко-стоящему сановнику или современной знаменитости то время при начале их поприща, когда они лелеяли большие надежды в очень маленьких комнатках.

ГЛАВА V
Том вскрывает устрицу

– Теперь, покончив с вами ньюкестльское дело, Том, – сказал мистер, Дин, когда они в тот же день сидели вместе в конторе банка: – мне хотелось бы переговорить с вами о другом деле. Так как вам предстоит провести несколько скучных недель в дымном Ньюкестле, то, чтоб не упасть духом, вам необходимо иметь в виду что-нибудь приятное.

Пока дядя доставал из кармана табакерку и с обдуманным беспристрастием одинаково наделял табаком обе ноздри, Том дожидался уже не с тем лихорадочным нетерпением, в котором он находился при подобном случае и в этой же самой комнате, несколько времени назад.

– Видите ли, Том, сказал, наконец, мистер Дин, откидываясь назад: – теперь все в жизни подвигается вперед быстрее, нежели во время моей молодости. Лет сорок назад, то есть, когда я был такой же дюжий малый, как вы теперь, всякий из нас мог ожидать, что проведет лучшую часть жизни в грубой работе прежде, нежели ему придется самому повелевать. Ткацкие станки шли медленно, и моды не менялись так скоро, как теперь; например: у меня была одна пара, которую я проносил шесть лет. Вообще, все было не на такую широкую ногу относительно расходов. Пар причиной всей этой перемены: он придает движению всех колес двойную скорость, а в том числе и колесу счастья, как выразился наш мистер Стивен Гест на обеде в день годовщины. Он удивительно метко рассуждает о подобных вещах, особенно если взять в соображение, что он ничего не смыслит в делах. Я не жалуюсь на эту перемену, как делают некоторые. Торговля, сэр, открывает человеку глаза; и если народонаселение должно размножаться, как оно это делает, то люди должны напрягать свой ум к разного рода изобретением. Я знаю, что я исполнил долг, который лежал на мне, как простом промышленнике. Кто-то сказал, что большая заслуга довести до того, чтоб земля, дававшая одну четверть зерна, приносила две; но, сэр, не менее полезно производить обмен произведений и доставлять этот хлеб голодным ртам. А это составляет нить к деятельности; и я нахожу положение людей, занимающихся ею, весьма почетным.

Том понял, что дело, о котором дядя собирался говорить с ним, было неспешно, иначе мистер Дин, слишком ловкий и практический человек, побоялся бы допустить какой-нибудь ущерб интересам торговли от нюханья табаку или от своих юношеских воспоминаний. В течение последних двух месяцев Тому приходилось слышать намеки, которые давали ему теперь право предполагать, что он услышит какое-либо предложение касательно его личных интересов. С самого начала последней дядиной речи он протянул ноги, заложил руки в карманы и приготовился выслушать темное и запутанное вступление, имевшее целью доказать, что мистер Дин обязан всеми удачами своим личным достоинствам, и что он готов объявить на отрез всем молодым людям, что если они не имеют успеха, то это происходит от их собственного недостоинства. Поэтому он был несколько удивлен, когда дядя прямо обратился к нему с вопросом:

– Ведь прошло уже семь лет с тех пор, как вы обратились ко мне с просьбой доставить вам место – не правда ли, Том?

– Да, сэр; мне теперь двадцать-три года, – сказал Том.

– Ну, об этом лучше не говорить, потому что на вид вам гораздо более, а это большое преимущество в делах. Я очень хорошо помню это время, помню, как я тотчас же – заметил, что из вас выйдет толк, вот почему я и ободрил вас. И теперь мне приятно сказать вам, что я не обманулся; впрочем, я редко ошибаюсь, мне, разумеется, несколько неловко было выставлять своего племянничка, но я с истинным удовольствием замечу, что вы оправдали мои за вас хлопоты; и если б у меня был сын, который походил бы на вас, то я этим не был бы недоволен.

Мистер Дин щелкнул по табакерке и снова открыл ее, повторив с некоторым чувством:

– Да, я не был бы этим недоволен.

– Очень рад, сэр, что заслужил ваше одобрение; я делал для этого все, что от меня зависело, – сказал Том с свойственной ему гордой, независимой манерой.

– Да, Том, вы мне доставили удовольствие. Я говорю не о поведении вашем, как сына, хотя это имеет значительное влияние на мое мнение о вас, но лишь о том, что касается меня, как участника в нашей фирме, то есть о блестящих способностях, которые вы выказали в делах. Дом наш хороший, предприятия его обширны и нет причины, чтоб он не стал процветать все более и более. Капитал наш увеличивается, а с ним и средства к обращению его; но, кроме того, есть нечто еще, что необходимо для успеха всякого предприятия, большего или малого, а именно, люди, которые бы могли управить им, люди привычные к делу, не горячая молодежь ваша, а люди, на которых можно положиться. Это мы хорошо пони маем с мистером Гестом. Три года назад, мы принятии в нашу фирму Джелля, дав ему долю в маслобойне. А почему? потому, что заслуги Джелля давали ему право на вознаграждение. Так будет всегда, сэр, так было и со мной. И хотя Джелль около десяти лет старее вас, но за то в вашу пользу есть другие благоприятные обстоятельства.

По мере того, как мистер Дин говорил, Томом начал овладевать род нервного беспокойства: он имел сказать что-то такое, что могло не быть приятно его дяде только потому, что заключало новое предложение с его стороны.

– Само собою разумеется, продолжал мистер Дин, понюхав снова табаку: – что для вас весьма полезно то обстоятельство, что вы мой племянник; но я не отвергаю, что если б вы вовсе не были мне родственник, то одно ваше поведение в деле с банком Пеллее, уже побудило бы мистера Геста и меня вознаградить вас за услугу, которую вы нам оказали. Наконец, ваше постоянное поведение и способности к делу подали нам мысль дать вам пай в наших торговых делах, пай, который мы с удовольствием будем увеличивать с годами. Мы полагаем, что это будет во всех отношениях лучше, нежели увеличить ваше жалованье. Это придает вам более значение и доставит вам со временем возможность снять с моих плеч часть обузы. Я, слава Богу, пока еще в силах много трудиться; но я становлюсь стар, в чем должен сознаться. Я предупредил мистера Геста, что переговорю с вами об этом предмете, и по возвращении вашем из предстоящей вам поездки на север, мы потолкуем о нем поподробнее. Это будет большое поощрение для двадцатитрехлетнего юноши; но вы по всей справедливости заслуживаете его.

– Я очень благодарен мистеру Гесту и вам, сэр, и Конечно, в особенности вам, так как вы первый доставили мне это место и с тех пор столько хлопотали обо мне.

Том проговорил это с некоторым волнением и замолчал.

– Да, да, – сказал мистер Дин. – Я не щажу забот, когда вижу, что они не пропадут. Я так же порядочно хлопотал о Джелле, без чего он не был бы тем, чем он теперь.

– Но есть еще одно обстоятельство, о котором я бы хотел упомянуть вам, дядюшка. Я с вами никогда не говорил об этом прежде. Вы не забыли, я думаю, что когда шло дело о продаже батюшкиной мельницы, то была речь о приобретении ее вашей фирмой. Я помню, вы полагали в то время, что это было бы весьма выгодно, в особенности, если к ней применить пар.

– Конечно, Конечно! Но Уоким перекупил ее у нас; он тогда твердо решился на это. Он вообще любит все отбивать у людей.

– Быть может, я напрасно говорю с вами об этом теперь, продолжал Том: – но я хочу, чтоб вы знали, что у меня в голове насчет этой мельницы. Я много о ней думаю. Последняя воля моего покойного отца была, чтоб я постарался когда-нибудь снова приобрести ее в свои руки; она была в нашем семействе целые пять поколений. Я обещал отцу, да кроме того и сам так привязан к этому месту, как никогда не привяжусь к другому. Если б когда-нибудь было согласно с вашими видами купить ее на имя нашего торгового дома, то я имел бы более возможности исполнить желание отца. Я бы не решился упомянуть вам об этом, если б вы не сказали, что придаете некоторую цену моей службе. Я же был бы готов отказаться от многого в жизни для надежды снова владеть когда-нибудь мельницей, то есть получить ее в свои руки и постепенно зарабатывать ее цену.

Мистер Дин слушал внимательно и призадумался.

– Мне кажется, – сказал он после короткого молчание: – дело это было бы возможно, если б только Уоким согласился расстаться с своей собственностью. Но этого-то я не предвижу. Он посадил на мельницу этого молодого джентльмена, и у него верно были свои причины купить ее.

– Этот джентльмен ревнивый развратник, – сказал Том. – Он вдался в пьянство и говорят, что дела идут очень худо. Мне сообщил это Лука, бывший нашим мельником. Он не хочет оставаться там долее, если не будет перемены. Я и полагал, что если мельница пойдет таким образом. Уоким, быть может, охотнее расстанется с нею. Лука говорит, что он уж теперь очень недоволен настоящим порядком вещей.

– Хорошо, я обдумаю это, Том, наведу справки и переговорю с мистером Гестом. Но видите ли, это будет уже начинать новое дело и употребить вас вместо того, чтоб сохранить вас на том месте, на котором вы теперь, чего нам хотелось.

– Когда все было бы приведено в надлежащий порядок, сэр, то я был бы в состоянии заняться не одной мельницей. Я хочу иметь пропасть дела, другого желанья у меня нет.

Было что-то грустное в этих словах со стороны двадцатитрехлетнего юноши, даже для деловых ушей мистера Дина.

– Ну, ну, если вы будете продолжать подвигаться в жизни такими быстрыми шагами, то скоро у вас будет жена, о которой вам придется заботиться. Что ж касается до мельницы, то мы, как говорится, не должны слишком рассчитывать на цыплят, пока они еще в яйце. Тем не менее я обещаю вам, принять это к сведению, и по возвращении вашем мы снова переговорим с вами. Теперь я иду обедать. Приходите к нам завтра утром, перед отъездом, позавтракать и проститься с вашей матерью и сестрой.