Текст книги "Мельница на Флоссе"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА V
Последняя борьба

Однажды вечером, в половине сентября, Магги сидела, по обыкновению, в своей скучной, одинокой комнате; она все еще боролась с старыми призраками, которые то восставали с новою ясностью, то скрывались, как бы исчезая в тумане. Было уже за полночь; дождь с силою стучал в окно, а ветер порывисто завывал. На следующий же день, после посещение Люси, погода совершенно изменилась: жар и легкое дыхание ветерка заменились холодом и резким непостоянным ветром, сопровождаемым от времени до времени сильным дождем, так что предположенная поездка была отложена до более благоприятного времени. В графствах, лежащих вверх по течению Флоса, дожди не прекращались, вследствие чего жатва значительно пострадала. В последние же два дня и в местах, расположенных по низовью реки, дождь лил без остановки, так что старожилы покачивали головами и поговаривали о том, как, лет шестьдесят назад, случились такие же дожди во время равноденствия и произвели наводнение, которое снесло мост и причинило в городе огромные бедствия. Но молодое поколение, которое видело несколько небольших наводнений, подсмеивалось над этими мрачными воспоминаниями и предчувствиями; так в числе другим и Боб Джекин, веривший в свое неизменное счастье, подтрунивал над своею матерью, когда та сожалела, что они поместились в дому, выходящем прямо на реку, замечая ей, что если б не это, так они не держали ли бы лодок, которые на случай наводнение необходимы, чтоб разъезжать за провизией.

Но и беспечные и трусливые одинаково спали теперь.

Надеялись; что дождь спадет к утру. Молодежь помнила, что и большие опасности угрожали от быстрого таяние снегов и, однако, все сходило благополучно; к тому же, даже в самом отчаянном случае можно было надеяться, что будущий прилив размоет берега ниже города и тогда вода уйдет, причинив только временные беспокойства и потери, ощутительные только для низшего класса, которому поможет общественная благотворительность.

Итак, все были на своих постелях, так как было уже за полночь; все, за исключением не большего числа бодрствовавших, как Магги. Она сидела в своей маленькой гостиной, обращенной окнами к речке, с одной свечкой, которая, оставляя всю комнату в неясном полусвете, только ярко освещала лежавшее перед нею письмо. Это письмо, которое она получила в тот-день, было одною из причин ее позднего бдение. Она сидела, не замечая пролетевших часов, не думая о покое, даже не представляя себе никакого ясного образа успокоение, кроме того далекого, от которого более не пробуждаются для этой земной жизни полной борьбы и страданий.

За два дня до получения этого письма Магги была в последний раз в пасторском доме. Правда, дождь мог бы мешать ей это последние два дня, но на то были другие причины.

Уже из некоторых замечаний и намеков доктор Кенн узнал о сплетнях, ходивших в обществе по поводу его сношений с Магги, и совсем недавно он был уведомлен о них устами одной прихожанки, которая уговаривала его не упорствовать в своем сопротивлении общему чувству прихожан. Доктор Кенн, совесть которого была чиста в этом отношении, все еще думал упорствовать; ему было гадко согласиться с всеобщим чувством, которое он знал, было достойно презрение, но он был наконец принужден к этому соображением, что его звание налагало на него обязанность заботиться даже о внешности и приличиях, понятия о которых зависят от степени развитости окружающих умов. Для умов низких и грубых значение внешности очень расширяется. Быть может, он находился в опасности действовать из одного упрямства; быть может, его долг повелевал ему покориться. Совестливым людям свойственно видеть свой долг в том, что им больнее исполнить; а доктору Кенну всегда было больно уступать. Он решил, что его долг уговорить Магги оставить на время Сент-Оггс, и он исполнил эту тяжелую обязанность, как мог деликатнее. Он только – заметил в самых неопределенных выражениях, что его попытка покровительствовать ее присутствию в городе сделалась источником раздора между ним и его прихожанами, что несомненно должно повредить его полезности, как пастора. Он просил у нее позволение написать к своему другу, также духовного звания, который, может быть, принял бы ее в гувернантки, или постарался бы найти приличное место для молодой: девушки, которой пастор Кенн глубоко интересовался.

Магги выслушала его с дрожавшими губами; она только была в состоянии произнести едва внятное:

– Благодарю вас; я вам буду очень благодарна.

И пошла домой под проливным дождем и с отчаянием в сердце. Итак, ей суждено быть одинокою скиталицею; ей суждено увидеть новые лица, которые будут с удивлением смотреть на нее, потому что жизнь ей будет в тягость; ей суждено начать новую жизнь, стараться расшевелить себя, принимать новые впечатление, тогда как ее гнетет смертельная тоска. Неужели для однажды павших нет ни семейного крова, ни помощи от других? Неужели даже те, которые чувствуют к ним сострадание, должны заглушать в себе это чувство? Но ей ли можно жаловаться? Ей ли отказываться от этого испытание, представляющего единственную возможность облегчить груз, тяготеющий над другими страдальцами, и тем сделать свое порочное увлечение источником чистейшей любви, лишенной всякого эгоистического чувства? Весь следующий день она. провела в своей одинокой комнате, думая о будущем и стараясь превозмочь, себя, и успокоиться, ибо какого спокойствия могла достигнуть Магги без борьбы?

На третий день, тот самый день, который только что кончился, пришло письмо, которое лежало пред нею на столе.

Письмо это было от Стивена. Он уже возвратился из Голландии; он был в Медфорде, без ведома своих друзей и написал ей оттуда, вложив письмо в письмо к другу, в котором он был уверен. С начала до конца оно состояло из страстных упреков, воззваний против безрассудства жертвовать собою тому превратному понятию о справедливости, которое побудило ее разрушить, все его надежды ради пустой идеи, а не, действительного блага, его надежды – его, которого она любила и который любит ее тою всепожирающею страстью, которую, человек способен питать к женщине только однажды в жизни.

«Мне пишут, что вы выходите, замуж, за Кенна. Как будто я поверю этому! Они, пожалуй, и вам рассказывают такие же басни обо мне. Быть может, они вам, говорят, что я поехал путешествовать. Мое тело действительно куда-то таскали, но мыслию я не удалялся из того ужасного места, где, вы покинули меня, где, я очнулся от бесчувственности, в которую погрузила меня бессильная ярость, чтоб только узнать, что вас уже не было… Магги! чьи муки могут сравниться с моими? Чьи чувства оскорблены более моих? Кто, кроме меня, встречал этот взгляд любви, который выжег свой образ так глубоко в моем сердце, что уже другому в нем нет места? Магги! Призовите меня к себе, призовите меня к жизни и добру! Я чужд того и другого. Я не имею побуждений; мне все постыло. Два месяца еще более укоренили во мне убеждение, что без вас я не могу существовать: Напишите одно словечко, скажите «приезжай!» – чрез два дня я буду с вами, Магги. Или вы забыли, что такое значит быть вместе, видеть, слышать друг друга?»

Когда Магги: в первый раз прочла эта письмо, она почувствовала, будто настоящее искушение еще только начиналось. При входе в темную, холодную пещеру мы еще довольно храбро удаляемся от теплого, ясного света; но совсем иначе думаем мы, когда, пройдя значительное пространство в сырой и мрачной мгле, измученные и утомленные, видим отверстие, приглашающее выйти на живительный свет дня. Естественное движение освободиться от гнетущей нас боли так сильно, что все другие побуждение забываются, пока боль не прекратится.

В продолжение многих часов Магги чувствовала, что ее борьба была тщетна. Всякая мысль изглаживалась пред образом Стивена, ожидавшего одного слова, которое бы призвало его к ней. Она не читала письма, она слышала слова из уст самого Стивена, и этот голос потрясал ее своим прежним обаянием. Весь день пред этим ей представлялись образы грустного будущего; полного жгучего раскаяние и сожаление; она мечтала только об уповании, которое подало бы ей; силы перенести эту муку. Но вот, совсем вблизи, почти в ее власти, как бы навязываясь само от себя, пред ней раскрывалось другое будущее в котором страдание и лишение должны были замениться, беспечностью и блаженством в объятиях любви! И все же: не в этом обещании радостей вместо горя состояло для Магги главное искушение – нет! Страдальческий тон Стивена, его сомнение в справедливости принятых ею решений – вот что поколебало ее, и даже, заставило схватит перо и клочок бумаги и написать это одно слово: «приезжай».

Но вслед за этим решительным действием ею овладело сомнение; она готова была отступиться, отшатнуться от него; сознание, что оно противоречило ее решимости, в более ясные минуты самообладания, терзало ee. Нет, ей надобно ждать, надобно молиться, и тот, внутренний свет, который покинул ее; возвратится к ней, а она снова почувствует, что чувствовала прежде, когда имела довольно сил, чтоб, победить страдание – самую любовь; она почувствует, что чувствовала при свидании с Люси, что чувствовала, читая письмо Филиппа, потрясшее в ней все нити, связывавшие ее с мирным прошедшим.

Долго еще сидела она, погруженная в какое-то бесчувственное состояние, не чувствуя, побуждений изменить своего положение, не имея сил молиться, ожидая, тот духовный свет, который – она была уверена – возвратится к ней. Он действительно, возвратился с теми воспоминаниями, которых никакие страсти не могут надолго подавить; все отдаленное прошедшее воскресло пред нею, а с ним воскресли и источники самоотверженного сострадание и привязанности, верности и твердой решимости. Слова, вписанные спокойною рукою в старой маленькой книжке, которую она, давно знала наизусть, сорвались, даже с ее уст, в глухом шепоте, – заглушенном еще шумом дождя и ревом ветра: «я приняла крест, я приняла его, от Твоей руки; я буду нести, его до смерти, так как Ты возложил его, на меня».

Но вскоре к ее устам притекли и другие слова; только они разрешились рыданиями: «прости меня, Стивен! Это пройдет, ты возвратишься к ней».

Она взяла письмо, зажгла его у свечи и, бросив на очаг, оставила медленно догорать. Завтра она напишет ему, последнее прощальное письмо.

«Я перенесу это, перенесу до смерти… Но скоро ли придет эта смерть? Я еще так молода, полна здоровья. Достанет, ли мне сил и терпение, или мне суждено снова бороться, снова падать и терзаться раскаянием? Есть ли в жизни муки, которых я еще не перенесла?» И с этим воплем отчаяние Магги, упала на колени, перед столом и спрятала свое страдальческое лицо. Ее душа возвысилась к вечному милосердию, которое – она знала – никогда ее не покинет. Без сомнения, эти минуты сознание своей безнадежности были для нее важным страшным уроком; она узнала, постигла тайну человеческой любви и терпение в страданиях, тайну, непостижимую для тех, кто не заблуждался и не падал.

«О, боже! если мне суждено жить долго, то дай мне жить для того, чтоб благословлять и помогать…»

В это мгновение она почувствовала, что внезапный холод обнял ее ноги и колени. Она вскочила; вода стояла на полу; ручейком вытекая из-под двери сеней. Она ни на минуту не растерялась; она знала, что это было наводнение. Казалось, за страшною тревогою последних двенадцати часов ею овладело полное спокойствие. Не проронив ни малейшего крика, она поспешила со свечою наверх в спальню Боба Дженина. Дверь была открыта настежь; она вошла и тронула его за плечо.

– Боб, наводнение! оно уже в дому. Поспешим захватить лодки.

Она зажгла его свечу, и покуда его бедная жена, схватив на руки ребенка, принялась вопить, поспешила вниз, чтоб посмотреть быстро ли прибывает вода. При входе в комнату была ступенька; она увидела, что вода стояла уже в уровень с нею. В то самое время, как она подходила к двери, что-то с ужасным треском ударилось в окно; стекла и старая рама разлетелись в дребезги и вода хлынула в комнату.

– Это лодки! – закричала Магги. – Боб, иди скорее, чтоб нам удержать их!

И, не задумавшись ни на минуту, она вошла в воду, которая быстро прибывала и была уже ей по колено. При тусклом свете оставшейся на лестнице свечи, добралась она до окна и влезла в лодку, нос которой уже торчал в комнате. Боб не медлил и тотчас же явился босиком, но с фонарем в руках.

– Они обе здесь, обе лодки, – сказал он, влезая в ту, в которой была Магги. – Право, чудно, что не сломило якоря и не разорвало цепи.

Вскочив поспешно в другую лодку, отцепив ее и схватив весла, Боб и не подумал об опасности, которой подвергалась Магги. Мы вообще не склонны бояться за бесстрашных, которым заодно с нами угрожает опасность; а теперь еще Боб был занят мыслию о спасении беспомощных, находившихся в дому. Сознание же того, что Магги была на ногах в такое время ночи, что она разбудила его и первая принялась действовать, произвело на Боба впечатление, что она была из таких, которые помогают, а не требуют чужой помощи. К тому же, она уже взяла одно весло и оттолкнула лодку, чтоб освободить ее от нависшей над нею оконной рамы.

– Вода очень скоро прибывает, – сказал Боб. – Пожалуй, скоро и до комнаты доберется: этот дом так низко стоит. Я думаю лучше бы взять в лодку Присси с ребенком, и покориться волнам: в старом дому вовсе не безопасно. А как я этак упущу лодку… а вы-то как же? воскликнул он, взглянув при свете фонаря, на Магги, стоявшую под дождем с веслом в руках и с водою, струившеюся с ее прекрасных черных волос.

Магги не имела времени ответить, как вдруг волна, пробежавшая вдоль всей линии домов отбросила их далеко в широкое водное пространство, и с такою силою, что они очутились по другую сторону течение реки.

В первую минуту Магги ничего не чувствовала, ничего не помнила, как только то, что она внезапно переменилась этой жизни, которой она так страшилась: это был переход к смерти без ее агонии; она оставалась во мраке одна с Богом.

Все это случилось так быстро, так было похоже на сон, что всякая нить обыкновенной связи явлений, была порвана. Магги опустилась на скамью, бессознательно сжимая в руках весло, и долгое, долгое время не могла дать себе отчета в своем положении. Первое, что пробудило ее сознание было прекращение дождя; тогда она начала различать слабый свет, отделявший нависший над головою мрак от широкой водной равнины простиравшейся внизу. Ее выгоняло из дома наводнение – эта страшная божие кара, от которой, бывало, говаривал ее отец, которая не раз возмущала ее детский сон, и при этой мысли в ее воображении предстал образ их старого дома, и Том и ее мать: они также обыкновенно слушали отцовские рассказы.

«О, Боже! где я? Как попасть мне домой?» – воскликнула она, окруженная со всех сторон безмолвием и мраком.

Что могло быть с ними на мельнице? Ведь ее как-то раз совсем смыло. Они, может быть, теперь в опасности, на краю погибели – ее мать и ее брат, одни, лишенные посторонней помощи.

При этой мысли ее так и рвало к ним на встречу; она видела эти дорогие для нее черты и ей казалось, что они напрягают свои взоры, ища спасение в окружавшем мраке и не находя его.

Теперь она плыла по гладкой водной равнине, может быть, где-нибудь по залитым полям. Теперь никакая опасность не угрожала ей и не отвлекала ее мыслей от старого дома. Она напрягала глаза, стараясь проникнуть взором сквозь мрачную завесу и поймать какой-нибудь признак, который бы дал ей понятие о местности и направлении, в котором находилась точка, к которой стремилась она всеми своими чувствами.

О, как приветливо было для ней это расширение водной равнины! На горизонте стало несколько проясниваться; в дали под мрачною, зеркальною поверхностью начали выясняться какие-то темные предметы. Да, она была в поле: то была верхушка придорожных дерев. В которой же стороне лежала река? За нею чернела линия дерев; перед нею ничего не было видно, следовательно река была впереди. Она схватила весло и принялась гресть с энергиею проснувшейся надежды. Заря начинала заниматься, и она могла видеть, как несчастный скот, немой от ужаса, толпился на холме, еще незатопленном водою. Она продолжала гресть вперед; мокрое платье льнуло к ней; волосы, с которых вода так и струилась, развевались по воздуху; но она ничего не замечала, ничего не чувствовала; она ощущала в себе только необыкновенную силу, одушевлявшую могучими побуждениями. Вместе с сознанием опасности, которой подвергались дорогие ей существа, и возможности их спасение, присоединилась еще неясная мечта о примирении с братом. Какая вражда, какая грубость, какая недоверчивость могла существовать в присутствии такого бедствия, когда все искусственное исчезает в нас и мы остаемся в первобытных отношениях между собою? Магги смутно чувствовала это в сильной, возникшей в ней любви к брату, любви, которая изгладила из ее памяти все воспоминание недавней жестокой обиды и недоразумений, и сохранила только глубоко залегшие, неизгладимые воспоминание об их прежнем согласии.

Но вот вдали показалась черная масса и около нее Магги могла разобрать течение реки. Эта черная масса должна быть – да, это был Сент-Оггс. О! теперь она узнала куда обратиться, чтоб увидеть знакомые деревья, серые ивы и желтевшие каштаны, и над всеми ними старую крышу. Но еще нельзя было разобрать ни цвета; ни формы: все было неясно, туманно. Силы и энергия ее, казалось, все более и более возрастали, как будто вся ее жизнь состояла из огромного запаса сил, которые должны были растратиться в течение одного часа, так как в будущем в них не предвиделось нужды.

Ей необходимо постараться попасть в течение Флоса, иначе она не будет в состоянии перебраться через Риппель и не достигнет дома. Эта мысль возникла в ее голове, когда она начала все живее и живее представлять себе местоположение, окружавшее дом.

Но в таком случае ее может снести очень далеко и она не будет в состоянии выбраться из течения. Теперь в первый раз ей представилась мысль об опасности; но делать было нечего; выбора не было, медлить было некогда и она направила лодку в самую средину течение. Быстро понесло ее без всяких усилий с ее стороны; яснее и яснее стали обозначаться, при первом свете зари, предметы, которые она знала, были хорошо знакомы ей деревья и крыши. Вот она уже была недалеко от мутного потока, который, верно, не что иное, как странно изменившийся Риппель.

«Боже милостивый!» Вот прямо к ней неслась какая-то плавучая масса; она могла обрушиться на лодку и причинить ей преждевременную погибель. И что это могла быть за масса?

Еще в первый раз, сердце Магги забилось от ужаса. Она сидела беспомощная, смутно сознавая, что ее продолжало нести течением, ожидая только рокового удара. Но ужас миновал, устье Риппеля уже было позади; затем, ей следовало употребить все свое искусство, все свои силы, чтоб вывести лодку из течение. Она увидела, что мост был разорен; где-то, совсем в стороне, виднелись мачты корабля. Но ни одной лодки не было видно на реке: все, которые успели захватить, разъезжали, вероятно, по затопленным улицам.

С новою решимостью, взялась Магги за весло и принялась гресть; но наступивший уже отлив придавал еще более быстроты течению, и ее снесло далеко за мост. Она могла слышать крики из окон, выходивших на реку: казалось, что все ее звали. Не раньше Тофтона, успела она совершенно выбраться из течения. Тогда, бросив взор, полный сожаление на дом дяди Дина, лежавший ниже по течению, она принялась всей своею силою гресть обратно к мельнице. Становилось все светлее и светлее, так что, достигнув дорнкотских полей, она уже могла различать оттенки дерев, могла видеть старые сосны, вдали направо, и домашние каштаны. О! как глубоко они были в воде, глубже, чем деревья по сию сторону, холма. А крышка мельницы, где ж она? а эти обломки, мчавшиеся: по Риппелю, что значили они? Но это не был дом, он был цел, затоплен до второго этажа, но все же тверд и невредим, или, быть может, он обрушился со стороны, обращенной к мельнице?

С невыразимою радостью, что она наконец достигла дома, радостью, которая заглушала все тревоги, приблизилась Магги к фасаду дома. Сначала все было безмолвно, нигде не было видно движение. Лодка ее была в уровень с окнами второго этажа. Она крикнула громким, пронзительным голосом:

– Том, где ты? Матушка, где ты? Я, ваша Магги, здесь!

Вскоре, в слуховом окне она услышала голос Тома.

– Кто тут? Привали лодку!

– Это я, Том, я, Магги. Где ж, матушка?

– Ее здесь нет, она отправилась в Гарум третьего дня. Я сойду вниз, к окнам.

– Ты одна здесь, Магги? – сказал Том, пораженный удивлением и отворяя среднее окно, находившееся как раз в уровень, с лодкою.

– Да, Том. Бог меня хранил и привел к тебе. Влезай же скорее. Нет ли еще кого?

– Нет, – сказал Том, вступая в лодку – Я боюсь что наш человек утонул; его увлекло, верно, потоком Риппеля, когда часть мельницы обрушилась; я несколько раз звал его, но ответа нет. Дай мне весла, Магги!

Только когда уже Том отчалил и они очутились среди обширного, водного пространства, лицом к лицу с Магги, только тогда полное значение случившегося представилось его уму. Это сознание так осилило его, оно явилось ему таким внезапным откровением глубины жизни, скрывавшейся от его проницательности, в непогрешимости которой он был убежден, что он не был в состоянии сделать ни одного вопроса. Они молча смотрели друг на друга, Магги – истомленная, измученная, но с напряженною жизнью в глазах, Том – бледный и с выражением унижение и удивление, смешанного со страхом. Мысль сменялась мыслью, но уста молчали; и хотя он не был в состоянии сделать вопроса, однако, он отгадал повесть неимоверных, почти чудесных, небом покровительствуемых усилий. Наконец прозрачная мгла омрачила его взоры, а уста нашли слово, которое могли произнести: то было давно забытое детское «Магги».

Ответом на него быль один глубокий вопль, выражавший то чудное, таинственное блаженство, которое граничит с страданием.

Как только она была в состоянии говорить, она – сказала:

– Доедем теперь к Люси, Том, посмотрим не в опасности ли она; а тогда мы можем помочь и другим.

Том греб без устали, и лодка шла с иною скоростью, чем у бедной Магги. Вскоре она уже вошла в течение, и им оставалось недалеко до Тофтона.

– Посмотри, как высоко Паркгоуз стоит над водою, – сказала Магги: – может быть, они взяли Люси туда.

За этим последовало молчание. Новая опасность угрожала им со стороны реки.

Какая-то деревянная постройка обрушилась с одного из буянов и громадные, уродливые обломки ее быстро неслись но течению. Солнце только что взошло и водная равнина представилась их глазам с ужасавшею ясностью – с ужасавшею ясностью неслась вперед беспорядочная грозная масса.

Несколько человек, плывших в лодке вдоль тофтонских домов, – заметили их опасность и стали кричать им: «скорее выбирайтесь из течения!»

Но это нелегко было сделать и Том, взглянув, увидел, что смерть их была неминуема. Огромные безобразные обломки в каком-то роковом согласии составляли одну сплошную массу поперек реки.

– Пришел конец, Магги! – сказал Том, глухим, хриплым голосом, и, отбросив в сторону весла, он прижал ее к себе в последнем объятии.

Чрез мгновение лодка исчезла под водою, а мрачная громада неслась себе вперед в страшном безобразном торжестве.

Но вскоре киль лодки показался из воды черным пятном на ее гладкой позлащенной поверхности.

Лодка появилась, но брат и сестра исчезли навеки в последнем нерасторжимом объятии, переживая в это последнее мгновение те дни, когда они, обвив друг друга своими детскими ручонками, бродили по усыпанным цветами лугам.