Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Мимолётный, менявшийся день ото дня автопортрет нации. Люди стали пикселями в картинке из вайфайного сигнала.

И вдруг, в застывшем мгновении ока, пронизавшем ослепительной вспышкой его личный ментальный космос, Остроглаз понял, почему он решил остаться со Стейнфельдом и сражаться за Стейнфельда.

Потому что всё это...

... копы ВА в жукокрылых шлемах, столкновение с истинным хищником, с недвусмысленным воплощением зла...

... всё это было на самом деле.

Бонхэм стоял в очереди, созерцая перекрытую пластиковым щитом металлическую стену. Пилоты прозвали стены Колонии переборками, а раздражённые Колонисты обзывали пилотов переборчивыми болванами; с началом блокады это прозвище изменилось до переборчивых блокадников. Бонхэм считал стену стеной, даже когда работал на челноках, стыковавшихся со звездолётами; там переборки были стенами, и только-то. Он не любил жаргон НАСА, он не любил работать на НАСА, и он поклялся, что вообще бросит работать на кого бы то ни было вне Колонии. На такой риск он не подписывался. Русские вот-вот могут перейти от блокады к следующему логичному шагу: стрельбе по звездолётам, и в этих условиях Бонхэм отнюдь не собирался рвать жопу за ежемесячную лишнюю пригоршню новобаксов.

На одном уровне личности Бонхэм блуждал по цепочке гневных свободных ассоциаций. С другого, ярусом ниже, – следил за тем, как очередь протискивается в универмаг, и размышлял: Когда я туда доберусь, останутся рожки да ножки. Должен же я забраться туда допрежь их.

Он оглянулся через плечо, заметил Карадина с Калафи дальше по коридору, тоже в очереди. Просигналил им рукой: Я начинаю акцию протеста, вы со мной?

Карадин с Калафи выразили согласие. Они признавали его за лидера. Это хорошо.

Тогда Бонхэм глубоко вдохнул, выступил из очереди и подошёл к турникету, не обращая внимания на сердитого клерка. Обернувшись и поглядев на толпу, он истошно завопил:

– Люди! Хотите знать, что тут на самом деле творится? Они делают вид, что из-за блокады припасов в обрез, а сами Админы забирают себе всё, что хотят! Мы никогда не получим своего, если не возьмём его сами!

Очередь опасливо, неуверенно озиралась на него. Но кондиционер в коридоре работал хреново, они уже полтора часа тут простояли, очередь двигалась с проворством умирающей стоножки, а им всего-то и нужно, что купить туалетной бумаги да белкового концентрата, ну, может, немного кроличьего мяса или замороженного апельсинового сока...

И когда Карадин с Калафи присоединились к нему, когда они трое отшвырнули в сторону клерка, прорвались через турникет и начали мародёрствовать, – все в грёбаной очереди последовали их примеру. Бонхэма захлестнула и понесла на острие погрома волна сдобренного адреналином наслаждения.

Мародёры вопили, визжали, метались, яростно набивали тележки и сумки, а набрав, сколько могли с собой унести, прошмыгивали обратно мимо кассы. Они опрокидывали стеллажи с консервами просто потому, что банки, падая на пол, весело громыхали и с оглушительным звоном разбивались. Охранник – старик в униформе – с перепугу забился в угол.

Но частью сознания Бонхэм размышлял, куда запропастился Молт, и прислушивался, не зазвучат ли усиленные динамиками голоса эсбэшников.

Поэтому он выбрался из универмага, набив тележку доверху, как раз в тот момент, когда сливки уже были сняты, а толпа после озорного злорадного детского веселья ударилась в конкретный шабаш. Бонхэм свалил лучшую добычу в сумку, перебросил через кассу и пролез сам. Не прошло и тридцати секунд, как появились эсбэшники. Камеры наблюдения изогнулись на гусиных шеях, глядя Бонхэму вслед.

– Как жаль, что вы не успели узнать Париж, – сказал Бессон.

Они сидели у окна в кафе, в Восемнадцатом округе: Остроглаз, Дженкинс и Бессон. Глядя на Бессона, Остроглаз вспоминал портреты Бодлера: у Бессона была крупная голова, старомодная стрижка, суровые обвиняющие глаза, усталый рот и манеры потрёпанного жизнью певца богемы. Бессон носил старомодный жилет из акульей кожи и узкий аккуратный галстук; на тонкой груди его висела золотая цепочка. Часов на цепочке не было: Бессон продал их год назад, когда русские осадили город, и начался голодный мор. Обувь его была подметана вручную – трижды, по всей длине подошвы, и Бессон прилагал немалые усилия, зачерняя ваксой следы ремонта. На жилете не хватало трёх кнопок. Бессон зарос бородой, под ногтями у него виднелись грязевые полумесяцы. Но он оставался элегантен. Вопреки всему.

Он смалил мятую сигарету с пониженной смолистостью, пока та не обожгла ему желтоватые пальцы. Вздохнув, он аккуратно загасил её и положил окурок в оловянную сигаретницу эпохи принца Альберта, которую носил в нагрудном кармане жилета.

– Эти ублюдки, солдаты-янки, дали мне всего одну сигарету. Даже шоколадной плиточки пожалели. Справедливости ради, облик мой едва ли можно назвать чарующим, э? – Он невесело рассмеялся. Будто в ответ на его реплику, на улице показался грузовик с американскими солдатами.

Грузовик фырчал и вонял метаном[26]26
  Чистый метан не имеет запаха.


[Закрыть]: эта модель ездила на клатратном газе. Со скрежетом переключив передачи, водитель завернул за угол, и грузовик скрылся из виду, оставив по себе пахучий шлейф.

– Большая часть американского контингента уже завтра покинет город, – сказал Бессон без особого сожаления.

Дженкинс и Остроглаз переглянулись. Остроглаз пожал плечами.

Дженкинс пытался уговорить Остроглаза прибиться к американцам, притворившись американскими экспатами, которых закружило вихрем войны. В Амстердаме они не единожды обдумывали такую возможность. Но американцы не отправили бы их напрямую домой, о нет. Они бы загнали их на общественные работы. Или попросту пристрелили бы на месте.

– Вы не успели узнать Париж, – тоскливо повторил Бессон. Усталым жестом, полным отвращения, он обвёл израненный, измученный город. Кафе располагалось на узкой улочке с вымощенной булыжниками мостовой, ниже Сакре-Кёр. Купол старинного собора едва проглядывал за черепичными красными крышами; с облачного неба тянуло прохладным предвечерним ветерком. Ветер носил по канавам пропагандистские листовки. Высокие величественные здания теснились на узких улицах, сливаясь в мозаику серого камня и красной черепицы; окна без стёкол напоминали выколотые глаза. Редко где из каминов шёл дым, а на тротуарах громоздились кучи мусора – невиданное для довоенного Парижа дело. В кафе почти не было посетителей. Не было и блюд или напитков – ни пива, ни ликёра, только слабенький чаёк да пара чудовищно скверных вин. Большие кофейные аппараты безмолвствовали: парижане мучились без кофе почти так же сильно, как без еды в дни голода. Владелец кафе держал заведение открытым больше в силу привычки. У стены стояла пара старых цифровых музыкальных автоматов, походивших без электричества на вывороченные из могил надгробия. Впрочем, техники новоприбывших войск ВА наладили газоснабжение, поэтому Остроглазу, Дженкинсу и Бессону была оказана великая честь прихлёбывать у засиженного мухами окошка тёплый чай.

– В этот час тут, в кафе, бывало не протолкнуться, – сказал Бессон. – В следующем зале на каждом столе ломились от яств тарелки, а горничные оглашали посетителям меню очередного дня. Потом заказывали вино и кофе, прекрасный чёрный кофе. Ле-Аль![27]27
  Один из наиболее старых кварталов современного Парижа. Ранее там располагался знаменитый рынок, прозванный после одноимённой книги Эмиля Золя «Чрево Парижа».


[Закрыть] О, я жил в Ле-Але. Я держал книжную лавку в этом квартале. В те дни мы водили со Стейнфельдом близкое знакомство. Он часто приходил ко мне, и мы спорили... – На миг в глазах Бессона, поднявшись из глубин памяти, мелькнула тень неподдельного удовольствия. – Как я обожал с ним спорить! Чудесные были дискуссии! Мы оба наслаждались ими! О, Ле-Аль... туристы были повсюду, а музыканты и жонглёры только и знали, что деньги у них выцыганивать. Французские музыканты исполняли американские песни, американцы же, которых волею случая занесло в Париж, пытались петь на французском. О, Париж дождливыми ночами! Улицы пустовали, можно было выйти в ночь и пойти куда глаза глядят, наслаждаясь романтикой одиночества. И стоило удариться в проклятия дождю, как впереди показывалась brasserie[28]28
  Пивная (франц.).


[Закрыть], оттуда долетал смех и лился свет. Я знавал хлебопёка по имени Прошен. У него, по всеобщему мнению, получался чудеснейший хлеб, и репутация пекарни была так высока, что люди с готовностью выстаивали на улице по два часа, лишь бы купить хлеб именно в этой лавке. Хлеб был плотный, ни чёрный, ни белый, чуть кисловатый, но и чуть сладкий, немного влажный изнутри... с кристалликами. Comprends?[29]29
  Понимаете? (франц.).


[Закрыть] Очень простой, казалось бы, но великолепный, mes amis[30]30
  Друзья мои (франц.).


[Закрыть]. Можно было целый час одним кусочком наслаждаться. Таков был pain-Prochaine[31]31
  Хлеб от Прошена (франц.).


[Закрыть], и таков был Париж. Всего лишь пять лет назад, друзья мои... Прошен мёртв, и сын его мёртв, и когда русские заняли город, союзники разбомбили Ле-Аль из огромной пушки, противоистребительной, и теперь там... – Он пожал плечами и механически отхлебнул чая.

– А теперь явился ВА, – проговорил Дженкинс.

На другой стороне улицы стоял человек и клеил листовку. Отодрав защитный слой, он ловко прихлопнул её к серой высокой каменной стене, у широких ступеней лестницы, ведущей к собору.

Расклейщик был совсем молод, по сути подросток, в рваном грязном свитере. Волосы он укладывал во флэровый узел торчком, по американской моде прошлого года, но узел уже месяцев шесть как полагалось бы обновить; мальчишка кое-как зачёсывал паклеобразные космы шершавыми руками.

Бессон вздохнул.

– Ну почему вы, американцы, навязываете нам свои идиотские причёски?

Остроглаз с трудом прочёл листовку. В переводе получалось что-то вроде:

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ФРОНТ ПРИШЁЛ НА ПОМОЩЬ ВСЕМУ ФРАНЦУЗСКОМУ НАРОДУ! ОЖИДАЙТЕ ПРИБЫТИЯ ВОЙСК ВТОРОГО АЛЬЯНСА И ПОМОГАЙТЕ ИМ ОТСТРАИВАТЬ ПАРИЖ! ВТОРОЙ АЛЬЯНС В СОТРУДНИЧЕСТВЕ С НФ ВОССТАНОВИЛ ГАЗ! БОРИТЕСЬ С ЗАГОВОРОМ ИНОСТРАНЦЕВ!

Подросток отправился вниз по улице. Он методично отслюнявливал листовки из стопки, отдирал защитный слой и пришлёпывал к каменным стенам липкой коричневой задней стороной. Листовки напоминали ученические каракули на потрескавшейся классной доске. Расклейщик израсходовал ещё три листовки: каждая с новым текстом, но каждая словно бы продолжает предыдущую.

Вторая листовка гласила: ПОЧЕМУ МЫ ПОЗВОЛЯЕМ СИОНИСТАМ УРОДОВАТЬ ПАРИЖ? И больше ничего.

Третья: ПАРИЖ – ЭТО ТЮРЬМА, ИНОСТРАНЦЫ – НАШИ ТЮРЕМЩИКИ. НО КЛЮЧ ОТ НЕЁ У ФРАНЦИИ!

Четвёртая: ЕДА И СВОБОДА СКОРО, ДЛЯ ВСЕХ! НЕ ПОЗВОЛЬТЕ МУСУЛЬМАНАМ, ЕВРЕЯМ И БРЕХУНАМ ОТОБРАТЬ У ВАС ЕДУ!

Каждая листовка была отпечатана на бумаге особого цвета, особым шрифтом. Размером они тоже отличались. Так недолго и подумать, что авторство принадлежит разным организациям.

– Когда появится электричество, они начнут радиопропаганду, – сказал Дженкинс.

Бессон фыркнул.

– И как же? Русские взорвали энергостанции.

– На Рон-Пуан, возле авеню Виктора Гюго, я кое-что видел, – ответил Дженкинс. – У них на грузовике установлен энергоприемник. Микроволны. Может, у ВА собственный энергоспутник есть. Может, они ретранслируют сюда его луч. Для всего города не хватит, но, скажем, на пятую его часть, два дня в неделю, электричество дать получится. Люди и этому будут рады. Они поймут, кого за это благодарить.

– И, – добавил Остроглаз, – ВА сможет выключить электроснабжение снова, в любой момент, когда сочтёт это необходимым.

– Не надо, мне это противно! – протестующе замахал руками Бессон. – Вы меня разочаровываете, молодые люди. Вы о политике говорите. Я-то принимал вас за более утончённых субъектов. Вы полагаете, что политики укажут нам выход из нынешнего положения? О нет, друзья. Мы пережили акт агрессии. Политики лишь раздразнили быков перед корридой. Но... мне кажется, что Стейнфельд в вас не ошибся.

Остроглаз метнул на него резкий взгляд.

Бессон расхохотался.

– А что я не так сказал? Этот подонок Стейнфельд, он умеет выбирать людей, уязвимых к политическим бациллам! Тайный идеалист, так? Мне кто-то... Жан-Франсуа... говорил: «Зачем мне работать на Стейнфельда? Он всего лишь иностранец, который делает вид, будто сражается за Францию. У него в отрядах янки и бритты. Вполне возможно, это агенты ЦРУ и британской разведки... К чему им сражаться за нас?» А я ему ответил, пускай вспомнит немецкое Сопротивление нацистам во Вторую мировую. Там не так много было бойцов Сопротивления, в Германии, но всё же они были! Сопротивление в Германии состояло из самых разных людей. Коммунисты, консерваторы, все, что между этими силами, иностранцы... даже фанатичные германские националисты, которые по тем или иным причинам ненавидели Гитлера.

– Но почему не вы, Бессон? – спросил Дженкинс. – Вы что, думаете, будто ВА сильно лучше Гитлера?

– Почему не я? Потому что я не из тех, кто марширует на парадах, пускай даже по конспиративным квартирам. Я их из окна вижу. Когда моя... жена... умерла., она... – Он уставился в окно, пытаясь совладать с печалью. – Тот район Парижа ныне отравлен. Они же порешили не использовать больших бомб, да? И взялись за ма-а-а’енькие. Как бишь их там?

– Тактические ядерные бомбы, – сказал Остроглаз.

– Ага. Выжигают не более квадратного километра, так? Три квадратных километра на границе Парижа. Один внутри. Отравлены радиацией! Значит, немножко яда – это несчитово, так, что ли? Это всё равно что резать человека по кускам, желая замучить насмерть, вместо того, чтобы сразу прикончить... – Он вскочил, отшвырнул стул и тяжёлыми шагами побрёл наружу, под моросящий дождь, не потрудившись выдавить из себя au revoir[32]32
  До свидания (франц.).


[Закрыть].

Остроглаз обхватил себя руками. Его пробил озноб.

– Дурацкая затея – оставаться в этом городе, – сказал Дженкинс. Но как бы между прочим, умозрительно. В голосе его не было решимости.

Остроглаз кивнул, задумавшись. Почему мы этим занимаемся? Ответ пришёл мгновенно:

Чтобы мир хоть что-нибудь значил.

Подросток зашёл в кафе и спросил у хозяина, можно ли приклеить листовку на окно. Владелец заведения коротко покачал головой и ткнул выставленным большим пальцем в сторону двери. Подросток, особо не таясь, записал адрес кафе.

Ну не может же до этого дойти... подумал Остроглаз. Не так скоро.

Но когда они явились в кафе на следующий день, надеясь снова поговорить с Бессоном, владелец уныло заколачивал окна досками. Кто-то выбил все стёкла и написал на стене разгромленного зала: ЗДЕСЬ СОТРУДНИЧАЮТ С ВРАГАМИ ФРАНЦИИ!

Не перекинувшись больше ни словом, они вернулись на квартиру, которую предоставили агенты Стейнфельда. По дороге им встретился супермаркет; мародёры разграбили его, сожгли и снизу доверху облепили листовками.

• 12 •

На Манхэттене, в башне «А» офисного комплекса Международной корпорации охранных услуг «Второй Альянс», через дорогу от здания Worldtalk, Джон Свенсон составлял кодовое сообщение человеку по имени Пэрчейз. Он отдал терминалу приказ переслать его на консоль Пэрчейза, стоявшую на противоположной стороне улицы и сорока этажами выше. Сообщение было закодировано внутри другого сообщения, а то – внутри третьего. Оно предназначалось агенту без агентства внутри агента, таящегося внутри обычного человека.

Внешнее послание извещало Worldtalk, что приготовления службы безопасности МКВА к Восьмому Международному конгрессу производителей орбитальной индустрии завершились.

Второе сообщение, скрытое между сигналами первого, было отправлено Вторым Кругом ВА, управляющим всей корпорацией, агенту ВА Пэрчейзу. В МКВА Пэрчейза считали одним из восемнадцати высокопоставленных функционеров Worldtalk, так или иначе завербованных Вторым Альянсом. Третье сообщение, скрытое внутри второго, было отправлено агентом НС Свенсоном агенту НС Пэрчейзу. Свенсон сообщал, что МКВА вынашивает планы полного корпоративного поглощения Worldtalk – крупнейшей в мире пиар-конторы и потенциально мощнейшего в истории инструмента общественной пропаганды.

Свенсон вздохнул и снова задумался, а не рискует ли, отправляя сообщение через терминал МКВА. Насколько пристально мониторят исходящий трафик специалисты Сэквилля-Уэста по компьютерной безопасности? Неуязвимых для взлома кодов не существует.

Он посмотрел на часы. Эллен Мэй сейчас должна быть одна в своём кабинете. Он сгрёб в портфель стопку распечаток и вышел в коридор. Дверь открыта. Он постучал по косяку и заглянул внутрь.

– Ну, что вы мне принесли? – спросила Эллен Мэй голосом, который у неё считался наиболее мелодичным. Свенсона передёрнуло, но он положил распечатки на её стол.

– Но вы же могли отправить доклад, – удивилась она, мотнув головой в сторону консоли. И улыбнулась: подбадривает флиртовать дальше.

Свенсон ответил с такой же лёгкой улыбкой:

– Надо сказать, мне нестерпимо захотелось повидаться с вами лично...

Он пожал плечами и поразился: Эллен Мэй натурально покраснела. Зарделась, как маков цвет. Не слишком ли он напорист?

Она бегло пролистала отчёт.

– А, это с ПерСта. От Прегера? – Нахмурилась. – Но почему не мне лично?

– Отчёт отправлен директору разведывательного департамента Колонии – этим утром им оказался ваш покорный слуга.

– Ой, я забыла. Без Рика столько всего на голову свалилось... – Она вздохнула. Изображает растерянную слабую женщину.

Он положил ладонь на её запястье, стараясь игнорировать излишек тёмных волосков на тыльной стороне кисти.

– Он вскоре вернётся к нам, – сказал он.

Она сглотнула слюну, придя в явное возбуждение. Но и виду не подала, чтобы он убрал руку.

Пэрчейз правильно её просчитал, подумал Свенсон.

Она покосилась на доклад.

– Ну а в чём там суть?

Он выпрямился и сунул руки в карманы куртки.

– В общем, там мало полезного. Они вынуждены ограничиваться краткими сообщениями, а в последнее время и эти поступают спорадически: русские врубили глушилку. Они давят на Римплера, и вероятно, что вскоре он сломается. Он уже неустойчив психически. Он пользуется известной популярностью, но Прегер уже выделил среди техников пару человек, возможных кандидатов на замену Римплеру. Конечно, лишь по технической части. С дочкой Римплера будет сложнее...

Она его не слышала. Она смотрела в одну точку, старательно делая вид, что вспомнила очень важную вещь.

– Вот бля.

Вот бля? подумал Свенсон и вслух уточнил:

– Что-то не так?

– Я только что вспомнила, что завтра должна представить Рику подробный отчёт по всем этим вопросам. Я ему говорила, чтоб отвлёкся от работы, но он... ну, вы знаете. От работы его не оторвёшь. В госпитале, может, и получилось бы, там у врачей всё же какой-никакой авторитет. Но он сейчас на Клауди-Пик, а там ведёт себя прямо как папа – стоило ему попасть в имение, как он моментально входил в роль хозяина фермы, и попробуй ему только возрази!

Свенсон хмыкнул. Ему подумалось, что постоянное вежливое хмыканье покамест даётся тяжелее всего.

Она продолжала:

– Я ему пообещала привезти доклад. Вы понимаете: мои собственные выкладки. Но я вряд ли сама справлюсь, и тут ещё столько всего... – Развернувшись к нему, она старательно притворилась, будто эта мысль пришла ей в голову только сейчас. – Джон, как бы вы отнеслись к предложению погостить у нас в имении? Мы там сможем поработать допоздна, чтобы я утром свалила с плеч этот груз.

– Я польщён, – ответил он и почти не слукавил.

В этот раз он не стал касаться её руки своей. Ещё не время. Время настанет.

– Безопасники нас заберут в шесть, у главной двери в здание, – отрывисто бросила она, возвращаясь к ипостаси занятой бизнес-вумен.

– Я буду там, как только часы пробьют шесть, – ответил он, зная, что ей нравятся старомодные обороты. Улыбнулся и ушёл к себе в кабинет. Внутри проскользнула внезапная жалость к Эллен Мэй.

Когда вертолёт пошёл на снижение к имению Клауди-Пик, Свенсон вцепился в ремни и зажмурился. Летать он не боялся – вертолёт то поднимался, то опускался, ничего особенного; и взлёт его тоже не пугал. Его страшила посадка. Земля внизу может выступать врагом летунов. Если будут неосторожны, размажутся о неё.

Он уже видел имение Крэндалла, когда вертолёт заложил первый круг над фермой.

Меж залитыми лунным светом деревьями пурпурной змейкой бежала речка. Луна озаряла обширный луг, походивший на отрез ткани, сияла на стальных ограждениях, улитками закрученных вокруг фермы, и подсвечивала лесок рядом с главным домом. По одну сторону здания притулились постройки поменьше – для слуг. За домом стоял коровник, где, по слухам, до сих пор обитали несколько коров. Ещё в имении жили пара овец да конь – но фермой это место быть перестало. А стало, по словам Пэрчейза, «комбинацией пасторальной обители отшельника и генерального штаба Второго Альянса».

У него вдруг ухнуло в желудке: вертолёт резко снижался. Он вообразил, как аппарат разбивается. Врезается в землю, исчезает в дыму и пламени. Он вообразил свои обгоревшие останки среди крошева обломков.

На лбу выступил холодный пот. Не дури, яростно одёрнул он себя. И понял, что произнёс эти слова вслух. К счастью, шум винтовых лопастей заглушил его.

Задай они мне сейчас, в эту секунду, думал он, вопросы, кто я и что здесь делаю, я бы раскололся.

Он бы выдавил: Моё настоящее имя Джон Стиски, меня внедрило к вам НС, Новое Сопротивление, организация, мечтающая вас уничтожить, истребить вас всех. Ну, что скажете?

Ибо страх приводил его в безумие и развязывал язык. Скажи им больше, чем должен. Откройся им. Выложи всё начистоту.

Бух.

С разочаровывающим писком двигатель замолчал. Он открыл глаза. И вжался в спинку кресла: перед ним стоял человек с глазами сокола, клювом вместо носа и узкой щёлкой вместо рта. Смотрел прямо на него, молча, пристально.

Свенсон прикусил язык, чтобы не выпалить: Моё настоящее имя Джон Стиски, меня...

Человек с головой сокола спросил:

– С вами всё в порядке, сэр?

Свенсон опустил взгляд на чёрную униформу эсбэшника и подавил приступ паники. Это был всего-навсего охранник.

– В порядке. Я с трудом переношу полёт. Мне на секунду стало дурно: наверное, внутреннее ухо заглючило. Со мной такое бывает, когда высота быстро меняется. Никаких проблем.

Он отвёл услужливые руки охранника от ремней безопасности, отстегнулся сам и встал из кресла. Ноги затекли, но постепенно это ощущение прошло. Глубоко вздохнув, он подошёл к дверце и спустился вниз, без нужды сторонясь лопастей вертолётного винта, которые продолжали медленно крутиться. Ноги по щиколотки утонули в траве. Нахлынуло облегчение. И он снова стал Джоном Свенсоном, натянув ускользавшую было личину, когда Эллен Мэй взяла его под локоть и повела к дому.

– Джон, вы в порядке?

– Конечно. – Он изобразил смущённую усмешку. – Я не рождён летать.

– Не хотите опрокинуть бокал вина и пообедать? После обеда поработаем.

– Чтой-то вы на редкость разговорчивы.

Она весело сжала его руку, обрадованная раскованным подходом Свенсона.

Он подумал: Всё как по маслу.

Из секретной записки Фрэнка Пэрчейза Квинси Уитчеру. Шифрование высшего уровня

Тема: Джон Стиски

... был священником Римской католической церкви и получил направление на службу в диоцез Манагуа, что в Никарагуа. За три недели пребывания в Манагуа он успел побить горшки со своим непосредственным начальством, падре Гостелло (см. в приложении расшифровку записей телефонных разговоров), когда отказался покинуть демонстрацию протеста у американского посольства в связи с отказом американской оккупационной армии уточнить сроки новых выборов никарагуанского парламента. Стиски публично оскорбил Гостелло и принял участие в демонстрации. Его арестовали за участие в мятеже, и в тюрьме он повстречал падре Энсендеса. Падре Энсендес четырежды получал должностное взыскание от Церкви за несанкционированную политическую активность вопреки энцикликам папы Петра[33]33
  Согласно популярному поверью, папа с тронным именем Пётр будет последним в череде преемников основателя Римской католической церкви, и его понтификат ознаменуется явлением Антихриста. В связи с этим ещё ни один римский папа (на 2014 г.) не отважился принять такое имя.


[Закрыть], которыми служителям Церкви воспрещалось участвовать в политической деятельности. Впоследствии Энсендеса отлучили от церкви (по требованию американской оккупационной администрации) за статью для американского новостного листка в Манагуа, где Энсендес доказывал, что генерал Лонингтон, руководитель никарагуанской операции, «связан с антисемитскими и антикатолическими организациями и подростком посещал собрания Совета консерваторов штата, близкого ку-клукс-клану, а позднее, юным лейтенантом, предположительно помог нацистским военным преступникам скрыться от сыщиков Интерпола». После отлучения Энсендес продолжал подрывную деятельность, пока в апреле того же года не был обнаружен застреленным в канаве десятью милями южнее Манагуа. Стиски возглавил кампанию по расследованию убийства и обвинил Лонингтона в связях с международной корпорацией «Второй Альянс». Церковь Крэндалла в то время уже рекрутировала неофитов в Манагуа – единственная американская религиозная организация, которой не чинили в этом препятствий; Стиски подчёркивал, что Лонингтон является прихожанином этой церкви, и требовал его отставки. Кончилось дело тем, что и самого Стиски лишили сана... Надёжных свидетельств гомосексуальной связи между Стиски и Энсендесом не имеется, но университетское досье Стиски содержит запись о том, что он несколько месяцев числился членом Нью-Йоркской Университетской лиги ЛГБТ... бросил университет и поступил в семинарию в 1994-м...[34]34
  Дата резко противоречит хронологии романа (напомним, действие происходит в 2039-2040 гг.). Видимо, авторская или редакторская ошибка. В исходной версии Полного затмения действие отнесено к началу XXI в. Перевод сделан по изданию 2012 г.


[Закрыть] Отец Стиски был евреем, мать – наполовину еврейской крови, но оба они – атеисты и концептуал-артисты. Решение Стиски обратиться к церкви может объясняться интеллектуальным протестом против родительской философии и хаотичного образа жизни... Отношения Стиски с женщинами были недолгими и бурными... в июле после нервного срыва прошёл курс психиатрической терапии, провёл два месяца в реабилитационной клинике Фэйруэзер... нестабильность его личности – обоюдоострое оружие. Она подпитывает его крайнюю нацеленность на результат – из тех, с кем довелось мне общаться, он искренней всех ненавидит ВА, – и она же порождает тенденцию к соскальзыванию в квазипатологические субличности. Последняя, при должной тренировке, исключительно полезна для глубоко законспирированного оперативника, но делает его поведение непредсказуемым. Стиски, в сущности, не более чем талантливый аматор. Тем не менее стоит подчеркнуть, что шестого августа Эллен Мэй Крэндалл на встрече явственно заинтересовалась им...

– Думаю, нам удалось бы одолеть их в несколько приёмов, – сказала своему отцу Клэр. Они сидели в гостиной профессора Римплера. Римплер устроился напротив, согнувшись над торчащим из переборки металлическим выступом, который использовал вместо кофейного столика. На столике покоился лоток со множеством графинов. В графинах были разные напитки. Стены светились тусклым зеленоватым светом, настроенным так, чтобы имитировать солнечные лучи, проникающие сквозь полог густого леса. Клэр сидела в пенокресле, сложив руки на коленях и глядя на отца в нарастающем отчаянии. Он вот-вот сломается, думала она.

– На первом этапе, – продолжила Клэр, безуспешно пытаясь привлечь его внимание, – надо поговорить с этим парнем, Молтом. Он был одним из лидеров восстания. Можно перетянуть его на нашу сторону. Затем, на втором этапе, мы его отпустим, он вернётся к техникам и изложит наши предложения. Выступит в их поддержку. И на третьем этапе, чтобы подчеркнуть нашу добрую волю, мы пойдём на некоторые уступки. Отпустим арестованных, публично проверим, в порядке ли полевой щит вокруг Техсекции, пускай убедятся, что переоблучение им не грозит... в смысле, почему бы и нет? Нам же это ничего не стоит.

– Что заставляет тебя принимать их за потенциальных союзников? – без особого интереса спросил отец.

– А? – обомлела Клэр.

– Ты меня слышала. Да, техников и впрямь дискриминировали, до некоторой степени. Дорогая моя Клэр, а знаешь ли ты, что Прегер и его присные не допускают в админский корпус евреев, негров и мусульман? Да-да! Я полагаю, что он уже подумывал выдворить их из Колонии под каким-то предлогом, когда началась блокада. Ты, несомненно, сочтёшь это актом дискриминации. Но Боже нас упаси заявить об этом вслух – если Прегер падёт, он утащит и нас за собой. Котёл на огне и уже закипает. – Голос его из резкого стал усталым, циничным: у Римплера внезапно переменилось настроение. Он плеснул себе текилы, добавил лимонного соку и гренадина, высосал половину коктейля и тупо уставился в пространство.

– Принцип Озимандии, так я это называю, – сказал он, говоря скорее сам с собой. – Чем амбициозней замысел, тем глупее ты выглядишь в миг его провала, когда энтропия берётся откалывать шутки.

Клэр поднялась, желая пересесть поближе к отцу, но он только сгорбился того сильнее.

Он носил шорты, некогда белые, а теперь пожелтевшие, и рубашку на кнопках – полурасстегнутую, так что видны были стоящие торчком седые волосы на груди. На ногах – поношенные шлёпанцы. Дыхание отдавало кислятиной. Глаза сфокусированы исключительно на выпивке. Он поднял бокал к свету; украшенный бисеринками хрусталь на зеленоватом свету казался изумрудом.

Она приобняла его за плечи – костистые и тонкие на ощупь. От её прикосновения Римплер дёрнулся, рука Клэр упала. Она заговорила, пародируя учительницу:

– Папа, но если небольшой метеорит угодит в Колонию, прореха моментально самозалечится – там же сплав Римплера. Вся внешняя оболочка сделана из сплава Римплера. Он плавится при девяноста двух градусах, а при соприкосновении с холодом космического вакуума тут же замерзает, заполняет пробоину, блокирует утечку воздуха... Я читала похожую лекцию детишкам, на экскурсии в обсерваторию. Я им говорила, что профессор Римплер разработал этот сплав, и он же спроектировал этот космический дом; он всё время пытается сделать так, чтобы им жилось лучше. Но, папа, если мы расколемся и начнём гражданскую войну, нас никакой сплав не спасёт. Нам придётся заклеивать раскол общества. И люди ожидают подобных действий именно от тебя. Ты обязан обратиться к ним по видео. Ты способен залечить пробоины.

Он прижался лбом к холодному хрусталю и ответил невыразительным голосом:

– Если уговорить Молта помочь нам, то... может, и получится. Но я бы не стал полагаться на какую-то помощь от него. Час назад его утащили на допрос.

Клэр вскочила и отшатнулась. В изумлении уставилась на отца, точно не узнав его.

– Папа... откуда ты знаешь? Про «апартеид» Прегера, про... их планы насчёт Молта...

Он вяло махнул в сторону консоли.

– Разрабатывая комм-сеть Колонии, я... встроил туда некоторые предохранители. Я могу следить за приказами Прегера. Я так устроил, что все они автоматически перенаправляются ко мне; я знаю его код. – Он передёрнул плечами. – Если достанешь мне Молта, я выступлю перед техниками. Но только потому, что ты меня просишь. Они меня не волнуют. Они – всё равно что бактерии кишечной палочки в кишках зверя.

Она уставилась на него.

Это пройдёт, подумала она. Но если его отношение к ним теперь именно таково, то с этим ничего не поделаешь. Пока что.