Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

– Есть некое наслаждение в изысканном гневе утончённого человека. Гнев, витающий в небесных высях! Гнев, коим пишешь ты Будь прокляты все дети! на каждом воздушном шаре, запущенном из Венецианского дворца в Дисней-сити! Как знать, дорогая, может, стоило сделать это место огромным увеселительным парком... Да-да, в следующий раз обязательно... – Он побрёл прочь, будто ноги повели его по дорожке столь же прихотливой, как ассоциативная цепочка.

Клэр уставилась ему вслед. Ей отчаянно хотелось забиться в укромное место и выплакаться. Папа рехнулся, и я не думаю, что он когда-нибудь поправится.

Кто-то устремился к ней.

Она оглянулась. Это был Бонхэм.

Она опустила взгляд.

– В кафетерии микроволновка работает, – сказал Бонхэм.

– У нас есть горячая еда. Если хочешь, ступай туда. Твой отец уже туда пошёл.

– Спасибо, – ровным голосом ответила она, встала и повернулась, чтобы уйти.

– Ты несчастлива, – сказал он, и что-то в его тоне заставило девушку остановиться. – Но подумай: всё могло обернуться хуже. Мои техники хотели обменять тебя на заложников.

– Админы за нас и зубочистки не дадут.

– Так и Молт сказал.

Клэр глянула на Молта, сидевшего неподалёку, у разведённого в бочке костра, на драном матрасе. Он держал пистолет, из которого убил эсбэшников, и смотрел на замысловатое стенное граффити с видом археолога, задумавшегося над странным иероглифом.

– Я удивлена, что он вообще рот раскрыл, – фыркнула девушка.

– Нам пришлось его спросить. Он изменился. Он раньше был... изрядным болтуном. С тех пор, как мы тут оказались, он говорил дважды. Дважды. И оба раза – отвечал на вопросы. – Бонхэм покачал головой. – Вот что сделали с ним пытки.

Клэр не ответила. Она ждала, пока её отпустят. Он тут был за главного.

– Ты хочешь убраться отсюда, – внезапно проговорил Бонхэм горячечным шёпотом.

Она уставилась на него.

– Да, выбраться из Колонии, – ответил он на её невысказанный вопрос. – Прочь отсюда. Вниз. На Землю.

Она продолжала испытующе смотреть на него. Он наклонился к ней. Он был невысок и сильно исхудал, а дыхание его отдавало разогретой тушёнкой.

– Клэр... я могу тебя вытащить. Я сам собираюсь туда.

Он дёрнулся было кинуть взгляд за плечо, потом сообразил, что выдаст себя, и прервал начатое движение.

– Блокада, – молвила девушка.

– Есть способ. Всё устроят. Если я кого-то возьму с собой... гм, это опасно, но у меня пропуск на стыковочную палубу. Есть способ.

– Зачем? Почему ты так рискуешь ради меня?

– Я давно за тобой наблюдал. – Он поколебался, ища слов, чтобы прикрыть неуместное желание. Не нашёл и сказал просто: – Я тебя хотел. Я тебя хочу. Сейчас.

Её сердце прыгало в груди. Желудок сводило спазмами и отпускало, сводило и отпускало.

Наружу. На свободу. Вниз!

Вот отчего стучало сердце.

Но – вместе с ним. От этого заходился в спазмах кишечник. В судорогах омерзения.

Он их продал. Она понимала это и едва не поддалась порыву раскрыть его.

Теперь она радовалась, что сдержала себя. Потому что ей хотелось наружу.

На волю.

– Я не могу больше выполнять их требования, – говорил Бонхэм. – Я получил предупреждение от одного человека на той стороне. Если продолжать в том же духе, ВА меня сцапает и промоет мозги. Суровая экстракция и психокондиционирование. Если применить другой способ, можно сбежать через чёрный ход. К НС.

– Что за НС?

– Новое Сопротивление. Антифашисты.

Она фыркнула.

– А они вообще в курсе, кому ты продался?

Его лицо покраснело, как помидор.

– Я... я должен был. Это место обречено. Мы с тобой это знаем. Я обязан был выбраться. Спасти себя.

Выбраться.

– И... чего ты от меня хочешь в этой сделке?

– Понимания.

– Хорошо, – кивнула она, впервые в жизни исполнившись ненависти к себе.

Вниз.

Спустя миг добавила мягко:

– Я правда хочу выбраться отсюда.

На Землю.

• 17 •

Сообщение предназначалось Уотсону, но Эллен Мэй была в комнате одна, когда оно прилетело на Клауди-Пик. Главная консоль стояла в гостиной. Глянцевые экраны выглядели чужеродным элементом среди деревянной мебели, оленьих рогов и барсучьих шкур. Эллен Мэй шла на кухню соорудить себе бутерброд, размышляя о предстоящей Службе, и в тот самый миг, как она проходила рядом с консолью, экран осветился, словно присутствие Эллен Мэй его пробудило.

Она глянула на сообщение. Зашифровано. В комнате никого, так что она спокойно ввела пароль. Консоль просканировала сетчатку и показала ей сообщение. Послание предназначалось Уотсону, и Эллен Мэй почти потеряла к нему интерес, но в последний момент углядела имя. Свенсон.

Она перечитала сообщение внимательнее.

Отправителем значился Пэрчейз. Он испрашивал присутствия Джона Свенсона в нью-йоркской штаб-квартире Worldtalk. Какая-то шишка из местных прознала про Свенсона; этот человек встречался с ним, высоко оценил и пожелал сделать постоянным посредником между МКВА и Worldtalk. Там считали, что встреча очень важна для скорейшего беспроблемного поглощения Worldtalk, и просили, чтобы Свенсон немедленно вылетел в Нью-Йорк.

Чушь какая, подумала она. С Worldtalk всё как по маслу идёт. Пэрчейз там на цырлах выдрючивается перед своим боссом, только и всего. Забыл, сучёнок, кому в действительности служит и перед кем отвечает.

Эллен Мэй удалила сообщение. При этом у неё аж волоски на шее дыбом встали. Её самодеятельность была противу всех правил. Рик бы не одобрил. Уотсон бы не одобрил. Сэквилль-Уэст попросту взбесился бы.

Не колеблясь, она отправила Пэрчейзу ответ: У Джона Свенсона здесь неотложная работа. Не беспокойте нас в дальнейшем, если не случится чего-то действительно важного.

И подписала: Крэндалл.

Ну, она же Крэндалл, разве нет?

Её переполнило злорадное удовлетворение. Она направилась на кухню сделать себе сэндвич, улыбаясь собственным мыслям.

Я прямо как шпионка из старых фильмов.

Свенсон сидел в часовне один. Снаружи белёсыми хлопьями сыпал снег. В сумраке снегопада казалось, что фигуры на витражах подрагивают, точно готовясь сойти со стёкол.

Внутри было холодно; Свенсон прятал руки в рукавах. Он смотрел на витражи. Внимательно приглядевшись к одному из них, Свенсон решил, что там изображён Чарльз Дарвин. На другом – Грегор Иоганн Мендель. И как, интересно, уживается это с христианским фундаментализмом Крэндалла? С креационизмом?

Впрочем, Крэндалл и не пытался их скрещивать. Показное христианство Крэндалла сильно отличалось от странной веры, которую он исповедовал втайне.

Псевдохристианство Второго Круга имело много общего с загадочными друидическими ритуалами. Идеал его представлялся пасторальным. Интерпретация генетики граничила с культом плодородия. Интеллектуальным наполнением синкретическая вера была отчасти обязана социал-дарвинистам, но в большей степени – Ницше, Бергсону и Гейзенбергу. У неё была собственная мифология. У неё имелось видение будущего.

Существо, воплощавшее видение будущего по Второму Кругу, вошло в часовню в сопровождении Уотсона.

Это был мальчик.

Уотсон облачился в тяжёлое шерстяное пальто, и на плечах его таяли снежинки. Мальчик был одет в чёрную с серым униформу ВА, забавно подогнанную под его рост, скопированную с точностью до зимнего пальто и чёрных перчаток. Чёрная форменная фуражка Уотсона торчала из кармана его пальто, а мальчишка свою держал в руках. Они остановились в начале прохода, не доходя первого ряда церковных скамей со спинками, в нескольких ярдах справа от Свенсона. Огляделись. Уотсон осматривался так, словно посетил часовню впервые. Он стоял за спиной мальчика, опустив покрасневшую от ветра руку ребёнку на плечо.

В университете Джон Стиски написал статью о фашистской идеологии. Глядя на мальчика, явившегося с Уотсоном, он без труда вспомнил фразу английского фашиста Джеймса Барнса: Современное фашистское Weltanschauung[51]51
  Мировоззрение (нем.).


[Закрыть] может быть сведено к одному слову – юность.

Его несколько удивили каштановые волосы мальчика. Он ожидал, что тот окажется блондином. Впрочем, видение земной чистоты американского фашизма Крэндалл построил на идеалах американской сельской глубинки, особенно западных штатов. Крэндалл собирал картины Фредерика Ремингтона. Ковбои на них часто изображались с каштановыми волосами.

Но эти синие глаза... о да. Остальные черты Крэндалл позаимствовал у другого своего любимого художника: Нормана Рокуэлла. С портрета умного, послушного, любознательного белого англосаксонского протестанта-бойскаута.

– Это ведь Дарвин, правда? – спросил мальчик, взглянув на витраж.

– Умница, – улыбнулся Уотсон.

Но когда он обернулся к Свенсону, улыбку сменил тревожный прищур.

– Джон, ты сегодня нездоров?

– Нет, со мной всё в порядке. Я просто задумался. Отвлёкся. Нам... столько всего ещё надо сделать.

– Я понимаю, каково тебе, – серьёзно сказал Уотсон и продолжил: – Осознание масштабов предстоящей работы повергает в трепет. Нам предстоит перекроить мир!

Свенсон догадался, что напыщенный тон этот Уотсон выбрал ради мальчика.

– А наш юный друг...

– Это, – гордо произнёс Уотсон, – не кто иной, как Джебедайя Эндрю Джексон Смит.

Мальчик скромно потупился.

– Наш новый младший служка! – добродушно воскликнул Свенсон. – Добро пожаловать.

И ему подумалось: Может быть, придётся его убить.

Джебедайя Смит был продуктом великого эксперимента Крэндала.

– Лучший кусок пудинга, – говорил Крэндалл, – вишенка на торте.

Джебедайя принадлежал к группе десятилетних мальчишек и девчонок, которых сотрудники ВА растили в Колтон-сити, своём «идеальном городе». Свенсон там никогда не бывал. Он лишь недавно достиг ступени посвящения, которая открывала доступ туда. Но фотографии видел. Это место напоминало Старую добрую Америку в Дисней-сити. Если не считать сторожевых вышек в отдалении. Колтон-сити выстроили в северо-западной Калифорнии, где «вероятность чрезвычайных ситуаций» была невелика.

Городок тщательно охраняли. Он был изолирован от внешнего мира, туристы туда не допускались. Девиз города гласил: Колтон-сити, красивый, уютный, безопасный город для христиан. Джеб и двенадцать его сверстников воспитывались в городском центре христианского образования. Джебедайя должен был «глубоко и искренне проникнуться нашими принципами».

– Я чувствую здесь присутствие Силы, – произнёс мальчик с абсолютной убеждённостью в голосе. Он спокойно, без всякого страха зашагал по проходу к алтарю и остановился перед ним. Возложил руку на алтарь и огляделся.

– Я чувствую здесь присутствие Силы, – повторил он. – Я чувствую, что место это станет новым началом. Центром нового творения.

Срань Господня, подумал Свенсон, бывший священник.

Ибо в голосе мальчика не было и тени притворства, ничего заученного, вынужденного, фальшивого. Мальчик говорил от глубины души.

Господи, спаси его душу, подумал Свенсон. Что они с ним сделали?

– Ты открыл нам тайники своего сердца, сынок, – проговорил Уотсон дрогнувшим от восхищения голосом. Он выглядел потрясённым.

Сев рядом со Свенсоном, Уотсон тихо сказал:

– Мальчик меня, как и прежде, поражает.

Свенсон только кивнул.

Уотсон пристально посмотрел на него.

– Джон, не хочешь мне рассказать, что... тебя гложет?

Свенсон хотел. О да, Свенсон охотно бы рассказал, что его гложет. Сэквилль-Уэст собирался подвергнуть кое-кого процедуре экстракции, и Джона Свенсона в том числе, и когда его спросят, кто он такой, то обнаружится, что его личность – подложная, и тогда они спросят, кто же он такой на самом деле, и узнают про НС, Стейнфельда, Пэрчейза. Это означало, что казнью его самого дело не ограничится: воспоследует кровавая баня. Видишь ли, Уотсон, хотел сказать Свенсон, я тут сижу думаю, а не угнать ли мне машину, ну, на крайняк придумать себе повод отлучиться в город, вырваться за ворота имения, сбежать, укрыться. Вот только, Уотсон, сдаётся мне, что сделать этого до проверки на экстракторе они мне не позволят.

Но это было ещё не самое страшное. Не для Свенсона. Самое скверное было, что он начинал чувствовать себя своим человеком в этой часовне. Его тянуло рассказать им всё добровольно.

Он глянул на мальчика по имени Джебедайя. Ребёнок воззрился на картину маслом, где был изображён Крэндалл рядом с Иисусом. Казалось, мальчишка прикидывает, найдётся ли и для него место на этой картине. Мальчик с предчувствием собственной великой судьбы...

– Ты не хочешь мне рассказывать, Джон? – настаивал Уотсон. В его голосе не было подозрительности, но Свенсон понимал, что ответить нужно, и притом немедленно. Уотсон почуял, что Свенсон чем-то встревожен. Разумеется, про их с Эллен Мэй отношения всем известно. Тем больше оснований внимательно следить за ним. Надо срочно сунуть Уотсону в зубы какую-нибудь легенду.

Свенсон тяжело вздохнул.

– Наверное, мне и впрямь нужно с кем-то поговорить об этом. Меня... беспокоит ощущение, что мы, возможно, предаём мальчика Джебедайю, который сейчас присутствует здесь, и его сверстников. Возможно, мы слишком торопимся. Пытаемся откусить больше, чем способны проглотить. Меня тревожит война. Мы послали в зону военных действий тысячи солдат, а это рискованная операция. Представь себе, что линия фронта отодвинется и захватит, к примеру, Париж. Что, если русские обнаружат наши аванпосты? – Он сокрушённо покачал головой. – Мне кажется, что мы ужасно рискуем. Мы всё поставили на кон. Мы пытаемся откусить слишком жирный кусок и ставим под угрозу всю Программу.

Уотсон понимающе кивнул.

– Ты сообразительный юноша. Да, мы идём на большой риск, но рискуем не всем, что у нас есть. Мы победим, Джон, если только русские не переломят ход войны в свою пользу. Сейчас же они проигрывают. Видишь ли, война сама по себе нам полезна. Она... служит чем-то вроде затмения, отсекающего основные ценности, повседневную мораль. Затмение оставляет людей наедине с тем, о чём они в обычной обстановке и не задумались бы. Возьмём, к примеру, Первую мировую. После Версальского договора Европа лежала в руинах. Она превратилась в мусорник. Все искали виновников этого опустошения. Национальное достоинство немцев оказалось растоптано. Люди отчаянно стремились обрести новую идентичность, чувство направления. Национал-социалисты указали им, на кого свалить вину. На евреев и банкиров, их дружков. И предложили вознаграждение: новую национальную идентичность. Выход из Депрессии, путь к новой Нации, ответственность за перестройку, создание новых рабочих мест, восстановление продуктовых поставок. Но для этого, сказали им нацисты, нам нужно установить контроль. Социалистический контроль. Правда, наше понимание его отличается от представлений марксистов. Мы национал-социалисты!

Уотсон пожал плечами.

– Сейчас всё точно так же. Война лишила крова миллионы людей. Лагеря беженцев переполнены, и наши рекрутеры считают их весьма плодородной почвой для произрастания великого замысла. Ты себе представляешь, как устроен лагерь беженцев? Это микрокосмос. Там происходит автоматическое расовое разделение. Инстинктивное. Воги[52]52
  Американское жаргонное словечко для обозначения выходцев из Юго-Восточной Европы и с Ближнего Востока.


[Закрыть] тут, африканцы там, урождённые европейцы здесь. Красный Крест и другие, те, кто заправляет лагерями, пытаются распределить еду поровну. И её никогда не хватает. Голодные коренные европейцы видят, как иммигранты – темнокожие разных оттенков, – забирают большую часть жрачки себе. Они разгневаны этим... а значит, прислушаются к нам, когда мы с ними заговорим.

Уотсон вошёл в обычный свой раж при проповедях на темы псевдоинтеллектуального фешенебельного расизма. Он сложил руки ладонями вместе, словно пытаясь раздавить ими орех.

Джебедайя подошёл и прислушался к его словам. Мальчишка важно кивал, делая вид, будто понимает разговор взрослых. А почём мне знать, что они сотворили с его мозгом? Не исключено, что детства у него вообще не было, подумал Свенсон. Не исключено, что извращённая логика Уотсона ему понятна.

– И я тебе скажу, что собой представляют люди в лагерях беженцев! – воскликнул Уотсон. – Они суть глина! Податливая глина!

– И какую же форму мы собираемся придать ей? – спросил мальчишка, снова поразив их обоих.

– Форму очищения от грехов! – отозвался Уотсон. – Форму сосуда искупления придадим мы истинной глине, которая послужит нам рабочим материалом. Мы наделим их силой и привьём вкус к расовой чистоте! Наши люди – да, белые люди, обитатели западной цивилизации, – будут процветать и сумеют лучше позаботиться о себе, если очистятся от посторонних примесей. Примесей чужих кровей, религий, культур и экономических учений. Упадок, в коем ныне мы пребываем... подобен прорыву канализационной трубы, несущей грязные мерзкие стоки иноземных примесей...

Свенсон подался вперёд и потрепал Уотсона по плечу точно рассчитанным жестом, ровно настолько дружелюбным, чтобы собеседник этому поверил.

– Ты мог бы стать проповедником. И неплохим, знаешь ли.

Уотсон хмыкнул.

– О, Рик в этой роли достаточно хорош, – сказал он. – Хотя, разумеется, я пишу... то есть помогаю ему писать проповеди.

Мгновение Уотсон сидел молча. Свенсон шевельнулся на жёсткой неудобной скамье; у него затекали ноги и мёрзли ступни. Ему хотелось обратно в дом, но Уотсон явно испытывал религиозный экстаз, и лучше было дождаться, пока того попустит.

– По иронии судьбы, – нарушил молчание Уотсон, – для истории не имеет значения, лучше мы или хуже их. Именно это я объяснял парочке неотёсанных селюков из Айдахо. Я им талдычил, что не имеет значения, лучше мы евреев и вогов или хуже. Мы другие, и... – Он указал на витраж с изображением Дарвина. – И мы обязаны соревноваться с ними, бороться за существование и одержать верх. Мы должны показать, что лучше приспособлены! Превосходство не требуется. Только приспособленность.

– Да, – промямлил Свенсон, – думаю, что я...

Уотсон резко развернулся к нему.

– Ты действительно понимаешь мою мысль? Русские могут смести некоторые наши аванпосты, но в это же время наши люди заронят семена новой формы в обывательскую глину, оплодотворят ими обычных людей. У нас есть связи, у нас лобби. Мы тянем за ниточки. А когда восстанет новая форма... опять же по иронии судьбы, здесь уместно процитировать еврейскую легенду о големе, человекоподобном существе, сотворённом из глины... когда голем восстанет, он будет слушаться только нас.

Глаза Джебедайи возбуждённо сверкали. Сияли пониманием, немыслимым у десятилетнего мальца.

Если бы Стейнфельд увидел этого мальчика, подумалось Свенсону, он бы испугался. Он бы приказал его убить.

Но Свенсон понимал, что не сможет.

Уотсон взирал на мальчика с тихим умилением. И, да, некоторой опаской. Он и думать позабыл о высказанных Свенсоном возражениях. Он встал, потянулся и весело произнёс:

– Ну что, пойдём обратно в дом, где тепло, светло и есть какао, гм? – Обернулся к Свенсону. – Ты с нами, Джон? Будешь немного горячего какао, э?

Свенсон улыбнулся, возвращаясь к своей роли, и позволил персонажу облечь себя.

– То, что доктор прописал!

Он тоже встал и потоптался, разминая негнущиеся ноги. Идя к двери за Уотсоном и мальчиком, он услышал, как Уотсон говорит ребёнку:

– Видишь, Джеб? Мы тут все одна семья.

Свенсон весь день наблюдал, как подтягиваются в имение Крэндалла гости. К закату их собралось уже сорок. Двенадцать новоприбывших оказались детьми. Дети вели себя важно, говорили тихо и явно нарадоваться не могли.

Спустя несколько минут после того, как пробило восемь вечера, он снова оказался в часовне – вместе со всеми остальными. Как и все остальные, Свенсон был одет в чёрную с серым униформу и нёс чёрный деревянный подсвечник с красной свечой. Ночь была тихая, почти безветренная; на заснеженном лугу между главным домом и часовней пламя лишь слегка заколебалось.

Свенсон шагал в процессии, глядя себе под ноги, точно опасался споткнуться. Так оно и было. Он боялся, что ему ноги откажут, стоит глянуть на часовню. Но Эллен Мэй шла рядом с ним и шептала на ухо тоном девочки, получившей роскошный рождественский подарок:

– Ты глянь только на часовню! Какая красота!

Он повиновался. Часовня ярко светилась на фоне леса. Свет разноцветных огней из её окон смешивался на нетронутом снегу, и снег от этого играл всеми цветами радуги, оставаясь, однако, девственно чистым.

– Снег вокруг часовни – как чистая душа, – произнесла она, и Свенсон, по идее, должен был бы сдержать тошнотный импульс. Ох уж эта сахариновая сладость рождественской витрины в церковной лавке.

Но Свенсон цепко контролировал себя, своё настроение и восприимчивость к окружающему, поэтому он бросил взгляд на снежное поле и подумал: Да, как чистая душа.

– Наши следы на снегу – точно грехи, – сказал он. В семинарские годы подобная банальность заставила бы его презрительно фыркнуть. – Наутро Господь пошлёт новый снегопад, чтобы прикрыть их. Наше спасение приидет от Него с небес.

Она потянулась к нему и на миг стиснула его руку. Он ощутил прилив эмоций. Настоящих, неподдельных чувств к Эллен Мэй, часовне, спутникам в процессии.

Одновременно, частью сознания, он думал:

Кто-нибудь. Пожалуйста. Вытащите меня отсюда.

Свет падал из окон и вырывался из дверей часовни.

Копья света тянулись к огромному стальному распятию. Стальному, подумал он. Мысленным оком он видел Иисуса... нет, Рика Крэндалла... по пояс в ордах неверных мусульман и евреев, карликов, способных лишь бесноваться у Его ног, царапаться и огрызаться на Него, и Крэндалл расчищал себе путь стальным крестом, точно боевой секирой, рубил наотмашь, проливал потоки крови...

Он встряхнулся и отогнал образ. Со свечи ему на руку упала горячая капля воска, и он ощутил, как бережно переливает та плоти свой жар.

Снег скрипел под ногами. На полпути к часовне он услышал голоса. Крэндалл и Уотсон, возглавлявшие шествие, подхватили гимн.

 
Кто наш Господь?
Иисус – наш Господь.
Какова Его воля?
Воля Его – к чистоте.
Что же Он очищает?
Мир очищает Он.
Что у Него за Меч?
Наша Нация – вот Его меч.
Кто наш Господь?
Иисус – наш Господь.
 

Пение продолжалось. Крэндалл с Уотсоном возглашали зачин, остальные откликались, и Свенсон тоже. Он сдерживал дрожь в своём голосе. Ему почудилось, что он слышит далёкий раскат грома. Но нет: это снежинка упала в лесу.

Господь слышит всё.

Вытащите меня отсюда...

Дети скандировали:

Наша Нация – вот Его меч.

Тут Свенсон увидел меднокожего мальчика.

Он резко остановился и уставился на ребёнка, так что все на него цыкнули, кроме Эллен Мэй, которая схватила его за руку и шепнула:

– С тобой всё в порядке?

Свенсон механически возобновил шествие, но взгляда от меднокожего мальчика оторвать не смог.

Мальчик шагал рядом с ними в том же темпе, но молчал. Ноги его не касались снега. Поза не менялась. Ребёнок был наг, держал руки опущенными вдоль бёдер и взирал на Свенсона с загадочной усмешкой. Будто спрашивал: А почему ты здесь, с ними?

Эллен Мэй проследила взгляд Свенсона.

– Что там такое?

Она его не видит, сообразил он.

Он помотал головой и поплёлся дальше, глядя на мальчика. Он ждал, когда видение растает.

Собственно, это был не мальчик: так, подросток, очень близкий к возмужанию. Не по годам развитой, окончил манильскую школу в шестнадцать и сразу же поступил в иезуитский университет. Его труп нашли в канаве, в кровавой грязи, и сквозь разлагавшуюся плоть мальчика проросли сорные травы.

Свенсон/Стиски видел на снегу рядом с процессией святого Себастьяна. Святой тяжело дышал в предсмертном экстазе, и с каждым вздохом стрелы чуть глубже вонзались в его плоть...

Но это был не святой Себастьян, а меднокожий мальчик, у которого шла кровь из тех мест, куда вонзились красные стрелы, стрелы, оперённые пламенем свечей.

Джон, ты однажды написал мне письмо о церкви, сказал мальчик. Ты мне говорил, что лишь ритуалы имеют значение. Больше ничего. Поиски исторической основы Иисуса не имеют значения. Христианская философия тоже не имеет значения. Вера не имеет значения. Для тебя, говорил ты, значение имеют ритуалы, сжатые символьные последовательности, апофеоз стремления к безопасности, маршировка, чувство локтя, чувство принадлежности семье, чарующее лёгкой абсурдностью церковных артефактов. Вот что имеет значение, говорил ты. Вот что тебя держит. Своего рода фетишизм, говорил ты. Помнишь, Джон? И на меня снизошло жуткое омерзение, не имевшее ничего общего с моими политическими взглядами. Я возненавидел церковь, как наркоман ненавидит барыгу. Я сбежал, пока не стало слишком поздно... Ты помнишь?

– Ритуал есть ритуал, – ответил Свенсон.

– Ты чего? – шепнула Эллен Мэй.

Он покачал головой. Они почти пришли. Часовня уже рядом. Он почувствовал, как створка двери касается его ноги, подталкивая внутрь. Он представил себя рыбой в потоке у плотины, затянутой в завихрение перелива. Вот-вот он окажется в сияющем бескрайнем озере, где никогда больше не придётся блуждать бесцельно...

Нет! воскликнул меднокожий мальчик. Борись с течением! Это твоя слабость.

Свенсон взглянул на него. Мальчик теперь был одет, как священник к мессе. В чёрную с золотом сутану.

Не ходи туда, или ты меня потеряешь, произнёс мальчик. Лицо его изменилось, повзрослело, превратилось в лицо падре Энсендеса. Джон, эти люди убили меня.

Что же Он очищает?

Мир очищает Он.

Через распахнутые врата часовни он видел парящую над алтарём голографическую проекцию. Там сияла молекула ДНК, дезоксирибонуклеиновой кислоты, в конформации двойной спирали. Она вращалась, сверкая, как рождественская ёлка, а за нею светились иконописные лики Иисуса и Рика Крэндалла.

Если я войду туда, подумал он, мне кранты.

Но сил бороться с течением не осталось. Порыв исходил изнутри. Человек не может откусить собственные зубы. Течение уносило его.

Процессия вступила в часовню. Ритуал начался.

Оккупанты перекрыли все дороги из иммигрантских гетто Двадцатого округа: алжирского, конголезского, пакистанского и прочих. В домах, выходящих на перекрёстки, угловые квартиры были реквизированы ВА, и там засели наблюдатели. В самих гетто ВА развернул кампанию повальной регистрации всех жителей, родившихся за пределами Франции или происходящих от иностранцев в первом поколении. Иммигрантам позволяли покидать гетто лишь при условии, что у них имелось разрешение на работу от ВА и фотокарточка с идентификационным чипом. Полицейские еженедельно прочёсывали гетто по спискам, предоставленным коллаборантами; «неблагонадёжных или потенциально опасных» инсургентов окружали и загоняли в грузовики за дорожными блоками, а потом увозили мимо КПП и наблюдательных постов, по озарённым луной и холодными зимними звёздами улицам.

Однажды вечером, в восемь часов тридцать минут по местному времени, оливково-серые четырёхтонные грузовики ВА, битком набитые узниками, неспешно ехали себе по рю Эрмель в сторону рю Орденер. У старой церкви напротив районного управления Восемнадцатого округа грузовики начали поворот. Старое здание некогда служило полицейским участком, а теперь, после бомбёжек, от него остались одни развалины. Большинство соседних улиц, проложенных под холмом Монмартр, тоже превратились в хаотичную мешанину архитектурных ошмётков. Фасады старых каменных домов кое-где уцелели, но за ними громоздились одни обломки. Сквозь выходящие на разрушенную улицу окна проглядывало тёмно-синее ночное небо, а морозный, алюминиевого тона лунный свет выхватывал из сумрака фасадные декоративные элементы и карнизы. Одну сторону рю Орденер уже расчистили от мусора. Грузовики проехали то, что осталось от станции метро.

В этот момент Стейнфельд, засевший в руинах управления, щёлкнул тумблером передатчика. Улица в десяти футах от передового грузовика встала на дыбы, навстречу водителю ударил фонтан горящего асфальта. Грузовик резко затормозил на краю кратера, и решётку радиатора лизнуло пламя. Водитель попытался развернуться, но второй грузовик только начал тормозить и не успел остановиться.

Из восточного выхода разрушенной станции метро выскочил Остроглаз, из западного – Юкё, а за ними Жан-Пьер и Рикенгарп. За Остроглазом появились Дженкинс, Уиллоу, Хасан и Симон.

Остроглаз хохотал на бегу: давно подавляемое нетерпение наконец вырвалось наружу. Он был вооружён гибридом ружья и гранатомёта M-83. Он повернул налево и залёг за фонарём, торчавшим из развалин у края тротуара, подобно одинокому дереву, чудом уцелевшему после лесного пожара. Бронированные стёкла в окнах замершего грузовика поползли вниз, со стороны водителя высунулось тупое рыло ружья, но Остроглаз уже прилаживал M-83 на металлическое ограждение импровизированного боевого поста и целился. В гарнитуре затрещало, раздался голос Стейнфельда, говорящего остальным: Не стрелять, пока не увидите, как они бегут от грузовика. Остроглаз...

Остроглаз выстрелил. Ствол подпрыгнул, переделанный гранатомёт издал резкое шипение, сменившееся роскошным, под стать фейерверкам на Четвёртое июля, БУМММ, от правого переднего колеса грузовика полетели клочья резины, а затем на месте колеса вырос и стал быстро разбухать огненный шар, колёсная рама приподнялась, точно грузовик был молодым бычком и вздумал огреть хозяина копытом, огненный шар на долгую секунду озарил мостовую и поддон грузовика, а потом грузовик осел в пламени, и от него в стороны растянулось дымное кольцо. Остроглаз видел, как выворачивается ось и вылетает из корпуса двигатель, выдирая на своём пути капот; орошённый маслом движок напоминал детёныша первобытного зверя, только что вылупившегося из металлического яйца. От двигателя тоже пошёл дым, и язычки пламени стали лизать его.

Остроглаз почувствовал, как набирает силу, раздувается и лопается внутри, словно воздушный шарик, незримый пузырь возбуждения. Он снова захохотал, и все чувства обострились; холодный ночной воздух, казалось, осел на его руках и лице трескучей коростой. От смеси запахов гари, кордита, нитроглицерина и крови бешено колотилось сердце.

Он заряжал следующую гранату, не шире пары сложенных вместе пальцев, когда Юкё открыл огонь по ВАшникам во втором грузовике – или, может быть, враги выстрелили в него первыми, трудно было сказать; в любом случае, пламя по обе стороны вспыхнуло одновременно. Остроглаз прицеливался и стрелял без единой мысли: ему не о чем было думать. Передок второго грузовика вспучился и взорвался.

От старого железного фонаря прямо над его головой полетели искры. Он на мгновение отвлекся... и понял, что его увидели, в него целятся, и этого прикрытия больше недостаточно. Ему опалило макушку. По рации прозвучал вопль Стейнфельда: Прикрыть Остроглаза!

Остроглаз краем глаза углядел, как Рикенгарп поднимается из засады и с воплем стреляет по грузовику из двуствольного автомата Узи-3, из обоих стволов; дверца кабины грузовика распахнулась, и наружу вывалился человек... А у этого гитариста яйца на месте, подумал Остроглаз. Он на четвереньках отполз назад, спрятался за кучей мусора, увенчанной крупным обвалившимся карнизом, и пули почти тотчас прошили кучу совсем рядом с его головой. Не лучшее укрытие, может, даже скверное. Он приподнял голову и увидел, как на другой стороне улицы из грузовика выскакивает штурмовик, наугад стреляет в Рикенгарпа сквозь пламя и султаны дыма от покорёженного двигателя, а Рикенгарп выпускает ответную очередь по задку грузовика. Девятимиллиметровые пули выбили фонтан осколков из мостовой у ног Рикенгарпа.