Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

• 15 •

Влюблённость наступала постадийно.

На первой стадии Свенсон отрабатывал отдельные движения, крутя в голове разные картинки для поддержания эрекции, чувствуя себя, словно в спортзале при упражнении на поднятие тяжестей; на второй стадии он начал находить известное удовольствие в её угловатой нескладной фигуре и погрузился в бездумное пустотное наслаждение генитального соития; на третьей стадии его стали посещать видения.

Он воплощал эти галлюцинации с ней – и с меднокожим послушником, которого бессилен был отличить от Эллен Мэй.

Он видел...

Она была крупная женщина, угловатая, напряжённая, и Свенсон видел, как наклоняется над ней, входит в неё сзади... а потом перед глазами его возникало видение молотка, вбивающего гвоздь в дерево.

Теперь молоток дырявил гвоздём мужскую ладонь.

Мысленная точка зрения отдалялась от пробитой ладони, демонстрируя мужскую руку на перекладине грубого деревянного креста, бессильно обвисшее на столбе тело.

Око взмывало ввысь, в далёкие воспоминания: он видел Первую Скорбную Тайну. Свенсон (то есть отец Стиски) учил никарагуанских детей, как правильно произносится слово розарий. Ему приходилось объяснять, каким образом повторение молитв на каждом «десятке» чёток сопряжено с медитацией над определёнными библейскими событиями Тайн. Радостные Тайны, Скорбные Тайны, Славные Тайны[36]36
  Светлые Тайны, введённые в католический четник при св. Иоанне Павле II, не упоминаются. Отсюда следует, что Свенсон/Стиски принадлежал к католикам-традиционалистам, которые не считают эти молитвы обязательными для себя.


[Закрыть]. Иногда дети пугались, когда он учил их Скорбным Тайнам. Вероятно, видели нечто страшное в глазах доброго священника. Скорбные Тайны повествуют о муках Христа. Первая Скорбная Тайна: предсмертное борение Иисуса в Гефсиманском саду, меднокожего Иисуса, испанского метиса, скорбящего о грехах мира. Следом Вторая Скорбная Тайна: Иисуса окружают стражники, и злобные евреи приговаривают Его к распятию. Далее Третья Скорбная Тайна... Свенсон видел Иисуса, влачащего крест Свой на Лобное место. И Скорбная Тайна Распятия: Иисуса прибивают ко кресту, гвозди пронзают Его ладони, вонзаются в дерево, молоток бьёт по гвоздям, сочленяя Его плоть с плотью древесной, загоняя гвозди в дерево, вонзая всё глубже, немилосердно вбивая их, пока кровь...

Он кончил.

Он закричал. Он вскрикнул от тоски и омерзения.

Ему представились двое нацистов: вот они преклоняют колени в часовне, а вот пулевые отверстия возникают у них в спинах, точно стигматы. Они умерли за грехи свои, подумал он, хотя сами не понимали этого.

Видение померкло. Эллен Мэй под ним, задыхаясь, выговорила:

– Ты в порядке?

– Да. Об этом позаботятся.

– Кто? Кто позаботится?

– Неважно. Я... я думал вслух.

Он усмехнулся, делая вид, что опьянён желанием.

– Ты меня совсем вымотала.

А и правда, что я имел в виду, говоря: об этом позаботятся?

Он что-то повторял вслух. Что-то из сказанного Уотсоном.

Они тогда сидели на кухне, пройдя туда через заднюю дверь. Эллен Мэй испекла хлеб из пшеничной смеси для хлебопечки. Её утренняя привычка. Она объясняла, что так «занимается медитацией». На Свенсона она при этом не глядела. Однажды так случилось, что она долго месила тесто, а потом подняла взгляд на Уотсона и спросила отсутствующим тоном:

– Ты разобрался с этими селюками?

Уотсон кивнул.

– Да, об этом позаботятся.

– Отлично. Не нравятся мне эти неотёсанные гитлерёныши, они Рика раздражают. Хочешь кофе?

Прислушиваясь к разговору, Свенсон подумал тогда, что Эллен Мэй хотела сказать: Ты их отослал прочь? Но нет, она имела в виду: Ты убил их? Таким тоном фермерша могла бы спросить мужа, зарезал ли тот молочного поросёнка к ужину.

Зачем переживать из-за казни неонацистов? В конечном счёте они получили по заслугам. Это были плохие люди, и в мире без них станет лучше.

Тем утром они с Уотсоном сидели на кухне за завтраком вдвоём. Больше никого. Стиски наблюдал за Свенсоном, но Свенсон уже не был Стиски. Стиски не был уверен, что контролирует Свенсона.

– Джон, я уже некоторое время к тебе присматриваюсь, – сказал Уотсон с улыбкой доброго дядюшки.

Свенсон посмотрел ему в лицо, доискиваясь грозного потаённого смысла фразы. Но увидел только добрую улыбку.

– Мы следили за тобой на Службе. Когда Рик проповедовал по видеоканалу, там... короче, этим занимался старый Сэк. У тебя в сутане были сенсоры. Датчики тестировали твой отклик на проповедь. Так тестируют всех кандидатов в Круг. Из всех присутствующих... ты продемонстрировал наилучшие результаты. Твои центры наслаждения, если можно так выразиться, выполнили сверхурочную работу. Пульс подскочил до необходимых значений и... не хочу вдаваться в детали. Достаточно сказать, что мы сочли тебя достойным поста дьякона Второго Круга.

С таким выражением любящий отец мог бы возвестить сыну-подростку, что дарит ему на день рождения «мерседес».

Свенсон изобразил нужную степень восхищённой благодарности.

А сейчас, возлежа подле Эллен Мэй, он подумал: Они не знают, кто я такой. Они принимают меня за Свенсона. А я Стиски. И всё же они знают меня лучше, чем Стейнфельд. О да, они меня знают. Господи, помоги.

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis[37]37
  Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас (лат.).


[Закрыть].

Джеймс и Джули Кесслер сидели рядышком на кушетке и смотрели телевизор. В гостиничном номере имелась голоприставка для голографического вещания, но Кесслер её отключил. Ему не хотелось наблюдать, как миниатюрные трёхмерные фигуры брызгаются дезодорантом у него на кофейном столике. Дистанцию с обычным двумерным телевидением соблюдать легче; трёхмерка раздражает тем, что ты чувствуешь себя почти обязанным приобрести рекламируемые товары – или прикрикнуть на них, чтобы заткнулись и оставили тебя в покое. Вот только они тебя, конечно, не услышат.

Поэтому они смотрели передачи для малообеспеченных.

– Который час? – спросила Джули.

Кесслер ощутил прилив раздражения.

– Какая тебе разница? Мы тут по крайней мере до завтрашнего вечера просидим. Ничего не меняется. Мы никого не ждём, а уйти не можем.

– Мне просто хотелось узнать, – тихо сказала она, тронув его за руку.

Он накрыл её руки своей ладонью и вздохнул.

– Сидя тут и отдыхая, я сильно напрягаюсь.

– Я понимаю, что рискую тебе надоесть этим вопросом, но... что именно тебе сообщил Пэрчейз вчера вечером?

Он пожал плечами.

– В двух словах – приказал ждать. Они нас пока прикроют. Они с нами свяжутся.

– Я не о том спрашиваю, что он сказал в двух словах.

– Ну... он сказал, что эта гостиница принадлежит его людям. Он сказал, что сотрудники Worldtalk о нас позаботятся. A Worldtalk недавно выкуплена МКВА. У ВА собственная разведка. Активисты Нового Сопротивления пока налаживают нечто вроде «подземной железной дороги»[38]38
  Термин времён аболиционистского движения в США.


[Закрыть] – правда, её обслуживают «лирджеты»[39]39
  Дорогие частные самолёты.


[Закрыть]. На какой-то остров в Карибском море.

– Я поняла. Но какой именно остров? И чем мы там займёмся? Я хотела сказать... что, если нас отправят в тюрьму?

– Вряд ли. Стейнфельд... я ему поверил, и всё тут. Нам предоставят коттеджик, нас возьмут под охрану. Я буду помогать его людям в работе над программой. Пэрчейз кое-кого подмазал в Worldtalk. Эта передача призвана противодействовать ВАжной пропаганде – он считает такую миссию ценной. Они не намерены склонять нас к сотрудничеству силой. Принуждение не имело бы смысла... Но они не скажут мне, где точно это место находится, потому что, если нас сцапают агенты ВА раньше, чем... – Он замолк и пожал плечами.

Она откинулась на подушки, крепче сжав его руку.

– Может, стоило бы... я не знаю... самим куда-нибудь податься. В Канаду, скажем. Возможно, мы слишком рискуем, соглашаясь на предложение... в конце-то концов, что нам известно о них?

– Стейнфельд меня впечатлил. А такие вот первые впечатления о людях важны. В любом случае, Чарли я знаю уже много лет. Он с ними, и он будет нас сопровождать.

– А что, если тебе просто польстил интерес Стейнфельда к твоей программе? – спросила Джули. – Возможно, ты себе эго чешешь?

Он открыл было рот, чтобы возмутиться, подумал немного и ответил:

– Не исключено. Что с того? Что это меняет? Как ни крути, надо бежать, как ни крути, надо скрываться.

Она несколько мгновений молчала.

Он попытался отвлечься и уставился в телевизор.

На канале 90 транслировали Марш единства национального духа. Пятьсот старшеклассников в красно-сине-белой форме маршировали со знамёнами через футбольное поле[40]40
  Имеется в виду, конечно же, американский футбол, который в текстах на американском английском обычно именуется просто football, в отличие от обычного (soccer).


[Закрыть], построившись в подобии фигуры орла. Ещё сотня их сверстников одновременно воздели к небесам плакаты, составив из них мозаичный портрет миссис Анны Бестер, президента Соединённых Штатов Америки. Госпожа Бестер взирала на детей с покровительственной материнской улыбкой, лицо её было строгим, но добрым. Дети грянули поп-хит Мы русским жопы надерём! На сцене, воздвигнутой посреди поля, возникла голограмма Бестер. Голопрезидентша улыбалась и махала рукой.

Кесслер переключил канал.

На канале 95 выступал молодой исполнитель кантри-попсы, сценическое имя коего было Билли Твилли. Он анонсировал песню в поддержку «новых инициатив нашей Анны». Пока остальные музыканты его группы тихо наигрывали в глубине сцены, Билли прошёл вперёд и остановился, потупясь и держа руку в кармане, с видом обывателя, ошеломлённого неожиданно упавшим на него грузом ответственности. Потом поднял голову, так что лицо его озарилось светом софитов, и прорек:

– Новая программа нашей Анны – не просто очередная система идентификационных кодов. Она несёт безопасность – безопасность в условиях каждодневной угрозы, какую представляет международный терроризм для всех американцев. Только за последний год тысяча человек полегла в терактах по всей стране. Единственный способ надёжно и окончательно остановить жатву смерти – идентифицировать всех и каждого. Кто-то назовёт это подобострастием – а я считаю свою гражданскую позицию проявлением дружбы и веры. Веры в Анну Бестер и величие Соединённых Штатов. А теперь я спою...

Кесслер переключил канал, бурча себе под нос:

– Не уверен, что кому-то моя программа вообще нужна. Такая смурь прокатывает...

– Они не всегда действуют так примитивно, – заметила Джули.

Канал 98 вещал на техниглише.

– Совецисим, чтобшомормане, – сообщил комик, нервно теребя пальцами свой четверной ирокез. – Несуд, эй...

Кесслер переключил канал. Появилась компьютерная мультяшная анимация. Громмет Гремлин, щерясь во все зубы, замысловатыми манёврами сближался с тесным лётным соединением русских скейтбомберов. Зрачки его метали искры из синусоидальных глазниц. Громмет без устали подныривал русским аппаратам под крылья и голыми руками вырывал из корпусов заклёпки. Наконец крылья отвалились, бомбардировщики на миг зависли в пустоте, словно решая, упасть или не упасть. Русские пилоты в панике переглянулись, один заявил:

– Я же говорил вам, товарищи, что американские самолёты отличаются более надёжной конструкцией!

Мультяшный самолётик затянуло в штопор, он врезался в землю и взорвался, руки и голову пилота в брызгах крови оторвало от туловища, и когда останки по инерции подлетели в воздух, Громмет поймал одну руку мертвеца, чтобы на манер бейсбольной биты запулить ею голову в...

Джули переключила канал. На канале 100 человек в гарнитуре заговорщицким тоном сообщил зрителям:

– Я никогда ничего не пропускаю в Сети! Портативный спутниковый трансивер марки «Сетедруг» позволяет мне оставаться на связи со...

Кесслер переключил канал и наткнулся на рекламу. Девушка в бикини беззаботно загорала, растянувшись в шезлонге. Рядом с ней сидел мужчина, нервно озираясь.

– Ты уверена, что здесь безопасно загорать? Ну, в смысле...

– Конечно, дурачок! У нас же тут служба безопасности корпорации «Второй Альянс»! Она обо всём заботится! Сюда ни один снайпер не пролез с тех пор, как мы наняли МКВА!

Болтовню парочки перекрыл бархатистый, внушающий доверие мужской голос:

– Международная корпорация охранных услуг «Второй Альянс»! Единственно надёжная безопасность – полная безопасность!

Кесслер выключил телевизор.

Они посидели с минуту, глядя в пустой экран.

– Ты подавлен, – промолвила она.

Он пожал плечами и ободряюще стиснул её руку.

– Пускай это тебя не тревожит.

– Я должна тебе кое-что сказать. Причина, по которой меня так волнует, куда именно мы попадём...

Он бросил на неё взгляд. Он знал, что она скажет. Накатила волна радости, волна панического ужаса, волна тревоги, снова радости...

– Причина вот какая, – сказала она. – Думаю, у нас будет ребёнок.

Остроглаз с Дженкинсом брели в тумане. Они шли по мосту через Сену, и здесь утренний туман сгустился плотней всего, поднимаясь от реки и скрывая из виду большую часть города. Солнце торчало над восточным горизонтом раскалённой жемчужиной.

– Проблема с этими барыгами такая, – говорил Дженкинс, – что их, ублюдков, трудно найти в одном и том же месте дважды подряд. Вчера он тут, а сегодня там. Но, если повезёт...

– Будет кофе?

– Утверждает, что да, – пожал плечами Дженкинс. – Говорит, что генноинженерные лекарства у него тоже есть. Морфотранс, эпинефрин, норэпинефрин, нейротрансмиттеры...

– А откуда он их берёт? – спросил Остроглаз, оглядываясь, но туман поднимался волнами, и ничего толком не было видно.

– Некоторые бригады американской армии в харч воякам это дело добавляют. Чтоб те были лучше готовы к бою. Их кормят адренокортикотропными гормонами. Есть подопытные отряды на инжекторах. Такая маленькая коробка, которую цепляют на спину возле почек. Она впрыскивает им химотвагу. Они от неё тупо как берсерки, ё-моё. Вояки экспериментируют. Ищут комбинацию, которая бы сделала бойцов осторожными параноиками, хе-хе. Чтоб они стали агрессивны, но своих не кусали.

– Ну и говнюки, с пацанами такое вытворять.

– Ага. Впрочем, этот парень и так работает на янки.

– Ты их тоже зовёшь янки? Блядь, Дженкинс, да ты сам грёбаный янки, чтоб мне пусто было.

– Точняк, бро. Но я тебе вот что скажу: как насмотришься на всё это, так и янки быть расхочешь. Ну, в смысле, ни янки, ни русским я быть не желаю. Пускай они все поцелуют меня в задницу.

Они замерли, прислушиваясь. Далёкие гулкие удары. Долгий раскатистый металлический скрежет. Быстрая очередь хлопков. Тишина.

– Как близко это было, по-твоему? – нервно спросил Дженкинс.

– В нескольких милях. В тумане тяжело судить, но мне сдаётся, это к северу от города.

– Чёрт, фронт смещается обратно к городу. Вот же ж блядское говно.

– Слышь, да забей ты на этого кофейного барыгу. Посмотрим, что Стейнфельд привезёт. Они сказали вчера вечером, что он скоро вернётся.

– Они это каждый вечер на неделе говорили.

– Тогда давай посмотрим... Чёрт, там патруль.

В тумане показался прямоугольный пухлый силуэт патрульного грузовика ВА. Патрульные направлялись к мосту.

Дженкинс первым полез через ограждение, Остроглаз – полусекундой позже. Они повисли на перилах, прислонясь головами к каменному парапету, под прикрытием фонарной колонны, перенеся часть веса тел на карнизик шириной не более двух дюймов, как раз столько, чтобы мыски ботинок уместились.

Грузовик неспешно фырчал мотором, приближаясь. Всё ближе... и ближе. Внизу шелестела река, и Остроглаз чуял спиной её ледяное дыхание. Казалось, что нависающая арка моста усиливает плеск воды. Из кабины грузовика метнулось пятно света – луч прожектора. Подползло ближе. Грузовик сбросил скорость, поисковый луч рассёк туман, как сабля, пронёсся над их головами, и Остроглаз подумал: Сейчас заметят. На секунду его охватила неуверенность. В это мгновение он понял две вещи.

Во-первых, им с Дженкинсом нельзя сдаваться в плен. Бойцы ВА отлавливали всех, кто не мог предъявить воинских билетов французской, американской или натовской армии. Даже французские граждане попадали под подозрение, если не были зарегистрированы в Национальном Фронте, ещё хуже, если они оказывались евреями, мусульманами или коммунистами. Пленников увозили в Центр предварительного заключения ВА, откуда не возвращался никто. Ходили слухи, что некоторых подвергают экстракции, а кое-кого – пыткам. Говорили и о казнях, но это не получалось доказать. Журналисты и правозащитники в центр не допускались. Применив делегированные НАТО полномочия по случаю военного положения, ВА попросту отключил местные новостные сайты и закрыл немногочисленные печатные издания. Телепередатчики ещё раньше были уничтожены русскими. Если Остроглаза и Дженкинса схватят, ВА вскоре разнюхает, что они активисты Нового Сопротивления. Экстрактору не солжёшь.

Поэтому Остроглаз понял, что, если их заметят, им с Дженкинсом придётся прыгнуть в реку.

Во вторую очередь он сообразил, что падения этого они, скорее всего, не переживут. В это время года река холодна, а уровень воды высок. Они либо умрут от переохлаждения, либо утонут.

Именно поэтому он вступил в НС.

Потому что всё это...

... грузовик медленно сбрасывает скорость, выискивает их в тумане прожектором, словно хищный зверь, и с лучом этим надвигается неотвратимый смертельный выбор...

... всё это было на самом деле.

Грузовик остановился. Прожекторный луч продолжал рыскать в тумане.

Световое копьё царапнуло каменный парапет, пробежало мимо Дженкинса с Остроглазом, наконечник его подскочил на миг, уткнувшись в чёрную металлическую статую, установленную на колоннаде; туман потными каплями оседал на металле. Можно подумать, мифологические персонажи кому-то опасны.

Затем грузовик поехал дальше.

Они ждали, цепляясь коченеющими пальцами за балюстраду. Наконец красные задние фары грузовика скрылись в тумане. Они осторожно перелезли обратно на мост, подышали на пальцы, сунули руки в карманы и двинулись прежней дорогой, не сказав друг другу ни слова.

Но глубоко внутри, под прокладкой напускного молчания, Остроглаза трясло, как в лихорадке.

Вернувшись в укрытие, Дженкинс с Остроглазом преисполнились искренней надежды, что Левассье притащил поесть. Теперь в отряде кормили всего раз в день, а последние два дня вообще приходилось голодать. Левассье обнаружился на третьем этаже старого здания, преобразованном в полевой госпиталь.

Дом построили в середине девятнадцатого века, а ремонтировали самое позднее в середине двадцатого. За старыми двойными чугунными дверями парадного (в центре каждой красовался бронзовый шишак ручки) тянулся дворик. Там не было камер, и в окнах никто не торчал, но ощущение, что за тобой следят – следят всё время, пока ты идёшь через двор и стучишься в нужную дверь, – не оставляло ни на миг. Белые крашеные деревянные жалюзи на окнах были подняты. Штор не было. Кое-где горел свет, даже в мансардных окошках под старой красной черепичной крышей. Обитатели дома старательно притворялись, что им нечего скрывать от посторонних.

У ВА имелись шпионские птицекамеры; подлети такая птичка к окну и зависни перед ним, точно гротескно огромная алюминиевая колибри перед цветком, почует электронными сенсорами керосинки, а иногда, если в районе по часам давали электричество, даже обычные лампы. Отчаянно скучающий дистант-оператор, глядя через камеры дроноптицы, изображение с которых выводилось на телеэкраны в разведцентре ВА, не увидит ничего, кроме стандартной, бедной, неопрятной комнатушки, где слушает очередной сеанс радиопропаганды больной малыш или смачно препираются две старухи.

Адъютант Стейнфельда Левассье опасался, что однажды инспектор подойдёт к делу более творчески и заметит подозрительное несоответствие площади клетушек стилю и объёму дома. В таком случае оператор может заподозрить, что за стенами есть и другие помещения, потайные.

Пройдя два поста охраны, Остроглаз и Дженкинс открыли шкаф, пролезли в потайной лаз и появились в полевом госпитале, где, как сообщалось, возился с пациентами Левассье.

Левассье был врачом по профессии и старомодным радикалом – более того, марксистом, – по мировоззрению. Но Стейнфельд заявил:

– Мне плевать на его политические взгляды, он для них слишком честен.

Как ни странно, в затеянной политиками битве политические взгляды теряли всякое значение. Остроглаз оставался в Париже ещё и по этой причине.

Госпиталь представлял собой длинную залу без окон, где воняло потом и выделениями множества людей; вентиляция сбоила. На трёх стенах сохранились выцветшие обои с узором из лилий, по углам обезображенные потёками. Четвёртая стена, возведённая бойцами НС на скорую руку, выглядела жалко: надтреснутые кирпичи да сырая извёстка. От этого площадь залы сократилась вдвое. Между старыми больничными койками и стеной с обоями едва можно было протолкнуться. Под затянутым паутиной потолком горели две тусклых флуоресцентных лампы, по одной в каждом конце залы. Остроглаз и Дженкинс, войдя, прежде всего услышали, как Левассье клянёт скверное освещение.

Врач согнулся над пациентом, у которого была перевязана грудь. По обе стороны от больного было занято по койке.

Левассье был живой, порывистый, чуть бледный, с крупным носом и птичьими чертами лица. Он носил сильные очки без оправы и всё время чихал (простуда у Левассье, казалось, никогда не проходила, сколько Остроглаз его знал). Чувством юмора он был обделён, и тонкие поджатые губы учёного или фанатика лишь оттеняли этот недостаток. За работой он облачался в белый халат – наверное, пациентам так было легче.

– C’est la merde[41]41
  Вот дерьмо (франц.).


[Закрыть], – бормотал он. – C’est la merde.

Остроглаз отыскал в кармане зажигалку. Бензин в ней почти кончился, а перезарядить негде, но он надеялся, что Левассье оценит шутку по достоинству. Он шагнул к средней койке, перегнулся через пациента и высек огонь. В сумрак натекла лужица желтоватого света.

– Ы? – вскинулся Левассье и поднял голову, недовольный, что его отвлекли.

– Так светлее? – невинно спросил Остроглаз.

– Скоро дам поесть, – ответил Левассье по-английски, – не надо тут ко мне ласкаться.

– Правильно говорят ластиться, – усмехнулся Остроглаз.

– Arrêté![42]42
  Отстань! (франц.).


[Закрыть] Ты испугал ‘олбаную птицу! Она гадит, когда её пугают! Как она меня достала, блин... но он настоял...

И Остроглаз увидел птицу: крупный чёрный ворон сидел, вцепившись когтями в стальную раму изголовья койки, будто в насест. Птица нахохлила голову, в глазах её отразился огонёк зажигалки. Ворон каркнул, показав кончик розового язычка. Остроглаз погасил огонёк и убрал зажигалку на место. Теперь он пригляделся к человеку на койке внимательней.

– Дымок?

Дымок слабо улыбнулся и кивнул.

– Рад видеть... что ты до сих пор... с нами, Остроглаз. Я только... три дня... как из Брюсселя. Я жду... Стейнфельда. Мне никто... ничего толком... не говорит.

– Ты не такой, как был, – сказал Дженкинс. – Ты совсем на себя не похож.

– Я набрал вес. Они меня отмыли. Постригли.

Остроглаз уставился на Дымка. Теперь, когда того помыли и обрили, лицо Дымка немало впечатляло. Выглядит истощённым, глаза запали, но профиль аристократический и словно бы лучится. Иконописный, подумал Остроглаз внезапно и попытался отогнать мысль, искренне поразившись ей. Не смог. Да, иконописный лик.

Остроглаз отвёл взгляд.

– А это ещё кто тут у нас?

Девушка, спит или в коме, лежит на спине, грудь перевязана, рот открыт и, кажется, пересох. Волосы торчком.

– Кармен, – представил девушку Дымок. – Её случайно подстрелили.

Третий пациент при этих словах вскинул голову. Тощий, глаза навыкате, лицо какое-то слишком подвижное, словно при тике. Остроглазу показалось, что человек этот на грани безумия. Он сидел на краю койки. Наверное, вообще не пациент. В кожаной куртке. Короткая стрижка, возможно, с несколькими проборами, замысловатая, но теперь волосы засалились, и причёска растрепалась. Остроглазу он был смутно знаком. По серьге, куртке и скорченной позе Остроглаз определил в нём ретро-рокера. Ему уже доводилось видеть рокеров в таких вот унылых позах. Это случалось, когда те начинали тосковать по сцене и аудитории.

– Это Рикенгарп, – сказал Дымок. – Он за три дня ни слова не произнёс. С тех пор, как её привезли. Он с ней пришёл. Он её подстрелил. Случайно. Наверное, не понял, кто это, но всё равно стрелять не хотел. У него палец на курке дёрнулся. – Дымок пожал бровями, словно плечами. – Любитель с пушкой. Он делает вид, что не может себя простить. Ему нравится. Пытался не спать. Вчера сдался. Бедолага. Так драматично... Ну, в конце концов, Рикенгарп у нас артист...

Дымок говорил громко, чтобы Рикенгарпу было слышно. Вероятно, надеялся вытащить того из ступора.

– Рикенгарп, – покатал имя на языке Остроглаз. – Гитарист, э?

Рикенгарп глянул на него, непроизвольно польщённый. Так родилась дружба.

– Ты должна понять, милая Клэр, – говорил Римплер, – что мы все увязли в этом дерьме по той простой причине, что принимали себя не за тех, кем являемся.

– Пап.. – Но она не нашла подходящих слов.

Они сидели в отцовской квартире, в админской секции ПерСта. В телевизоре только что закончился вечерний выпуск новостей ИнтерКолонии. Там сказали, что запасы воздушных фильтров из-за блокады подходят к концу, и качество воздуха ухудшается. То тут, то там вспыхивали новые очаги волнений, оттеняя тем самым аховое положение. (Уж тут-то воздух в порядке, подумала Клэр. В админской секции имелась своя вентиляция. Лучшие фильтры достаются Админам.)

Сообщения о новых мятежах. Арестах. Трое восставших госпитализированы. Человек по имени Бонхэм возникал повсюду, подливая масла в огонь, и полиция почему-то не могла до него добраться, хотя большую часть лидеров мятежа уже отловила.

Римплер включил новостной выпуск на середине, дослушал и смешал себе коктейль. Он был облачён в неизменные штаны и грязную пижаму. Он перестал бриться.

Он сидел на коврике у кушетки, опрокидывая коктейль за коктейлем, и что-то бубнил себе под нос. Она увидела, как в бокал Римплера падает таблетка и начинает с шипением растворяться.

– Пап... ты что это туда кинул?

– Ай, не обращай внимания, это так, чтоб им хорошенько врезать. Чтоб им всем хорошенько врезать. – Он пригубил, и его аж передёрнуло. Потом глаза Римплера стали томными, он смежил веки и заговорил снова. – В молодости юноше или девушке, Клэр, свойственно мечтать о том, как он или она что-то создаёт. Компанию, дом, книгу, космическую станцию... философскую школу, собственное учение. В молодости вариантов много. Относительно много. С течением времени привыкаешь к тому, что удалось создать, снабжаешь его надстройками, а те надстройки – новыми надстройками, привязываешь себя к нему... сетью концепций и недоразумений в представлениях о мире. Истинны эти идеи или ложны, но они крепнут вокруг тебя, и ты в них погрязаешь. Ты иначе не можешь. Ты обязан жить в согласии с этими идеями, оправдывать свои действия: у тебя нет иного выхода. Таким образом пространство вариантов сужается до тех пор, пока выбора не остаётся вовсе, и дальше ты попросту продолжаешь нанизывать узор за узором в этой паутине. Я, образно выражаясь, возвёл небоскрёб собственными руками – мальчиком я видел по телевизору, как Попай[43]43
  Персонаж популярного американского мультфильма и компьютерной игры 1980-х.


[Закрыть] это делает, он построил башню до облаков и забрался туда, но про лестницу забыл, поэтому пути вниз или куда в сторону не было, и он обязан был продолжать строительство, всё выше и выше... откуда он брал стройматериалы, понятия не имею, и тут аналогия даёт сбой...

Да он совсем в детство впал, подумала Клэр. И кто такой этот Попай?

– Пап... если хотим остаться здесь, выжить, нужно голову в руки брать...

– Моя дорогая, но я как раз это и пытаюсь тебе втолковать. Я построил эту станцию вокруг себя, как Админа, и я обязан поддерживать решения Админов, справедливые или несправедливые. Пока я мог, я помогал тебе.

– Ты знаешь, что сейчас уже не до споров о справедливых или несправедливых решениях. Сейчас решения Админов попросту неправильны.

– Угу, – сонно отозвался он. – Думаю, что так оно и есть.

– Тебе всё равно...

– Я ничего не могу с этим сделать.

– Если даже не можешь, то помочь мне ты всё ещё в состоянии. Мне вход на заседания совета заказан. Тебе – нет.

– Я расскажу тебе, что там происходит, – кивнул он и прибавил значительно: – Если, разумеется, они позволят мне уйти живым.

– Да как ты вообще можешь принимать это с такой покорностью!

– Пожалуйста, не кричи на меня.

Она чувствовала, что вот-вот разрыдается.

– Ты раньше таким не был.

– Не был. Но с тех пор я понял их лучше. Я их раскусил. Этот Молт должен уйти отсюда. Его пребывание ставит под угрозу мой покой... – он широким жестом руки с бокалом обвёл комнату. – Моё... отшельничество, дорогая дочурка. Ты всё ещё не понимаешь, какую серьёзную опасность представляет Прегер. Потому что ты не знаешь, кто он такой. Прегер принадлежит к верхушке Второго Альянса. Они стремятся сделать Колонию своей штаб-квартирой – когда блокада будет снята. Крэндалл намерен перебраться сюда. Он полагает, что ему тут будет безопасней. Сейчас это звучит забавно. Однако, отточив технологии контроля, они в принципе способны превратить станцию в идеальное полицейское государство. Выражаясь излюбленными словами Прегера, тут всё будет скрипеть от гармонии. И Крэндалл почувствует себя в безопасности.

– Откуда ты узнал? – каркнула она пересохшим горлом. – О планах ВА насчёт Колонии, о...

– Почему тебя так удивляет, что я в курсе дел собственного творения? Доченька, да я просто влез в их комм-сеть. У них ведь спутники заякорены для вещания поверх блокадного барьера... для связи с имением Крэндалла. С человеком по фамилии Свенсон. И другим, по фамилии Уотсон. Даже звучит похоже. Свенсон и Уотсон, Прегер и Егер. Эти люди – опорные балки новой структуры, и я не исключаю, что в будущем они изменят имена, чтобы зваться похоже. Уотсон, Уилсон, Уинстон; Крэндалл, Кендалл, Ранделл, Рэнделл...

– Папа... ты хочешь сказать, что наша СБ превратилась в политическую организацию?

– Она под контролем политической организации, дорогая моя. Если быть точным, ею управляют неофашисты.

Дверь распахнулась.

Изумлённая Клэр метнула взгляд в ту сторону. Ни у кого нет ключа, чтобы открыть её снаружи, кроме... кроме СБ.

На пороге стояли два эсбэшника, один безликий, другой без маски, но по его лицу было видно, что этот вполне мог бы прибыть и в шлеме, пожелай он того. Дружелюбное выражение, не лишённое тени сострадания. Администратор СБ – она забыла его имя. Он явился для проформы. В конце концов, профессор Римплер не какой-нибудь мужлан из техников.

– Профессор Римплер, – вежливо обратился к ним администратор, – Клэр Римплер. Мне отдан приказ задержать вас и доставить для допроса. Вы будете помещены в камеру предварительного заключения под охраной трёх сотрудников службы безопасности.

– Могу ли я допить свой коктейль? – осведомился Римплер равнодушно, словно не отдавая себе отчёта, что эти двое явились бросить его в тюрьму. Будто не понимая, что из этой тюрьмы возврата нет.

– Разумеется, сэр, – лучезарно улыбнулся администратор.

– А долгонько они думали, прежде чем наплевать на политические последствия нашего ареста, – пробормотал Римплер, повертев бокалом и слушая, как перекатывается между стенок лёд. – Или, скорее, подготовить политическую почву для нашего ареста.