Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Джон Ширли
Полное Затмение

MORE FАНТАСТИКИ

Трилогия «Песнь под названием Юность»

Книга 1

John Shirley – Eclipse

© John Shirley, 1985-2012

© Е. Клеветников, перевод на русский язык, 2014

© А. Хромов, иллюстрации, 2014

© А. Драгунов, иллюстрации на обложку, 2014

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Фаворит»

https://mamonbook.ru

mamonbook@mail.ru

Посвящаю своим сыновьям, Байрону, Перри и Джулиану, в надежде, что мир, описанный в этой книге – не тот, для которого они вырастут.

ВАЖНО

Это не роман о мире после нового Холокоста. Это и не роман о ядерной войне. Вполне возможно, что это роман о мире, каким он был до нового Холокоста.

Введение

Вступление от Ричарда Кадри:

Существует старая пословица, что научная фантастика показывает во всех деталях настоящее, а вовсе не будущее. И это почти стопроцентная правда. Впрочем, иногда фантастика может чуток приоткрыть завесу тайны будущего и взглянуть на неё одним глазком. Вспомните 1984 и то, как там описывалось будущее, где абсолютно за всеми пристально следят. Или описание генной инженерии в Дивном новом мире. Звёздный путь практически изобрёл современные смартфоны. Чёрт, да что в романе Герберта Уэллса Освобождённый мир, что в комиксах про Супермена описывались атомные бомбы. Трилогия Джона Ширли Песнь под названием Юность – Полное затмение, Затмение: Полутень и Затмение: Корона – пример работы в жанре НФ, автор которой, сам того не зная, нарисовал образ будущего баллончиком для граффити на стенах пещеры. Мы живём в странное время нашей истории. «Интересные времена» как назвали бы китайцы своим очаровательно-ругательным выражением. Мы жаждем силы, чтобы зажечь экраны наших телевизоров, мы жаждем лекарств во имя спасения наших разлагающихся задниц. Мы жалуемся на арабскую нефть и при этом яростно протестуем против крупномасштабных проектов по поиску ресурсов альтернативной энергии. Мы хотим, чтобы правительство не совало нос в наши жизни, и при этом мы хотим запретить гей-браки и порно и сделать так, чтобы этот Гарри-Поттер-любитель-магии не склонил наших детишек на сторону дьявола через книжки в школьной библиотеке. Нам хочется уверенности и безопасности любой ценой, и при этом мы жрём змеиное масло как ни в себя на любом фудкорте с привлекательной вывеской.

Джон Ширли смотрел за горизонт, где страх и ненависть после событий одиннадцатого сентября достигли идиотских масштабов, где конституция, женевская конвенция и само правительство стали не более чем формальностями, где наёмники в аренду охраняют нас, пока у нас есть деньги, и где наша отчаянная нужда в сильном лидере заставляет фашистский сэндвич с дерьмом выглядеть всё аппетитнее с каждым днём.

И то же самое он проворачивал двадцать лет назад.

Трилогия Песнь под названием Юность – это история, в которой мы все увязли по колено. Она словно рок-н-ролл рушит стены и разламывает мебель во время экшена, и она же заставляет тебя призадуматься, когда действо замедляется достаточно для того, чтобы начать прислушиваться к словам. То, что ты живёшь в тупые времена не значит, что ты сам обязан быть таким же тупым. И, может быть, искусно вложив достаточно безбашенной энергии и смелости, ты сможешь изменить вещи вокруг себя и сделать мир чуть менее тупым. Чуть менее опасным. Чуть менее самоубийственным. Чёрт, да ведь именно в этом суть жизни и именно в этом суть Песни под названием Юность.

– Ноябрь 2011 года

Я, в отличие от других критиков, отношу Джона Ширли не к киберпанкам, а к их литературным предшественникам – хотя бы потому, что он начинал гораздо ранее любого из рассматриваемых здесь писателей. Можно даже сказать, что он сыграл для них роль Иоанна Крестителя.

– Майкл Суэнвик, «Постмодернизм в фантастике: руководство пользователя»

Я впервые повстречал его в 1977 году. Тогда на нём был утыканный иглами собачий ошейник, и безумных романов его никто толком не вкуривал. Ничего подобного тогда ещё не существовало. Не за что зацепиться: никаких вам штампиков типа «киберпанк» и всякое такое. Но выйди эти романы в свет только сейчас, со всех сторон раздалось бы: О-о, гляньте-ка сюда! Это круче киберпанка!

– Уильям Гибсон

Биографическая заметка Брюса Стерлинга о Джоне Ширли:

Я знал этого парня, Джона Ширли, ещё когда он был первым и единственным в мире панком от мира научной фантастики.

В те дни Уильям Гибсон был помощником преподавателя на полставки. Он коротал юность в своём витиеватом медитативном стиле, где-то в канадских магазинах толкающих травку. Я был сыном инженера, жил в задымлённом нефтедобывающем городишке. Три года, проведённых в Индии, совершенно вскружили мне голову. Я зависал с межгалактическими длинноволосыми парнями в ковбойских шляпах в самом сердце Техаса. Руди Рукер тщетно прикидывался самым обычным профессором математики где-то в окрестностях Нью-Йорка. Льюис Шайнер жил в Далласе и был без памяти влюблён в прожжённую детективную литературу.

Но Джон Ширли замаячил на горизонте как комета с пророчеством на борту. Все мы повернули голову в его сторону. И как оказалось, не зря.

Многие из писателей-фантастов, которых позже начали называть «киберпанками», и тогда, и сейчас в душе всего лишь милые белые парни из средних слоёв общества. Они высказывали довольно странные идеи, но в личной жизни они одевались и вели себя как профессоры промышленного образца. Джон Ширли же был настоящим засранцем, скалящимся ярким подонком.

Несколько людей новой волны всё ещё искренне писали истории с протагонистами-хиппарями. Люди в историях Джона Ширли не хиппи. Они не из прогрессивных. У них нет добрых намерений. Люди в историях Джона Ширли – те ещё проходимцы. У них нет тормозов. Да они даже не знают, что это такое.

Прочие люди писали экспериментальные истории, нумеруя каждый параграф, но Джон Ширли писал истории, которые были чрезвычайно раздолбаны в плане подачи, из-за чего ты физически чувствовал сквозь страницы, как у писателя судорожно тряслись руки, пока он набирал этот текст. Некоторые более смелые писатели-фантасты того времени прощупывали границы жанра. Для Джона Ширли границы жанра были не более чем мутной дымкой где-то в зеркале заднего вида.

Научная фантастика – это жанр от и для ярких личностей, которые чувствуют себя уставшими от буржуазного общества, для тех, кто чувствует себя за рамками социума, и при этом чувствует в себе тягу к творчеству. Милые ребята, в общем. Вы к ним привыкли. Этим насекомоядным фрикам из Менсы всегда есть что вам предложить. Они любят отпускать шутейки о нейтрино, прихлёбывая имбирный эль у себя в квартирах. Джон Ширли таким не был. Джон Ширли в свои ранние годы был костью, застрявшей в горле человеческих особей.

Я ощущаю глубоко внутри себя общие с Джоном Ширли черты. Мы одного возраста, и мы испытали один и тот же судьбоносный опыт, характерный для нашего поколения. Харлан Эллисон был моим наставником, и он был достаточно добр, чтобы оплатить и опубликовать мой первый роман. Харланн Эллисон был до глубины души взбешён Джоном Ширли и однажды публично вызвал его на дуэль. Однажды, из-за плохой дискуссии я злобно встал и покинул выступление на съезде писателей-фантастов. Джону Ширли нравилось переворачивать столы на таких съездах и залезать с диким воем в колотый лёд, где фанаты прятали пиво. Я слушал много панк-музыки. Джон Шири сочинял, записывал и исполнял эту самую панк-музыку.

Я считаю наркотики занятным социальным и техномедицинским явлением. У Джона Ширли было серьёзное пристрастие к ним. Я женился и завёл ребёнка. Джон Ширли женился раза четыре или пять, и у него трое детей от двух разных женщин. Я написал дюжину книг. Джон Ширли написал книг больше, чем я возьмусь посчитать, и многие из них он писал под псевдонимами. Я однажды написал книгу в соавторстве с Уильямом Гибсоном. Джон Ширли был тем парнем, который убедил Уильяма Гибсона в том, что писать фантастику – отличная идея.

Я довольно-таки интересуюсь военной атрибутикой. Джон Ширли служил в береговой охране. Я брал уроки боевых искусств. Джону Ширли разбили пивную бутылку о голову в барной потасовке. Я переезжал пару раз за последние тридцать лет. Джон Ширли переезжал раз эдак двадцать с гаком за те же тридцать лет, включая его проживание во Франции.

Типичный фанат Брюса Стерлинга – это компьютерный задрот-мажор, учащийся в среднезападном техническом универе. «Стеларк» – это фанат Джона Ширли. Стеларк – это австралийский художник-перформансист, у которого есть искусственная третья рука, и который иногда стреляет лазерами из глаз, и при этом он любит подвешиваться нагишом в воздухе, пронзив свою плоть мясными крюками.

Вот к чему всё это можно свести: я профессиональный писатель-фантаст, которого, так уж вышло, стали называть «киберпанком». Тогда как Джон Ширли – это уникальное аутентичное воплощение оного мировоззрения.

– Взято из предисловия от Брюса Стерлинга в книге Джона Ширли «Взорвавшееся сердце»

Пролог

Жила-была птичка из титана и стекла. Крылья у неё были механические, внутренности электронные, вместо головы – камера слежения. Птичка была очертаниями и размером с дрозда, а крыльями махала стремительно, точно колибри. Птичка летела над разгромленным, обезлюдевшим городом. Город назывался Амстердам.

Зимой 2039 года Амстердам заняли войска НАТО, сумевшие на этом участке отбросить армии Великой России – беспощадные наступательные отряды неокоммунистического диктатора Козицкого.

Климатические сдвиги, вызванные глобальным потеплением, существенно подорвали русское сельское хозяйство, нанеся непоправимый ущерб не только обычным культурам, но даже фуражным. Еда стала труднодоступна. Русские оказались на грани голода, а некоторые пересекли эту грань. Тогда к власти пришёл Козицкий. И приступил к решению продовольственной проблемы за счёт стран Восточной Европы.

Пока что Третья мировая война не переросла в ядерную.

У птички на брюшке имелись серийные номера. Птичка представляла собой разведывательное устройство, сертифицированное регуляторным агентством разведки ООН. Любой, кому пришло бы в голову вбить эти цифры в компьютер и запросить РАР, введя соответствующие клиринговые коды, мог узнать, что птичкой распоряжается флотская разведка Британии в составе ВМФ НАТО.

Птичка со встроенным источником питания вылетела с британского авианосца, находившегося милях в двадцати от искорёженного побережья Голландии, а санкцию на её полёт дал офицер гражданской миротворческой службы. Сотрудник ГМС сидел в высотном здании посреди одного из относительно сухих кварталов полузатопленного Амстердама. Опустевшее здание голландские коммандос НАТО выбрали себе временной ставкой.

Офицер же ГМС был американцем, из Баффало в штате Нью-Йорк. Звали его Йейтс. У капитана Йейтса на столе стояло переговорное устройство, по которому он общался со штаб-квартирой международной корпорации «Второй Альянс», предоставлявшей охранные услуги в мировом масштабе, сокращённо – ВА. В сообщении говорилось, что линии снабжения ВА подвергаются постоянным атакам со стороны бандформирований, именующих себя Новым Сопротивлением, вопреки тому, что вмешательство ВА авторизовано Гаагой (там заседали уцелевшие депутаты Генеральных штатов, которых натовцам удалось разыскать), а также Совбезом ООН, и целью имеет наведение порядка в Амстердаме и окрестностях. Второму Альянсу, продолжил коммуникатор, хотелось бы видеть город очищенным от мятежников, мародёров и прочих нарушителей общественного спокойствия. Для этого (тут голос коммуникатора сделался брезглив) ВА необходимо было проникнуть в Амстердам, но закрепиться там представляется невозможным до тех пор, пока линии снабжения не функционируют должным образом.

– Едва ли необходимо подчёркивать, – сказал коммуникатор, – что, хотя МКВА является гражданским охранным подразделением, у неё налажено тесное сотрудничество с военными силами НАТО, и сотрудничество это, буде дозволено так выразиться, подобно обоюдоострому клинку.

Йейтс нахмурился. Сотрудничество, подобное клинку?

– Террористы, именующие себя Новым Сопротивлением, – взвизгнул коммуникатор, – представляют опасность как для сил ВА, так и для сил НАТО, поскольку, воруя технические ресурсы НАТО и проводя политику дезинформации, направленную на саботаж мер установления общественного спокойствия, пытаются навязать населению иррациональную точку зрения, согласно которой между НАТО и русскими не существует разницы, и обе эти силы суть агрессоры!

Йейтс пожал плечами и переслал растекстовку коммюнике ближайшему кораблю НАТО, оснащённому шпионским оборудованием: Леди Ди.

И тогда вылетела птичка.

Но летать совершенно свободно ей не позволялось. Летела она по расширяющейся спирали, пересекая гражданские зоны, выглядывая и прослушивая, регистрируя точки, в которых собралось от четырёх гражданских. В Амстердаме осталось не так-то много народу, поэтому задание это отняло у птички меньше времени, чем можно было предположить. Найдя группу из четырёх и более гражданских (такое случалось редко), птичка садилась на внешнюю стену здания, в котором имело место несанкционированное сборище, и откладывала яичко. Яичко имело полусферическую форму и состояло из нанопены, которая тут же просачивалась через щели между кирпичей, в бетоне, между стёкол и пласталевых листов, наводняя здание микроминиатюрными сенсорами. Сенсоры улавливали сердцебиение людей и, если достаточное число сердец билось рядом, посылали сигнал. Режим военного положения воспрещал собираться группами более трёх человек, за исключением особо выделенных зон, каковые зоны патрулировались ещё строже.

Командующий нидерландским подразделением ввёл вышеозначенное «правило четырёх» после того, как его коммандос столкнулись с неожиданно значительными проблемами, на казённом языке именуемыми «сговоры с целью осуществления террористической деятельности малым числом участников».

Отрядив птичку выслеживать нелегальные сборища, Йейтс послал в штаб-квартиру ВА ещё одно коммюнике, в котором сообщил о проделанных действиях. Сообщил чистую правду.

Получив коммюнике, в штаб-квартире связались с нужными людьми в службе трансконтинентальной рекогносцировки ВВС США. Симпатикам ВА из числа сотрудников СТКР передали гистограмму сигналов, испущенных яичными сенсорами, и настоятельно рекомендовали, во имя «духа сотрудничества», приложить всемерные усилия для «триангуляционного определения местопребывания террористов», с тем чтобы «избавить ВА от причиняемых ими досадных неудобств».

Так птичка летала от одного здания к другому, прочёсывая милю за милей, и время от времени откладывала яйца. Снеся третье яичко, дроноптица миновала высотное здание, где заметила птицу живую – ворона, неустанно сновавшего вокруг высотки. Ворон так напугался, столкнувшись с неопознанным летающим объектом, что не замедлил ретироваться под прикрытие крыши. Пронёсся по верхнему этажу, сел на перильца ограждения, огляделся и с облегчением увидел, что странная соплеменница с металлическими крыльями и стеклянной головой улетела прочь.

Но в дальнем конце террасы оказалось что-то ещё.

Кто-то ещё.

Часть первая
ДЫМОК

• 01 •

– Город мёртв.

Он сказал это громко, обращаясь к ворону. То был крупный чёрный ворон, севший на бетонные перильца, почти полностью уцелевшие на всём протяжении разгромленной террасы. Тридцатью этажами ниже простиралась затопленная улица, и в сумерках вода казалась индиговой.

Ворон нахохлил голову и посмотрел на говорившего. Дымок продолжал:

– Город мёртв, а я жив. Я – кто-то. Я всё ещё – кто-то. Я здесь, но мне от этого не легче.

Он обращался и к ворону, и к холодному влажному ветру, пахнувшему кислотой, точно протекающий свинцовый аккумулятор. Некогда по террасе пробежал мародёр, оставив отпечатки грязных подошв, и теперь морось понемногу размывала их края.

– Я всё ещё Дымок. Смок[1]1
  Smoke по-английски это и значит.


[Закрыть]. Джек Брендан Смок, Брендан Джек Смок, Брендан Джек Дымок, Дымок Джек Брендан... Какая разница? Зови меня в любом порядке. Думаю, слова теперь совсем ощелочились и размылись. Так-то, ворон. Будто...

Он помолчал, не соображая, говорит ли вслух или думает, и попытался понять, что из этого верно. Потом пожал плечами и заговорил снова:

– Будто у тебя котелок воды, и больше ничего. Тихой неподвижной воды. И вот ты роняешь туда, скажем, чернильную каплю. Чернила распространяются, постепенно разбавляясь, и через несколько дней их уже нельзя заметить. Но на самом-то деле это не так. Чернила всё ещё там. Дымок всё ещё здесь. Я бы мог убраться из Амстердама, ворон. Там, где людей ещё достаточно, я развеюсь. Я затеряюсь в толпе. Стоило бы направиться в Париж. В Париже людей ещё много.

Ворон сместился на своём насесте, передвинулся ближе, царапнул коготками по перильцам.

Дымку подумалось, что ворон, может, и не настоящий, а просто кибернетическая подделка, но ему уже было всё равно.

Дымок положил руки на парапет, почувствовал, как холодит ладони бетон. Поглядел на них. Они казались чем-то отделённым от Дымка: серые, сморщенные, с когтеобразными пальцами и жёлтыми, давно не стриженными ногтями. Он и сам так выглядел: тощий, исхудавший, долговязый, как огромный коготь, чёрный от грязи, укутанный в разношёрстные одёжки, штаны и накидки, найденные по свалкам, однородно порванные и заляпанные жижей. Он походил на ворона. Ворона в линьке.

У него были длинные, слегка матовые чёрные волосы и борода, орлиный нос, почти клюв, и темноватые, но светлее, чем у птицы, глаза. Он негромко фыркнул, подумав, что ворон мог принять его за сородича.

– Лучше б я уродился вороном, – сказал Дымок вслух. Он отвёл взгляд от ладоней и посмотрел на город мёртвых.

Этот район Амстердама почти не пострадал, словно бы мумифицировался, и такая сохранность только подчёркивала полное отсутствие людей. Словно бы кто-то невидимый щёлкнул тумблером, и все люди пропали, как отключённая голограмма: клик, зззимпп! и их нет.

Дымок попытался вообразить себе Амстердам таким, каким был город всего лишь пять лет назад. По улицам тогда носились машины и автобусы, в основном на электродвигателях и автопилотах, трафик пульсировал на мостах города Тысячи и одного Моста, по Амстелю скользили и на его воде колыхались баржи, а каналы, обсаженные густой зеленью, напоминали толстые зелёные свечи. Город имел кольцевую планировку улиц и каналов; по большей части она сохранилась, да и краснокирпичные здания с островерхими крышами выглядели почти так, как в момент постройки, в семнадцатом веке. Небоскрёбов в городе было немного, да и те возводились в нескольких специально отведённых районах: в одном таком небоскрёбе нынче сидели Дымок и ворон. Прошло пять минут, но ничего не поменялось, только сумерки стали гуще, словно в воду подпустили чернил. Возврата назад не было. Оставалась дорога только вперёд, секунда за секундой. Прошлое и будущее разлетались всё дальше.

Кислый ветер с болезненными стонами врывался в бетонные коридоры. Мягко шумел затопивший улицы поток. Такой звук слышен в морской раковине, если её приложить к уху.

Затянутое облаками небо казалось низким серым потолком, по которому что-то накорябали толстыми кусками угля, и верхние этажи небоскрёба скрывались в тумане, как если бы здание теряло вещественность и отрывалось от реальности, становясь у шпиля полностью иллюзорным.

Дымок перегнулся через парапет и посмотрел вниз. Затопившее улицу течение бурлило, волновалось, подбрасывало жёлтый каучуковый плот Дымка, пришвартованный на уровне второго этажа. Вода подступала. Вероятно, вскоре Зёйдер-Зее вернёт Голландию себе.

– Конечно, можно сказать, что технически город ещё жив, – заявил Дымок ворону – наверное, громко, ведь птица встопорщила крылья. – Потому что в нём ещё остаются люди. На верхних этажах высоток, укрываются там и сям. Может, несколько сотен, может, и несколько тысяч. Тут осталась жизнь. Как микробы, которые кишат в трупе, когда его хозяина уже нет. Волосы ещё растут, а череп уже пуст. ВА скоро явится: в трупе заведутся черви. Следовательно, можно сказать, что черви живы.

Ворона, казалось, заинтересовало его заявление.

– И всё же Амстердам мёртв. Нью-Йорк жив, Токио и Каир живы, очень даже себе живы. А этот город...

Ворон каркнул скорее укоризненно.

– Что не так? – спросил Дымок. – Тебе не нравится, что я говорю сам с собой? Потому что, когда говоришь с птицей или просто с чем-то неспособным ответить, это всё равно, как если бы говорил сам с собой? Так? Я помню, как мне было двадцать пять, и я жалел людей, которые говорили сами с собой, блуждая по улицам. Я считал их безумцами. Или старпёрами. А теперь я такой же... впрочем, я помню главное: не сказать ничего, что могло бы их вывести на Стейнфельда. Значит, не совсем я ещё спятил. Гм! Я только что произнёс его имя. Похоже, я схожу с ума. А мне ещё только тридцать пять! Я выгляжу старше, ворон, я знаю, но я не старпёр. По крайней мере, мне так кажется. Я думаю, что мне тридцать пять. Ну, может, немного больше.

Ворон ещё раз каркнул. Дымку почудилось – сочувственно.

– Я непроизвольно заговариваю сам с собой, – продолжал Дымок. – Я думаю, что когда-нибудь напишу научную статью об этом феномене. Я пытаюсь остановиться, во имя человеческого достоинства, но вот беда: человеческое достоинство... – он ткнул рукой в сторону затопленных улиц, – утонуло там, вместе с домом Рембрандта. Вода затапливает дома, и трупы плывут поверху...

Он заметил какое-то пятно цвета. Но нет: всего лишь красноватый отблеск заката в одном из уцелевших окон на юго-восточной стороне. Окна, выходящие на юг, вообще часто оставались целы, потому что тактические боеголовки обычно метили в северо-восточную часть города. Красный отблеск напомнил ему, что надо проверить радиационный фон. Он порылся в карманах одёжек, задрал последовательно четыре драных свитера, пока не добрался до радиометрического индикатора. Индикатор был похож на бейджик, приколотый булавкой к пятому свитеру, пропотевшему и вонючему. Бейджик покраснел, но только с уголка. Всё в порядке.

– Всё в порядке, – обрадовал Дымок ворона. – Фортевен говорит, лучше бы они уронили на Амстердам что-то покрупнее, первого класса, а не изводили нас медленной позиционной войной. А ещё грозились, что к нам за пару минут боеголовка третьего класса долетает. Ты в это веришь? Ты хочешь, чтобы это случилось? А хлеба хочешь? Думаю, его можно есть. Щас, у меня тут рад есть... мне Стейнфельд целую упаковку радов дал... блин, куда я заныкал эту хрень... щас... Ага, вот и она. – Он отыскал в пластиковой сумке чёрствую буханку, осторожно размотал пакетик, чертыхнулся, уронив несколько крошек. Послюнявив чёрный от грязи палец, он подцепил крошки с пола и опустил в рот.

Посмотрел на ворона. Ворон сидел и немигающими глазками глядел на него. Его когти скребли по бетону.

Он отломил уголок буханки и протянул его ворону. Спокойная реакция ворона удивила Дымка. Птица подошла и спокойно приняла у него хлеб.

Так мог бы человек взять протянутую жвачку. Было похоже, что ворон сто раз это делал.

Дымок восхищённо глядел, как ворон кладёт отщипнутый мякишевый кусочек на перильца, прикрывает когтем от ветра и методично принимается клевать, снуя головой из стороны в сторону, пока не остались только считанные крошки, доставшиеся ветру.

– Надо бы мне завербовать кого-то, – доверительно сообщил Дымок ворону. – Стейнфельд говорит, тут наши есть. В одном из небоскрёбов. Не сказал, в каком. Наверное, не в этом.

Он некоторое время любовался игрой закатного света над городом. К северу от здания высился ещё один небоскрёб. Вид у высотки был столь же безжизненный. Он почувствовал, как пальца руки что-то коснулось. Бомбовый паук! Он тут же отдёрнул руку и развернулся... Ворон уселся на палец, не испугавшись резкого движения. Устроился поудобнее и внимательно посмотрел на Дымка.

Он мгновение смотрел на неё в ответ. Потом рассмеялся.

– Ты ручной! Ты кому-то принадлежал!

Ворон шевельнул крыльями, как человек пожимает плечами. Дескать, что было, то сплыло.

Экспериментируя, Дымок перенёс руку на правое плечо. Ворон переместился на этот новый насест, устроился там, как в гнезде.

Дымок внезапно ощутил, что вокруг что-то изменилось.

Всё вокруг ненамного, а изменилось.