Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

– У меня нет сведений на этот счёт, сэр, – отвечал администратор, бросая взгляд на часы.

Клэр огляделась. В этот миг, когда за ними пришли, всё изменилось. Как мало мы замечаем в обычных обстоятельствах, подумала она.

Сама комната словно бы расслабилась, сбросив напряжение. Стены как будто помягчели и пошли мелкими впадинами, что придало помещению сходство с тюремной камерой, обитой звукоизолирующим материалом. Клэр различала каждую деталь облика пары эсбэшников на пороге. Видела каждое волоконце бронированных скафандров, каждую кнопку на поясах, каждый карман, каждую застёжку, каждую складку. Замечала игру света на забрале бойца слева. Слышала тонкий скрип и шелест синтетики, когда он слегка менял позу. Слышала даже его дыхание – очень слабое, но различимое через шлемовый усилитель, пускай и на нижнем пределе громкости.

Она вслушивалась, не даст ли о себе знать кто-нибудь ещё. Молт.

Молт спит в соседней комнате. Он засыпал каждый раз, когда они покидали его, хотя ему для этого приходилось принимать транквилизаторы. Администратор и словом не обмолвился о нём, а в спальню заглядывать не стал. Возможно, они не в курсе, что Молт там.

Она задумалась, как бы заморочить им голову, чтобы поверили, будто Молт где-то за баррикадами коридора D, с остальными радикалами, техниками и перебежчиками-прогрессистами из админской секции, вроде Джуди, Энджи, Белль и Криса, которые всегда симпатизировали техлюду. Она покосилась на выпиравшую дубинку парализатора левого бойца. Правую руку он держал на кушаке, но не слишком угрожающим жестом. Чуть позади парализатора у него висел пистолет в кобуре.

Клэр прислушалась.

Молт иногда стонет во сне.

Профессор Римплер допил коктейль и со вздохом поставил его на столик. Клак.

Встал, обратился к дочке:

– Ну что, пойдём, Клэр?

Эсбэшник-администратор примирительно улыбнулся.

Тут открылась дверь спальни. Администратор взглянул туда, и улыбку стёрло с его лица. Боец схватился за дубинку.

Что-то едва слышно зашипело.

В центре груди бойца возникла дырка диаметром примерно в сантиметр. Через микрофон шлема вырвался булькающий вопль – казалось, состоящий из одной-единственной бессмысленной гласной.

Администратор кинулся на пол.

С громким умпффф скафандр второго эсбэшника лопнул, как воздушный шарик, увеличившись перед тем, на краткий миг, в объёме вчетверо. Из дыры брызнула кровь и вознеслась над полом изящной арочной струёй. Боец нелепо взмахнул руками и грянулся на пол. Упал он с хлюпающим звуком, и кровь снова ударила из единственной маленькой дырки. Скафандр начал опадать. Медленно.

Молт перешагнул порог спальни и нацелил своё оружие на администратора, валявшегося на полу. Тот приподнялся, и лицо его наконец отразило искренние эмоции: неприкрытый дикий ужас.

– Не на... – начала Клэр.

Но оружие в руках Молта, формой напоминавшее небольшой насос для подкачки велосипедных шин, какими Клэр пользовалась в детстве, зашипело снова, и в спине администратора тоже появилась дыра – в тот самый миг, как тот поднялся с пола и начал поворачиваться, чтобы кинуться бежать. Костюм администратора раздулся, из-под воротничка ударила кровь. Несчастный пытался кричать, но получалось у него лишь кашляющее бульканье. Кровь забила ключом.

Какая она красная, подумала девушка. Как её много, и какая она красная. Она отвернулась. Боец спазматически дёргался, царапал ногтями пол и издавал хлюпающие звуки.

Потом всё стихло.

На тяжёлом лице Молта ничего не отразилось. Глаза оставались безжизненными. Он заговорил, шепелявя:

– Ваботает, как ты шкажал, Вимплев. Пвямо шквожь шкафандж.

Римплер кивнул, скосил голову набок.

– Насколько я знаю, это единственное в Колонии оружие такого типа. А может, и нет. Прегер реквизировал разрывные пули. Не обязательно стрелять ими из...

– Да как вы можете! – взорвалась Клэр. – Будто охотники над мёртвым оленем! – У неё свело желудок. Она перешла на крик, опасаясь, что иначе выблюет.

– Мы приспосабливаемся к ситуации, – сказал Римплер и полез смешать себе ещё один коктейль.

Клэр пронзила жаркая волна. Она ударила его по руке. Бокал упал на столешницу и разбился. Римплер молча уставился на осколки.

– Папа, надо бежать! Сейчас же!

– О нет. Вы с Молтом бегите. Я скажу, что сюда ворвались мятежники.

– Они тебе не поверят. Они арестуют тебя. Они обойдутся без экстракторов, пап. Они станут тебя пытать.

Он вздохнул.

– Да, стоит полагать, что в покое меня не оставят.

Молт затаскивал трупы в спальню.

– У них в скафах передатчики, – сказал он, произнося слова тщательней прежнего. – Ешли вырубятся из сети, будет шигнал тревоги, и они кого-то пошлют ражобраться, што тут за херня.

Клэр перевела взгляд с продырявленных скафандров и хлюпающих трупов на отца.

– Тогда убираемся отсюда поскорее, ёб твою мать!

Ей этого хотелось больше всего остального.

И, пока они спускались вниз по коридору – отец в своих идиотских штанах, сандалиях и пижаме, Молт в грязной робе техника, а Клэр в админском прыжкостюме, – девушка сообразила, что ей хочется не просто убраться из этой секции Колонии.

Она хотела вырваться наружу и спуститься вниз.

На Землю.

• 16 •

Кодовая система работала так. Сперва Свенсон послал электронное письмо от администрации МКВА сотруднику Worldtalk Пэрчейзу. Это было несекретное сообщение касательно некоторых деталей перехода Worldtalk в собственность корпорации «Второй Альянс». Сообщение состояло из групп сигналов, и каждая группа кодировала группу символов. Интервал между трупами должен был оставаться постоянным. Однако некоторые группы символов прибывали микросекундой позже, чем должны были; задержка в половину микросекунды соответствовала определённому слову, задержка в десятую долю микросекунды – определённому символу, одиннадцатую долю – другому символу, и так далее. Пэрчейз располагал криптопрограммами, которые фиксировали такие задержки. Сначала он принял невинного вида сообщение, затем, включив шифрование комм-линии, приказал консоли сопоставить задержки с кодовыми символами и словами. Распечатал секретное сообщение. Оно было отправлено Вторым Кругом ВА инициату ВА Пэрчейзу и гласило:

Джозеф Бонхэм, политический связной-инициат, прибывает на русском корабле, курсирующем на условиях договора между Колонией и Л-2[44]44
  Имеется в виду вторая точка Лагранжа системы Земля-Луна.


[Закрыть], перейдёт на борт челнока ВА 10 февраля в 8 часов утра по времени Нью-Йорка. Корабль будет в порту Нью-Бруклина в 11 часов утра по времени Нью-Йорка. Принять усиленные меры безопасности. Переместить Бонхэма в учреждение предварительного заключения №3 для экстракции и имплантации.

Внутри второго сообщения было скрыто третье. После расшифровки второго сообщения консоль отправила его на принтер. В принтере таилось ещё одно шифровальное устройство, о котором знали только в НС. «Жучок» прослушал иной, отличный от первого, набор последовательных задержек в передаче сигнальных групп, подобный упорядоченному компьютерному заиканию, и преобразовал его в третье сообщение, которое принтер выплюнул следом за вторым.

В сообщении от Свенсона, оперативника Второго Круга ВА, Пэрчейзу, оперативнику Второго Круга ВА, содержалось сообщение от Стиски/Свенсона, агента Нового Сопротивления, Пэрчейзу, агенту Нового Сопротивления.

Сообщение гласило:

Они готовят меня к выступлению перед сенатом с протестом против реформы антинасильственных законов. Они попросили меня остаться в Клауди-Пик. Я долго не выдержу. Психологическая нагрузка слишком велика. Дай приказ или вытащи меня. Они ищут специалистов по экстракции памяти. Они также намерены снабдить министерство обороны новыми технологиями по снижению шумности подводных лодок; взамен федералы должны прикрыть ВА задницы в нескольких проектах. Скажи, что мне делать, позволь мне выполнить приказ и вытащи меня, повторяю, вытащи меня. У них скоро Служба.

Пэрчейз дважды пробежал глазами лист с распечаткой. Внешне он в этот миг походил на бизнесмена, озабоченного неожиданно свалившимися дополнительными проектами. Внутри у него рушились мосты, падали потолки, щёлкали ветровые оттяжки.

Он с отсутствующим видом глянул через порог кабинета, словно бы давая глазам отдохнуть. На самом деле он проверял, нет ли кого поблизости.

Никого не было.

Он встал из-за стола и закрыл дверь. Он скормил сообщение высокоуровневому шифропередатчику и маршрутизировал Стейнфельду через кодовый модем, который вытащил из тайника в шкафу и подключил к консоли. Если точнее, он направил сообщение Йозефу Бен-Симону, связнику НС в израильском посольстве. Бен-Симон должен был перенаправить сообщение своим хозяевам из Моссада, а те, если сумеют пробиться через глушилки, отправят его Стейнфельду по спутниковому каналу.

Было и ещё одно если: если Стейнфельд у Моссада всё ещё на хорошем счету. Израильтяне уже поколение наслаждались покоем: после Арабской весны и Каирского договора 2013 года. Тогда Иордания, Кувейт, Египет, Ливан, Саудовская Аравия, Иран, Палестинское государство и Израиль подписали соглашение об отзыве взаимных претензий между этими странами и Израилем. Израиль признал Палестинскую автономию независимым государством и вскоре прекратил строительство новых поселений на Западном берегу. (Строго говоря, Иран присоединился к договору, когда режим аятолл был свергнут реформистами.) Израильтяне хранили нейтралитет в русско-американском конфликте и даже после того, как война перекинулась на Ближний Восток, а русские попытались захватить нефтяные поля, разрабатываемые совместно странами Запада и арабским сообществом. Пока что русские не трогали Израиль: границы еврейского государства были надёжно защищены. Кнессет предпочитал драчливости умеренность, а Стейнфельда иные израильские политики считали чокнутым разжигателем войны, которому нацисты под кроватью мерещатся.

Тем не менее Пэрчейз отправил сообщение. После этого он отсоединил особый внешний модем и спрятал его в коробку с картонками и упаковочной пеной, а ту поставил обратно в шкаф, чтобы устройство казалось обычной запаской на случай, если основная сеть ляжет.

Он сел за стол и отпил холодного кофе из пластикового стаканчика. В стаканчике была трещина толщиной с волос, и сквозь неё бисеринки кофе капали ему в ладонь. Он уставился на них и погрузился в размышления. Когда получим ответ от Стейнфельда, может оказаться уже поздно.

Он вздохнул. Это он затеял весь проект с участием Стиски. Стиски был предметом его особой гордости. Уитчер говорил:

– Парень слишком хорош, чтобы это оказалось правдой.

Так и вышло. Стейнфельд присутствовал на последней встрече со Стиски/Свенсоном, перед тем, как того внедрили во Второй Круг ВА. Это было ошибкой.

Стиски слишком много знал. И слишком многих.

А теперь у них появился экстрактор. Они всех подвергнут этой процедуре, в рутинном порядке. Если в центры памяти Стиски/Свенсона пошлют нужные запросы, им станет известно о Пэрчейзе. И о том, где находится Стейнфельд.

Свенсона создал ты, сказал он себе. Ты за него в ответе.

Он развернулся к консоли и приказал компьютеру связаться с имением Клауди-Пик.

Рикенгарп вслушивался, пытаясь понять. На совещании говорили кто по-французски, кто по-английски, кто по-голландски. Он сначала удивлялся, что совещание на французской территории ведётся в основном по-английски, но Дженкинс указал ему, что по крайней мере половина оперативников парижского НС – «оперативниками» считались те, кто в любой момент мог взяться за оружие, – англоговорящая, и не было смысла всё для них переводить. Потом этот лягушатник (алжирский иммигрант, точнее говоря) пожаловался, что Стейнфельд рекрутирует неправильных сотрудников, и его бы стоило заменить французом.

Затем явился Стейнфельд, сел в оставленное пустым кресло во главе стола, и французик как в рот воды набрал.

Заткнулись все. Как дети, расшалившиеся на переменке, при виде учителя.

Совещание и проходило-то в школе: в учительском кабинете какой-то старой école, где вместо стен были пластиковые потрескавшиеся панели, а от буржуйки тянуло слабым теплом. Иногда, как сейчас, давали электричество, и тогда в помещении звучно гудели старые флуоресцентные лампы. Окон в комнате, наполовину ужатой против исходной площади, не было. Вместо окон соорудили фальшстену для маскировки от камерадронов. Двое часовых стояли у дверей по обе стороны стола. У каждого на плече был старый «узи». Оперативники, сидевшие за столом, тоже были вооружены, но старались не показывать этого. В НС полагали глупостью бряцать оружием, особенно в преддверии заварушки. Но всё же пушки их лежали здесь, в футлярах, аккуратно сложенные под вешалкой и заряженные.

За длинным металлическим столом, выкрашенным серой краской, на шатких пластиковых табуретках сидели четырнадцать человек, мучаясь от недосыпа и мечтая о кофе. Четыре женщины, десять мужчин.

Так вот оно, парижское Сопротивление. Жалкое зрелище, если честно. Не это ли делает их героями?

Где-то в его сознании зазвенели первые строчки будущей песни.

Дымок сидел по правую руку от Стейнфельда, Юкё – по левую. Остроглаз – рядом с Рикенгарпом, Дженкинс – чуть поодаль. Оба молчали и выглядели уставшими. Юкё и Уиллоу сидели напротив Рикенгарпа.

Присутствовала и Кармен: сидела в углу рядом с врачом. Она на этом настояла. Рикенгарп бросал на неё косые взгляды. Лицо её было серым, но в позе не чувствовалось изнеможённого надлома. Рикенгарпу подумалось, что она изменила внешность. Потом он понял, что дело тут не в этом.

Лицо Кармен изменили складки усталости, а облик – армейская куртка цвета хаки. Кармен собралась на войну и хотела, чтобы все это понимали.

Они с Рикенгарпом и словечком не перекинулись с тех пор, как девушка пришла в себя. Конечно, он пытался извиниться. (Ну и как тут извинишься перед девчонкой, которую ты изрешетил?) Она сделала вид, что не слышит. Никакой холодности или надменности. Она просто не подавала виду, что замечает его существование.

Она меня стыдится, подумал Рикенгарп.

Где-то в Италии – где-то внутри себя – он оставил мысль при первой же возможности вернуться в Штаты или на ВольЗону. Он поначалу лишь играл в партизана, воображая остальных членами своей группы. Настоящей потребности присоединяться к ним он, пожалуй, не чувствовал. Не после той поездки на лодке.

И потом случилась эта история с пушкой. Пистолет показался ему музыкальным инструментом. А потом...

Он зажмурился, но картинка не отступала. Кармен заваливается на спину, кусочки металла дырявят её грудь...

Теперь всё изменилось. Он захотел присоединиться к НС. Будто его разбудили оплеухой. Сидя с закрытыми глазами, он думал: Пока я в неё не выстрелил, я будто спал. Я грезил наяву, играл сам с собой в идиотские эгоистичные игры.

Мир снаружи казался ему нереальным, если не считать реакции слушателей или женщин. А теперь ему будто оплеуху закатили...

– А это что за чувак? – раздался голос Стейнфельда. – Он что, спит?

И Рикенгарп вдруг понял, что Стейнфельд о нём говорит.

Рикенгарп открыл глаза и посмотрел через стол. Все, кроме Кармен, глядели на него.

– Я не сплю, – сказал Рикенгарп.

– Это больше не школа. Не в обычном смысле слова. Так что группы продлённого дня тебе тут не видать.

Стейнфельд говорил язвительным тоном. Кто-то хихикнул. Рикенгарп понял, что это шутка.

Стейнфельд, однако, не смеялся. Он ждал.

– Я Ричард Рикенгарп, – сказал Рикенгарп. Слова застревали у него во рту.

– А я спонсор его гастролей, – сказал Остроглаз.

Кармен раздражённо глянула на Остроглаза, и Рикенгарп принудил себя улыбнуться.

– И я, – добавил Дженкинс. – Я, э-э, тоже его спонсор.

Стейнфельд потянул себя за бороду. Резким движением, точно проверяя, не накладная ли она.

– Но разве не этот молодой человек?.. – Он перевёл взгляд на Кармен.

О Боже, подумал Рикенгарп, но прокашлялся (Господи, не позволь мне сорваться на лепет...) и сказал:

– Я в неё стрелял. Я виноват. Я не должен был требовать у неё пистолет, раз не знал, как им пользоваться...

– Я отнюдь не уверен, что ты в этом виноват, – перебил Стейнфельд. Лишь Рикенгарп удивился этой реплике.

Кармен смотрела на сложенные перед собой на столе руки. Она кивнула.

– Это моя ошибка. Нельзя было ему давать оружие. Я же знала, что он не умеет им пользоваться. И ситуация не была чрезвычайной.

Стейнфельд кивнул.

– Но если он собирается стать оперативником...

Он передёрнул плечами.

– У нас было десять дней в катакомбах, чтобы потренироваться, – заявил Остроглаз. – Рикенгарп пахал, как проклятый. Он не повторит своей ошибки.

Катакомбы. Рикенгарп словно услышал эхо выстрелов, раскатами отдающееся от закруглённых каменных стен. Влажный минеральный запах, слабые нотки сточной вони и затем – пороха. Холодный серый камень подземного тира, изувеченные жалкие деревянные манекены. Холод стали в потной руке сменяется теплом от контролируемых внутренних взрывов. Чётками сухо щёлкают по полу гильзы. Видение гитары на месте пистолета заставляет подавить...

– Он быстро учится. Он научился разбирать и собирать оружие. Он точен. Он осторожен. Мы с ним рука об руку; Дженкинс обучает его работе с полевой рацией. Он старается.

... подступающий к горлу истерический смех.

– Мистер Рикенгарп, э-э... артист, не так ли? – спросил Стейнфельд. – Мы тут не спектакли разыгрываем.

– Я знаю, – начал Рикенгарп, – и...

– Ты пытаешься искупить вину за случайный выстрел в Кармен, тяжко работая, чтобы стать одним из нас?

Рикенгарп чувствовал, что Стейнфельду эта мотивировка покажется неубедительной. Но он понимал, что ложь Стейнфельд распознает.

– Отчасти. Однако... – Он поискал нужные слова, не нашёл, но попытался объяснить, как смог: – Тут не только это. Всё меняется, когда ты... это как будто... ну, как в том рассказе По. Там человека привязали к столу, а вокруг него крысы. А в моей версии это как будто его привязали, и он уснул, и приходит кто-то ему помочь, перерезать путы, спасти от крыс, и тогда крыса кусает спящего, и он... э-э, гм, когда он просыпается от боли, он дёргается и случайно бьёт того, кто пришёл ему на помощь, и когда понимает, что натворил, то принимается истреблять крыс, но это ещё и потому, что он понял то, чего никогда не понимал прежде. Что крысы повсюду вокруг...

– Бога ради, перестань ты мямлить! – раздельно проговорила Кармен, глядя прямо на него. Глаза её могли бы проделать в нём пару круглых пулевых отверстий.

Но Стейнфельд неожиданно затрясся. Он молча дрожал всем телом, согнувшись пополам. После мгновения конфуза Рикенгарп догадался, что тот смеётся.

– Ннуу... – Стейнфельд пытался овладеть собой, но смех не давал. Минуту он с присвистом, хрипло сопел, потом прыснул в бороду, тряхнул головой, с усилием обуздал хохот и выпрямился. Лицо его раскраснелось. – Ну, я тебе скажу, это весьма, гм, цветастое объяснение, друг мой. И я превосходно понял, что ты имел в виду – это и пугает больше всего!

Кое-кто тоже смеялся, в основном англоговорящие. Франкофоны недоуменно озирались.

Даже уголок рта Кармен на миг зацепила усмешка.

Рикенгарп вообразил её такой, какой впервые увидел в клубе. С обнажёнными грудями и пикообразной причёской. Он хотел её. И понимал это. И осознавал, что никогда не осмелится к ней подкатить. Он допустил маленькую faux pas[45]45
  Зд.: непростительную вольность (франц.).


[Закрыть]. Он в неё выстрелил.

Стейнфельд поднял руку, и смешки прекратились.

Рикенгарпа обуяло странное смешанное чувство унижения и облегчения.

– Желает ли высказаться ещё кто-то из спонсоров гастролей молодого песнопевца и стихотворца? – осведомился Стейнфельд.

– Угу, – сказал Юкё, – я за него ручаюсь.

– Да-а, – протянула Кармен со вздохом. – Какого хера? Ну тогда и я. В смысле, если Юкё за него ручается, то и я тоже.

Она пожала плечами.

Рикенгарп аж обмяк от облегчения.

– Спонсоры, – сказал Стейнфельд деловито, – будут обучать, натаскивать и прочими способами вводить молодого человека в курс дела. Надо убедиться, не дилетант ли он часом или, как бы это удачнее выразиться, тусовщик. Фактически... не знаю, отдаёт ли он себе отчёт... – Стейнфельд уставился на Рикенгарпа. – Если молодой человек намерен возвратиться в Штаты и раззвонить там медийщикам о своём героическом путешествии вместе с бойцами Сопротивления, написать об этом несколько песен и привлечь к нам внимание, нам придётся этому помешать, убив его.

Рикенгарп встретил взгляд Стейнфельда и сглотнул слюну. Тот не шутил. Стейнфельд продолжал буравить его глазами из-под приподнятых бровей.

– Итак?

– Я понимаю, – ответил Рикенгарп. – Я бы в любом случае этого не сделал. Я понимаю также, почему вы думаете, что я на это способен.

Лидер НС посмотрел на Рикенгарпа оценивающим взглядом ещё долгое мгновение, затем кивнул.

Вытащил носовой платок и утёр бровь.

– А здесь жарко. Так, сперва хорошие новости: я принёс немного кофе и пару полезных фиговин возвращаю на склад.

За столом довольно зашумели.

Стейнфельд сделал знак доктору, который исполнял обязанности переводчика с английского.

– Il fait chaud ici...[46]46
  А здесь жарко... (франц.).


[Закрыть] – начал Левассье.

– Клод, только самое важное, пожалуйста, – сказал Стейнфельд.

Доктор коротко кивнул и перевёл слова насчёт кофе. Одобрительные шепотки стали громче. Закончив перевод, он подождал, пока Стейнфельд продолжит:

– Но насчёт провизии...

Стейнфельд сообщил, что пайку урезают на треть, зато выдавать будут дважды в день. Кроме того, у них заканчивалось топливо для буржуйки. Приходилось экономить на всём.

Ещё он рассказал, что фронт противостояния НАТО и русских стабилизировался милях в сорока к северу от Парижа. Обе стороны по-прежнему воздерживались от применения тактического ядерного оружия, а это значило, что угрозы радиоактивного заражения пока нет.

Французское правоцентристское правительство перебралось в Орлеан, миль за полтораста к югу от Парижа. Контролировало оно, помимо самого Орлеана, разве что Гиень и Прованс.

Остальные территории либо были оккупированы русскими, либо попали под контроль местных марионеточных демагогов, которыми всецело вертели функционеры Второго Альянса. Во французской армии процветало дезертирство, провоцируемое жестокими децимациями. Французские войска в основном охраняли орлеанское правительство или занимались снабжением натовского фронта. Оставшиеся в Париже солдаты присоединились к полиции – то есть были поглощены Вторым Альянсом, ибо ВА курировал действия местной полиции. Радикальным французским националистам кинули косточку, назначив министром внутренних дел Ле Пена, который и взял на себя роль полицейского администратора.

Полицейские и бойцы МКВА проводили облавы на всех, кого разведка ВА причисляла к «неблагонадёжным или криминальным элементам», сиречь коммунистов, темнокожих иммигрантов (если тем удавалось подыскать преступления), евреев-левоцентристов и диссидентов всех сортов. Мародёров и обычных преступников ловили по остаточному принципу.

– Линия фронта во Франции пока пребудет в относительном спокойствии, – продолжал Стейнфельд, – если только русским вдруг не удастся нейтрализовать Звезду войны-2.

Звезда войны-2, американская орбитальная боевая, коммуникационная и наблюдательная система, представляла собой комплекс орбитальных боевых станций за «оградой» заякоренных спутников. Отставание русских в космических технологиях[47]47
  Учитывая существующие тенденции освоения космоса, перспектива крайне сомнительная. Роман написан до сворачивания американской программы шаттлов.


[Закрыть] пока что делало Звезду войны-2 неуязвимой.

– Источник в Пентагоне сообщает, – говорил Стейнфельд, – что русские намерены произвести серию запусков новых противоспутниковых боевых систем, нацеленных в особенности на Звезду войны-2. Если это им удастся, натовцам будет сложнее прикрывать тылы, а ещё в начале войны мы выяснили, что тылом своим они считают космос. Русские смогут десантировать войска с орбиты прямо в тыл НАТО... – Он сделал паузу для переводчика. Потом добавил: – В таком случае город этот снова станет полем битвы. Говоря точнее, он вскоре будет стёрт с лица земли. Если это произойдёт, бойцы ВА застрянут за линией войск НАТО. Мы последуем за ВА, куда бы те ни направились, и будем всячески подрывать их деятельность. Тем временем...

– C’est suffit![48]48
  Достаточно! (франц.).


[Закрыть] – воскликнул алжирец. – Мне вот что хотелось бы узнать: чего мы ждём? Мы ничего не делаем, только листовки печатаем... C’est merde! Почему мы не дерёмся с ними? Мы в них не стреляем, не взрываем, мы бережём оружие, как жадный ребёнок – игрушки! Понемножку, по чуть-чуть используем, то тут, то там. И больше ничего. Отчего же мы ждём? Э? Почему мы ждём, пока нас отстрапонят?

– Ответ очень прост, – отозвался Стейнфельд с холодной усмешкой. – Вы меня ждали. Ожидание закончилось. Я прибыл. И теперь мы переходим в наступление.

В коридоре D было не продохнуть от мусорной вони и давящего чувства постоянной угрозы. Белль сказала Клэр:

– Мы зовём это местечко Алфавитным Городом. Ну, знаешь, тот район в старом Нью-Йорке, где авеню именовались по буквам: A, B, C, D...[49]49
  Ист-Виллидж, крупный центр контркультуры и хард-рока.


[Закрыть]

Клэр сидела спиной к стене за баррикадой, вроде как на часах. Вместе с ней дежурили ещё четверо. Двое техников, взобравшись на приставные лестницы, заглядывали на ту сторону через проделанные в баррикаде бойницы. Внизу Энджи и Крис следили за пустым коридором, сидя в кабине грузовичка. Клэр знала, что Энджи втайне надеется кого-нибудь там увидеть. Какую-нибудь цель.

Клэр полагалось бы играть роль посредницы и девочки на побегушках для часовых. Большую часть времени она бегала туда-сюда, поднося кофе. Коридор был завален мусором, перемешанным и утрамбованным до полной неузнаваемости; из водомётных шлангов, которыми отгоняли толпу бойцы ВА до постройки баррикад, торчали скрученные трубками новостные листовки; когда Клэр совершала вылазки по коридору в поисках работающего туалета, под ногами хрустели и разламывались пустые пластиковые коробочки для еды. Вентсистема работала едва на четверть номинальной пропускной способности. Тут воняло, как после отрыжки огромного червя.

Клэр старалась дышать неглубоко, но вдыхаемый вонючий воздух смешивался с дымом от ржавых бочек с ГСМ, расставленных за баррикадой. Мятежные техники бравировали храбростью, грея руки над бочками и поплёвывая в пламя; плевки с шипением испарялись под смешки и добродушную ругань радикалов. Вентиляция частично вытягивала чёрный дым, но в основном он скапливался в коридоре, вился кольцами под потолком, усиливая возникшее у Клэр впечатление удушья.

– Прелестно, – проворчала Клэр, чуя во рту горькую желчь. Она приподнялась, выглянула в дыру между ящиков, натасканных повстанцами из разграбленного торгового центра ниже по коридору; двери магазинов валялись, сорванные с петель, из разорванных обгоревших занавесок там и сям торчали нелепо вскинутые и вывернутые головы витринных манекенов. В потолочном свете раскиданные по полу осколки стекла казались перенесёнными снаружи звёздами.

– Для полноты картины им остаётся разрисовать стены собственным дерьмом, – пробормотала девушка.

Чёрт подери, она же выросла в Колонии. Да, ей хотелось отсюда выбраться – она отдавала себе отчёт, что ей хотелось этого всегда. Но в каком-то смысле Колония была её частью. Многолетним домом. Аванпостом человеческого фронтира. Нельзя так обращаться со станцией.

Коридор D относился к главным на этом уровне. От пола до осветительной полосы по центру потолка было двадцать пять футов, а в ширину проход достигал пятидесяти. До возведения баррикад коридор D был постоянно запружён трафиком маленьких служебных электрических грузовиков или бусиков, велосипедов, трибайков или электромопедов. Сейчас в коридоре осталось только два грузовичка: они стояли нос к носу, встроенные в передовую баррикаду.

Дополнительной опорой баррикаде служил стыренный из плавилен на южном конце станции обломок астероида, который мятежники подтащили сюда тягачами и поставили на попа; от потолка скалу отделяло не более фута. Грузовички превратили в посты слежения. Вооружённые часовые открывали водительскую дверцу, залезали внутрь и, устроившись за рамой окна со стороны пассажира, вели наблюдение за коридором. Доступ в дальний его конец был перегорожен тыльной баррикадой в шестидесяти футах отсюда.

В торговом центре некогда располагался пост охраны, или Девятый полицейский участок, как величала его Белль. В первые же дни мятежа участок выгорел дотла и был заброшен, и так получилось, что запаниковавшие эсбэшники сбежали оттуда стремглав, позабыв уничтожить небольшой оружейный склад. В распоряжении мятежников оказалось четыре полуавтоматических газовых ружья калибра 30.06 с компьютеризованной системой целеселекции и ящик патронов к ним; кроме того, повстанцы нашли один пистолет калибра 0.22, а к нему тридцать разрывных пуль. Менее существенная добыча состояла из метательной установки для снарядов со слезоточивым газом и четырёх резинострелов.

– Большинство эсбэшников Колонии не любят огнестрела, потому что рикошетирующие пули могут повредить системам жизнеобеспечения станции, – говорил Бонхэм, сидя у костра на площадке, откуда открывался вид на открытое пространство. – Но стены очень прочные. Штурмовики слишком осторожничают. Мы – не обязаны. В большинстве мест ни пули, ни даже бомбы не причинят реального ущерба системам жизнеобеспечения. Станцию строили с запасом прочности на случай самых разных внутренних неполадок.

Вспомнив сейчас эти слова, Клэр задумалась, а не стоило ли их переубедить, что Колония-де более уязвима, чем им кажется. Впрочем, её, беженку из Админов, и так с трудом терпели. За Клэр и её отцом постоянно следили, и девушка чувствовала себя в безопасности только в присутствии Энджи.

Ну-ну, удачи, только и подумала тогда Клэр и не сказала ни слова.

Она застегнула воротник плаща и быстро сунула руки в карманы.

Холод, сочившийся снаружи в местах, где системы жизнеобеспечения были повреждены, сильно отличался от земной холодрыги. Он пробирал до костей, внушая ощущение абсолютной уязвимости, чреватой смертью. Окончательной и невозвратной гибелью.

Грёбаные штурмовики, подумала Клэр, садясь на ящик. Грёбаные штурмовики МКВА отключили центральное отопление. У них-то были локальные теплогенераторы на солнечных элементах, но их мощности не хватало. Эти устройства предназначались для аварийных ситуаций.

То тут, то там оживал приятный женский голос какой-то Админши и призывал (на техниглише) разобрать баррикады и вернуться к работе, чтобы Админы могли снова включить отопление и приступить к очистке воздуха.

А чем занят её отец? Только и знает, что фыркать. Римплер трусцой подбежал к дочери, грея руки в карманах и высоко подняв воротник.

– Это экспериментальное устройство, – пояснил он. Профессор теперь изъяснялся по большей части non sequitur[50]50
  Нелогичными, несвязанными утверждениями (лат.).


[Закрыть]. – Колония – огромный экспериментальный организм. Если что-то пошло не так, можно тем не менее многому научиться, наблюдая его гибель, и сказать себе: Ага. Ну как я мог это проглядеть? Это... – Он ткнул пальцем в баррикаду. – Это атеросклеротические бляшки. Ты спрашиваешь, почему меня всё это не возмущает, почему я не расстроен происходящим с моим творением – ведь это мы его создали, мы его вырастили, мы привили омелу на апельсиновое дерево... Я ведь когда-то гневался. Прегер меня частенько выбешивал. Помнишь? – Он фыркнул. – Иногда это чувство возвращается. Но это не обычный гнев. Уж кто я есть, а человек я утончённый. – Она видела, что поверх выданной мятежниками одёжки Римплер нацепил привычный грязный халат. Волосы его засалились, подбородок походил на кактус, утыканный щетиной, зубы пожелтели и начинали темнеть.