Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

– Да вы ж только посмотрите на него, – покачав головой, пробормотала Джудит ван Кипс. – Вот вам лидер техников. Хотите такого увидеть на нашем совещании? Здесь?

– В общем-то он не техник, – сказала Клэр. – То есть не совсем... мы можем найти кого-нибудь ещё, э-э...

– Вы ж только посмотрите на него, – прошипела ван Кинс.

Молт на экране вертелся во все стороны, энергично размахивая членом.

Джудит ван Кипс с омерзением фыркнула.

– Да он же наркоман.

– Не думаю, – покачал головой Римплер, хмыкая. – Молт знает, что мы его видим, но не знает, откуда. Поэтому он на всякий случай посылает нас нахуй во всех направлениях, желая увериться, что сообщение нашло адресата.

– А вы этому и рады, доктор, – прокомментировал Ганцио. Худощавый, темнокожий, с усами такими ровными, что они казались нанесёнными по трафарету. Тёмные глаза его всё время бегали. Ганцио был в золотистом костюме, и присутствующие не сговариваясь находили этот прикид вульгарным.

– О нет, нет, – беззаботно отозвался Римплер, – однако я вынужден отдать должное его настойчивости.

Молт перешёл к ещё более непристойным жестам, и Прегер уткнул палец в терминал столешницы. Картинка на экране вытянулась, сложилась, исчезла. Вместо неё появилось изображение прогулочной галереи. Вокруг кафушки скопилась толпа, слушая какого-то человека. Оратор забрался на стол. Прегер дал увеличение. Это оказался Бонхэм. Звука не было, но толпу речь несомненно зачаровала.

– А вот вам парень с ораторским талантом, – сказал Прегер. – Представьте себе, что его способности обращены к нашей пользе. И представьте, что мы контролируем телеканал техников. Реагируя на должные раздражители, техники по собственной инициативе прекратят бесперспективное беспричинное восстание. И сделают это охотно.

Клэр пробил холодок. Поглядев на отца, она задумалась, как бы его привлечь на свою сторону. Римплер рассеянно возился с панелью доставки на стене рядом со столом. Наверное, коктейль хочет заказать.

Возможно, не стоило его вообще приглашать на совещание, подумала Клэр. В последние несколько лет он сильно изменился. Поначалу отец считал Колонию продолжением себя и превратился в микроменеджера, чересчур уж рьяно отдавая себя заботам о повседневном её обслуживании и развитии. Потом мама ушла от него, отказавшись переселяться в Колонию.

Он расценил это как личную измену. Клэр почти обрадовалась их разводу – с матерью девушка никогда не была близка. С женщиной такой холодной, такой самовлюблённой... И, словно компенсируя женино предательство своей мечты – та обзывала Колонию «величайшим проявлением тщеславия в истории человечества» и «монументу байстрюкам», – Римплер ударился в жесточайший семейный контроль.

Но со смертью Терри он изменился. Сперва, по контрасту, ушёл в глухую оборону, стал угрюмым и замкнутым. Эта стадия также была отмечена трудоголией. А потом он упал в обморок на командном посту админской секции, проведя двадцать часов без перерыва за установкой новой компьютерной системы и отловом всех багов, возникших при переезде со старой.

После этого им овладела другая крайность, нечто вроде маниакально-депрессивного синдрома. Клэр подозревала, что он злоупотребляет доступом на лекарственные склады. Он начал – через посредников – нанимать себе девочек из бордельного квартала и трущоб Техсекции. От работы постепенно отстранился, словно бы мечтая лишь о возвращении домой, к новой сексуальной психодраме...

Впрочем, он управлялся со своими админскими обязанностями – вплоть до начала мятежа, когда прошёл слух, что Римплер ударился в дебош прямо во время ЧП. Он отреагировал так, словно сама Колония его предала. Потерял над собой контроль, впал в психическую дезориентацию. Стал ребячиться, сделался подвержен внезапным вспышкам гнева. Слишком часто ей приходилось его успокаивать, будто ребёнка. Ему эта роль Клэр, кажется, нравилась и в то же время пугала.

Клэр не единожды ловила себя на мерзкой мыслишке, что он втягивает её в подобие психического инцеста на роль доминатриссы. Она отказалась играть по его правилам. Он ещё сильнее запил, сел на наркотики, стараясь забыться. А когда реальность всё же пробилась через этот заслон, он принялся беззаботно играться с тем, чему посвятил большую часть жизни.

Что там говорил Прегер?

Реагируя на должные раздражители, техники по собственной инициативе прекратят бесперспективное беспричинное восстание. И сделают это охотно.

Клэр набрала в грудь воздуху и повернулась к Прегеру.

– Вы предлагаете расширить медиакампанию? Это не поможет. Блокада давит на нас, с каждым днём растёт всеобщая паника...

– Медиакампанию? – удивлённо повторил Прегер и вежливо улыбнулся. – Не совсем. Не настолько прозрачную... Думаю, мы немного потеряли из виду суть проблемы. У нас тут саботаж! Нам грозит смертельная опасность! Опасность угрожает системам жизнеобеспечения, Клэр! Ради себя самих, ради них, ради всех мы обязаны вернуть бразды правления в свои руки. Все бразды.

Клэр смотрела в экран.

– Они же не идиоты, чтобы уничтожать системы жизнеобеспечения. Им не больше нашего охота подышать вакуумом.

– Когда люди раззадорены, они теряют ощущение здравого смысла, – тихо ответил Прегер. – Всё выходит из-под контроля и заходит дальше, чем кто-либо способен себе представить. Сам по себе техник мыслит логично. А толпа техников – нет.

– И вы предлагаете усмирить их, подчинив себе их СМИ? Да это их лишь разъярит!

– Вы неверно понимаете мой план. Я хотел сказать – не напрямую. Они об этом не узнают, если всё сделать как надо.

– Но... – Клэр не нашлась что ответить. Она перевела взгляд на отца. Римплер поднимался из кресла.

– Приятно было вас послушать, – сказал он с отсутствующей улыбкой и пошаркал к двери, не проронив больше ни слова. Он оставлял её одну.

– Папа! – заорала Клэр. – Чёрт тебя подери, да ты возьмёшь на себя наконец какую-то ответственность?

Он остановился на пороге и оглянулся на неё с видом нашкодившего малыша.

Клэр отвела взгляд.

– И правда, что это я, – пробормотала она презрительно. – Ступай себе.

Он пожал плечами, развернулся и открыл дверь. Возможно, он мной манипулирует, подумала она. Он же знает, что я терпеть не могу, когда он так ребячится. Он знает, как сделать так, чтоб я сама его отпустила...

Скэнлон задумчиво глядел вслед Римплеру. На лице его возникло ледяное выражение, напугавшее Клэр.

Римплер закрыл за собой дверь, тем самым фактически слагая с себя полномочия Админа Колонии.

Прегер не сводил глаз с экрана.

– Этот тип, Бонхэм, может оказаться нам очень полезен, – сказал он.

– Думаю, что Клэр сейчас сделала решительный шаг, – заявил Мессер-Креллман. – Кто-нибудь её поддерживает? Может, проголосуем? – Ему нравились формальности. И он знал, каким окажется результат голосования.

– Не стоит себя утруждать, – отозвалась Клэр. – Предлагаю до девяти часов утра завтрашнего дня воздержаться от активных действий. Нам всем нужно кое-что обмозговать. Просто держите на уме, что, с учётом блокады Колонии, ситуация взрывоопасна. Им известно, что Колония в блокаде, им известно, что припасы на исходе. Это придаст им настойчивости. До такой степени, что манипулировать ими вы уже не сможете.

Она встала и вышла из-за стола следом за отцом.

Выходя, она помедлила и оглянулась.

Ван Кипс и Прегер смотрели на экран. Прегер что-то объяснял ван Кипс. Та кивала.

Клэр, чувствуя себя беспомощной, вышла из комнаты.

• 09 •

Рикенгарп надел тёмные очки, потому что ему не нравилось, как Бульвар на него пялится.

Бульвар тянулся через сочленённые субплоты ВольЗоны добрых полмили, петляя из стороны в сторону. Каньон аркад, ущелье в форме шпильки для волос, чьи стены были инкрустированы неоновыми трубками, голоэкранами и мониторами. Ослепительное многослойное разноцветье усиливало приход.

А приход был конкретный. Рикенгарп и Кармен брели рядом в душной ночи, практически шаг в шаг. Юкё шёл позади, Уиллоу впереди. Рикенгарп чувствовал себя бойцом патруля где-то в тропических джунглях. И было у него ещё одно чувство: погони или наблюдения. Возможно, это лишь самовнушение, но поглядеть, как Уиллоу с Юкё то и дело озираются...

Рикенгарп чувствовал под ногами кинетическую зыбь: опорные конструкции плота лениво покачивались, давая ему знать, что в этот вечер дефлекторы искусственного острова работают на полную.

Аркады тянулись тремя уровнями выше узкой улицы; на каждом уровне имелся свой балкон, и там стояли люди, созерцая сегментированную змею уличного трафика. Нагромождение аркад обдавало Рикенгарпа богатой струёй ароматов: жирным запашком картошки фри из фастфуда; сладковато-резким ароматом конопли или табака – курева на любой вкус; смесью запахов мочи, попкорна, прокисшего пива, люля-кебаба и моря, а ещё – слабым озоновым духом маленьких, чертовски проворных электрических автомобилей, снующих по Бульвару. Впервые очутясь здесь, Рикенгарп пришёл к выводу, что для квартала красных фонарей запах какой-то неправильный.

– Пресно тут как-то, – сказал он тогда.

И тут же понял: недоставало раскатистых ноток окиси углерода. ВольЗона наложила запрет на ДВС. В некоторых американских районах бензиновые машины, прожорливые и опасные для окружающей среды, всё ещё были разрешены к поездкам, и Рикенгарп, ретро-рокер, предпочитал именно такие места.

Звуки омывали Рикенгарпа тёплой волной плодородного мультикультурализма. Поп-мелодии из наручных коммов и плейеров прибавляли и теряли в громкости, когда обладатели гаджетов приближались и удалялись; уличные музыканты героически пытались заглушить уличное столпотворение дешёвыми потугами на протосальсу или расчётливо избыточной пульсацией в стиле минимоно.

Рикенгарп с Кармен прошли под стекловолоконной аркой, в несколько слоёв покрытой граффити. Первоначальное значение памятника давно забылось. За аркой в мутном сиянии аркад второго уровня тянулся мрачный переулок. Ближе к сердцу Бульвара многонациональная толпа сгущалась. Мягкая подсветка полистирольного покрытия аллейки, направленная вверх, придавала толпе сходство с ордами зомбаков из хоррор-кино 1940-х; даже через тёмные очки Рикенгарпу мерещилось, что Бульвар опутывает его тысячами завлекушек, воздействуя на подсознание.

Рикенгарпа несло на волне синемескового прикида, но кайф уже спадал; он чувствовал, как накатывает отходняк. Он посмотрел на Кармен. Та встретила его взгляд, и они поняли друг друга. Она огляделась, потом мотнула головой в сторону тёмного переулка, где когда-то работал кинотеатр; сейчас улочка была футов на двадцать от Бульвара завалена мусором. Они прошли в заброшенный кинотеатр; Юкё с Уиллоу встали спинами к двери, загораживая их от улицы, и Рикенгарп с Кармен приняли ещё по двойной дозе синемеска. Уединение для приёма наркоты доставляло ему ребяческую радость, густо замешанную на романтике изгнания из толпы. Когда он вынюхал вторую дозу, граффити на частично забитых досками стекловолоконных дверях начали таинственный танец.

– Я совсем на нуле, – сказала Кармен, заглянув в бутылочку с синемеском.

– Наркоты нету? Только никому не говори, – отозвался Рикенгарп, и они оба прыснули. Ум Рикенгарпа снова обострился, его словно тумблером переключили в режим «синего босса».

– Видишь вон то граффити? Ты умрёшь молодым, потому что БЭРАНы забрали у тебя вторую половину жизни. Знаешь, что оно означает? Я до вчерашнего дня не задумывался, кто такие БЭРАНы. Я привык глядеть на такие граффити и удивляться. А потом кто-то сказал...

– Что-то там с бессмертием связанное, – отозвалась она, вылизывая из нюхачки остатки синего порошка.

– Бессмертная Элита Равноправной Нации. Представь, что есть люди, которые прошли курс терапии, обессмертились, но правительство не раскрывает этого, потому что не хочет, чтобы рядовые граждане жили слишком долго. Очередная теория заговора о контроле населения, рождаемости и всего такого. Дерьмо на палочке.

– Ты что, не веришь в теории заговора?

– Ну, не знаю... не во все. Не в такие тупые. Но... Я считаю, людьми во все времена манипулировали. Даже здесь... ты знаешь, это место на тебя так и пялится. Как...

Уиллоу вставил:

– Слышь, но мы же все социологию в старших классах учили, так что не надо тут. Как нам выбраться с этого блядского острова?

– Ну ладно, как хочешь, – пожал плечами Рикенгарп и вывел их назад в толпу. Из режима «синего босса» он при этом не вышел, а потому продолжал болтать: – В смысле, это место вроде Таймс-сквер, э? Вы читали в старых романах про Таймс-сквер? Архетип. Или некоторые места в Бангкоке. Ну, то есть, эти места тщательно обустроены. Может, на подсознательном уровне. Но так же бережно, как японские сады, только с противоположной эстетикой. Понимаете, каждый грёбаный самовлюблённый пискун-проповедник, которому случалось блеять про сатанинскую привлекательность таких мест, оказывался... в каком-то смысле... совершенно прав, п’што, вы понимаете, эти места привлекают людей, щекочут их в нужных местах, вампирят. Венерины башмачки. Архитектурные Свенгали. И все такие в этом роде клише насчёт дурных мест большого города. Все преподобные телепроповедники... преподобный... как его там... забыл имя... а, Рик Крэндалл...

Она метнула на него резкий взгляд. Он удивился, но меск понёс его дальше.

– ...в общем, все проповедники тут по-своему правы, но причина, по которой они правы, неправильная. Тут все пытаются тебе что-то впарить. Столько огней... вихрь рекламы... чтобы ты швырял им свою энергию, в форме денег. Люди обычно являются сюда либо нервы пощекотать, либо с прицелом купить что-нибудь. Напряжённость между желанием купить и сопротивлением этому тебя заводит. Меня тоже: слюнки текут, но стараюсь ничего не покупать. Понимаешь? Постоянное балансирование на краю оргазма, но так, чтоб не обкончаться, иначе зря потеряешь бабло, подхватишь какую-то венерику, занюхаешь поддельную наркоту или ещё что. В смысле, что бы тут ни торговалось, это херня полная, фальшак. Но сегодня вечером мне тяжело устоять... – Потому что я под кайфом. – Чувствительность высокая. Отклик на подсознательные раздражители... дизайн рекламных щитов... кинетика, качка... грёбаные мигающие лампы... мышление по старой компьютерной схеме, вкл/выкл, вкл/выкл, щёлк-щёлк... неоновые трубки, как маятники гипнотизёров в старом кино. А эти цвета, они тоже на энергетику действуют, скорость пульсации, скорость переключения ламп, всё это распланировано по принципам прикладной психологии, и те, кто эти штуки делает, даже не в курсе, чем заняты, не понимают, что эти цвета должны, ну, слюнотечение вызывать, химический поток в центры наслаждения. Как те мерзости, за которые ты платишь шлюхе, вставляя ей в намазюканный рот... как видеоигры... ты понимаешь...

– Да понимаю я, – сказала Кармен и со злости купила пива в стаканчике из вощёной бумаги. – Тебе пить, верно, охота после этого монолога. На. – Она помахала перед его носом белопенным стаканчиком.

– Ага, я чтой-то разболтался. Прости. – Он ополовинил стакан в три глотка, перевёл дыхание, допил. На миг он очутился в раю. Снизошло спокойствие, а потом меск снова взялся его выжигать. Да, он опять подсел.

– Я тебя, в общем, и не слушаю, – заметила она. – Но ты реально слишком много треплешься. И я не знаю, сканируют ли нас.

Рикенгарп кивнул с бараньей покорностью, и они пошли дальше. Смяв стаканчик в кулаке, он принялся методично рвать его на клочки.

Теперь, под кайфом, Рикенгарп наслаждался красками Бульвара, красками, размытыми и перемешанными в толпе и над толпой; поток голов и головных уборов напоминал развёрнутый на всю длину улицы цветастый веер, а сияющие юркие автомобильчики были как подвижные многоцветные кубики льда, вытряхнутые из формочки.

Взять слово устрашающий, думал Рикенгарп, и бросить в чан сока, выжатого из слова привлекательность. Оставить на время, чтоб кислота устрашающего выела цвет из привлекательности, и останется что-то вроде бензиновой радуги на поверхности. Выбрать оттуда эту радугу марлей и выжать в стеклянную пробирку, после чего как следует развести маслом анимешной невинности и экстрактом чистого субъективизма. Пропустить через пробирку ток – получится подобие неоновых реклам Бульвара ВольЗоны.

Бульвар, расстилавшийся впереди, и сам слагался как бы из разноцветных неоновых трубок, образуя своего рода калейдоскоп; вогнутые фасады зданий по одной стороне сияли рекламой дюжины сортов. Чувственный первоцветный поток неоновых данных с искусно подобранными неправильными промежутками дробился на ручейки, омывая ослепительные эмблемы компаний. Тут были Synthlife Systems, Microsoft-Apple, Nike, Coca-Cola, Warner-AmEx, NASA Chemco, Brazilian Exports International, Exxon Electrics, Nessio. И на всём протяжении – лишь один намёк на войну: две тёмных эмблемы, Fabrizzio и Allinne, итальянской и французской фирм, убитых русской блокадой. Их эмблемы не были подсвечены и походили на зияющие глазницы скелета.

Они миновали лавку телефутболок; оттуда высыпала стайка туристов, перемигиваясь видеороликами на футболках. Волоконная оптика, вплетённая в ткань, воспроизводила любую череду картинок с нужной скоростью.

На обочинах уличные торговцы всех рас продавали эндорфинные печеньки; темпура из рыбы, выращенной в собственных прудах ВольЗоны; порнографические брелки с голокубиками; моментальные снимки вас с вашей женой... ой, это ваш парень?.. Несмотря на близость Африки, чёрных африканцев тут было мало, поскольку админ ВольЗоны считал их угрозой безопасности острова; кроме того, немногие могли себе позволить путешествие с континента на плот. Туристы – преимущественно японцы, канадцы, бразильцы (на гребне бразильского экономического чуда), южнокорейцы, китайцы, арабы, израильтяне, иногда американцы. Как их мало тут стало, американцев, после Депрессии. Экраны сканировали прохожих; программа распознавания лиц узнала Рикенгарпа, и сексуальный голосок анимешной азиатки проворковал: Рик Рикенгарп, попробуй субсенсоры марки Wilcox и омой себя сиянием восторга...

Чем дальше по Бульвару, тем жарче. Как в теплице или многорасовой бане. Воздух тут был спёртый, плотный, адская смесь запахов и выделений соревновалась с неоновыми огнями, фильтруя и размывая цвета реклам, телефутболок и побрякушек на солнечных элементах. Высоко над Бульваром, там, где рекламные площади временно пустовали, иногда можно было заметить синевато-чёрные полоски ночного неба. На уровне улицы всеобщую толчею несколько регулировали двери: двери отворялись по обе стороны Бульвара, люди сновали туда-сюда по универмагам, стимкурильням, мементикам, куботеатрам, а в особенности – по щипачьим галереям.

Там и сям в толпе, подобно рифовым рыбам, проявлялись барыги, отщипывая по чуть-чуть от счёта очередного клиента и перемещаясь дальше. На секунду задерживались предложить: ПиПка, чертовски свежая ПиПка. Прямой Приход, незаконные стимуляторы центров наслаждения в мозгу. Наркотики: синтетический кокаин, курево, стимы, даунеры. Половину оравы барыг составляли артисты-неудачники: эти впаривали в основном печеньки или псевдостимы.

Барыги частенько задерживались рядом с Кармен и Рикенгарпом, поскольку внешне те вполне сошли бы за наркош, а Кармен даже нюхачку носила. Синемеск и нюхачки были нелегальны, но копы ВольЗоны много на что смотрели сквозь пальцы. Вполне можно носить нюхачку и чем-нибудь закидываться: главное не делать этого в открытую.

По улицам курсировали проститутки обоих полов, ничуть не таясь, что тоже было примечательно. Админу ВольЗоны полагалось проституцию регулировать, но шлюх с чёрного рынка терпели, покуда они не слишком расплодились и отстёгивали полицейским долю.

Толпа, обтекавшая их, являла бесконечное откровение человеческих типажей. Вот она опять расступилась, и появился роботоподобный продавец секс-игрушек, оттолкнув мужчину и женщину перед собой. Походка у него была неуверенная: навьюченный груз латексного товара перевешивал. Вместо лица пустая чёрная латексная маска, алюминиевые распорки поперёк рта держат глотку широко открытой, чтобы не заглушался звук имплантированного рекламного микрофона.

– Жертва безумного ортодонта! – шепнул Рикенгарп Кармен, и та рассмеялась.

На улицах им попадались полицейские ВольЗоны, в пуленепробиваемой униформе, которая всегда напоминала Рикенгарпу бейсбольную, и шлемах. Кобуры у полицейских были кодовые; их тренировали набирать четырёхзначную комбинацию за секунду.

По большей части они просто стояли в сторонке, переговариваясь по шлемофонам. Сейчас двое подошли к напёрсточнику – морщинистому коротышке-негру, который не смог от них откупиться. И стали перебрасывать между собой, как мячик, подшучивая через усилители шлемофонов. Голоса копов перекрывали неумолчное жужжание динамиков музыкальных лавок.

– ЧТО ЭТО ТЫ ТУТ ВЫТВОРЯЕШЬ У МЕНЯ НА РАЁНЕ, ЧМО? ЭЙ, БИЛЛ, ТЫ ВИДЕЛ, ЧТО ЭТОТ ПЕРЕЦ У МЕНЯ НА РАЁНЕ ВЫТВОРЯЕТ?

– БЛЯ, ДА Я ТУПО НЕ В КУРСЕ. РАССКАЖИ.

– ДА Я ЩАС БЛЕВАНУ С НЕГО. КАК МЕНЯ, СУКА, НАХУЙ ЗАЕБАЛИ ЭТИ СТАРЫЕ СКУЧНЫЕ ФОКУСЫ. ВСЁ, НАДОЕЛ.

Полицейский слишком сильно пихнул напёрсточника манипулятором брони, тот рухнул, как потерявший вращение волчок, и остался лежать.

– БИЛЛ, НЕ, ТЫ ЭТО ВИДЕЛ? ОН ТУТ НА БУЛЬВАРЕ ПРОМЫШЛЯЛ.

– ВИДЕЛ, ДЖИМ. ОН МЕНЯ ТОЖЕ ЗАЕБАЛ.

Быки подтащили коротышку за щиколотки к стоявшему поодаль ромбовидному киоску, запихнули в одиночную капсулу, запечатали, нацарапали уведомление и шлёпнули на пластиковый корпус. После этого капсула отправилась в трубу. Киоск на самом деле был аналогом мусорной урны, только система работала по принципу пневмопочты.

– Мусоров к мусору тянет, – философски сказала Кармен, минуя копов, – когда нужно от кого-то избавиться.

Рикенгарп посмотрел на неё.

– А ты не очень-то и нервничаешь. Вы не от них убегаете?

– Не-а.

– Не хочешь мне сказать, кого мы должны опасаться?

– Не-а.

– А почём тебе знать, что те спецы, от которых вы драпаете, не пошли к местным и не попросили у них помощи?

– Юкё говорит, что они этого не сделают. Не рискнут: админ ВольЗоны их не любит.

Рикенгарп догадался: Второй Альянс. Вот от кого они бегут. Директор ВольЗоны был евреем. Сотрудникам Второго

Альянса разрешалось встречаться в ВольЗоне – местечко для этого и было предназначено, на отдых или для встречи туда допускали абсолютно всех, даже тех, кого босс ВольЗоны терпеть не мог. Но оперативников ВА отсюда бы выставили, если только они не под прикрытием.

Грёбаные быки ВА! Ебать! Синемеск подстегнул его паранойю. В сердце как чистого адреналина вкололи. Он начал тревожно озираться в толпе; ему чудилось, что движения людей вокруг упорядочены, неслучайны, гальванизированный ужасом разум наделял их особым смыслом и вычленял структурные мотивы. Мотивы говорили ему: ВА близко. ВА у тебя за спиной. Накатил смешанный с ужасом восторг, от которого спазмом перехватило желудок.

Весь вечер он боролся с давящим чувством потери группы. И вины за это. Я их потерял. Он никому бы не смог пояснить, почему чувствует себя, словно после смерти жены и детей. И это не всё. Его карьера кончена. Все годы, что он продвигал группу, подыскивал ей программы в Сети... етить-колотить, да его имя накрепко сцеплено с ней. Он откуда-то знал, что пробовать прибиться к другой банде бесполезно. Сети он был не нужен; как и она ему, впрочем. Грёбаная Сеть. И тут явилось облегчение: яма, открывшейся внутри, закрылась при мысли о штурмовиках ВА; омерзительная пропасть никчемушности истаяла. Быки – угроза его жизни, да такая, что и про группу забыть можно. Отлично.

Но в чувстве этом пробивались и нотки ужаса. Если он во что-нибудь такое влез... если быки ВА на него глаз положили...

Ну и хер с ним. Что ещё оставалось делать?

Он усмехнулся Кармен. Та непонимающе глянула на него, удивлённая этой беспричинной усмешкой.

И что теперь? спросил он себя. Теперь в «ОмеГаити». Найти Фрэнки. Фрэнки – дверной проём прочь отсюда.

Он долго подбирался к этой мысли. Наркотик творил странные фокусы с чувством времени. Обострённое восприятие их только подначивало.

Толпа казалась плотнее, воздух – жарче, музыка – громче, свет – ярче. Рикенгарп чувствовал приход. Он утратил способность отличать окружающий мир от собственного воображения. Он видел себя ферментной молекулой, плавающей в макрокосмическом кровеносном русле – с ним такие глюки всегда случались, стоило закинуться энергетиком в окружении, провоцирующем на сенсорный перегруз.

Где я?

Ему казалось, что шипящие неоновые оранжевые стрелки сползают с указателя, скользят вниз по стене, змейками обвивают ему колени, пытаясь затащить в щипачью галерею.

Он замер и тупо огляделся. Голодисплеи переплетались с плотью; на него лезли груди и зады, и он, вопреки собственному желанию, отреагировал так, как и должен был. У него затвердело в штанах. Визуальная стимуляция. Обезьяна видит, обезьяна реагирует. Звякает колокольчик, продолжил он мысленно, у собаки течёт слюна.

Он посмотрел через плечо. Кто этот парень в тёмных очках там, позади? Почему он носит солнечные очки в темноте? Может, это агент ВА?

Да нуууу, чел. Ты сам носишь солнечные очки в темноте. Это ничего не значит.

Он попытался стряхнуть с себя паранойю, но она каким-то образом переплеталась с подспудными потоками сексуального возбуждения. Стоило ему наткнуться взглядом на порнографический видеознак, паранойя оживала и цепляла его, точно скорпионье жало на хвосте пробуждающегося желания. Он чувствовал, как нервные окончания начинают вылезать из кожи. Он слишком долго просидел без синемеска; приход получался сильный.

Кто я? А кто эти люди вокруг меня?

Он заметил, как Кармен смотрит на кого-то, потом тревожно шепчется с Юкё.

– В чём дело? – спросил Рикенгарп.

Она прошептала ему на ухо:

– Видишь вон ту серебристую штуку? Вроде как крыльями машет? Там... над машиной... Глянь искоса, не хочу пальцем показывать.

Он взглянул вниз по улице. От тротуара отъезжало такси. Электрический мотор взвизгнул, когда машинка ткнулась носом в кучу мусора. Оконные стёкла были непрозрачны, словно ртутью залиты. Чуть сзади и немного выше крыши такси в воздухе парила хромированная птица, и взмахи крыльев её сливались в сплошное колесо, как у колибри. Птица была размером с дрозда, но вместо головы у неё была камера.

– Вижу. Трудно сказать, чья она.

– Думаю, что пташкой управляют из той машины. Это в их стиле. Они её за нами выслали. Бежим! – Она юркнула в щипачью галерею; Рикенгарп, Юкё и Уиллоу следом. Пришлось заплатить за вход. Весёлый лысый старикан у дверей принял карточки и рассеянно пропустил через терминал, не отрывая взгляда от экранчика запястного коммуникатора. Миниатюрное лицо ведущего новостей пропищало:

– ...покушение на директора ВА Крэндалла... – Что-то неразборчивое, торопливое. – ...Крэндалл в тяжёлом состоянии под усиленной охраной находится в медицинском центре ВольЗоны...

Вертушка пропустила их, они прошагали в галерею. Рикенгарп услышал, как Уиллоу бормочет Юкё:

– Этот подонок ещё жив.

Рикенгарп прикинул хрен к носу.

Щипачья галерея была оформлена преимущественно в телесных тонах, и каждая доступная вертикальная поверхность отводилась под изображение человеческой наготы. Проходя от одного фото или голо к другому, можно было видеть, как люди на/внутри них распластаны, вытянуты, выгнуты в тысяче вариантов совокупления, как если бы ребёнок заигрался с голыми куклами и разбросал по залу. Подсветка была влажно-красная: свет словно бы поддразнивал, его длина волны стимулировала сексуальность.

В каждой «эронише» имелся экран со щипачом. Кислородные маски, опускаясь на головы посетителей, источали комбинацию амилнитрита и феромонов. Щипач походил на шланг от воздушного пылесоса двадцатого века с укрупнённым подобием солонки на одном конце: смотришь на картинки, слушаешь звуки и проводишь щипачом по эрогенным зонам; щипач стимулировал соответствующие нервные окончания проникавшим под кожу электрическим полем, напряжённость которого можно было очень тонко регулировать. В общественных душевых спортклубов издалека видно было ребят, которые слишком пристрастились к щипачам: если устройством пользовались дольше «рекомендованных тридцати пяти минут», оно оставляло на коже ожоги вроде солнечных. Однажды ударник попросил у Рикенгарпа лосьон от ожогов: Я щипачом хуй обжёг, как-то неудобно получилось.

– Выражаясь куртуазно, – внезапно произнёс Уиллоу, – есть отсюда другой выход?

Рикенгарп кивнул.

– Есть... где-то же он должен быть.

Уиллоу смотрел на завлекательный блёрб под статичным снимком двух мужчин, женщины и козла. Подошёл на шаг. Прищурился, разглядывая козла.

– Ищешь фамильные черты, Уиллоу? – поинтересовался Рикенгарп.

– Заткни ебальник, консерватор хренов.

Ниша почувствовала его присутствие: изображения пришли в движение, склонились друг к другу, принялись вылизывать гениталии и проникать в них; группа меняла очертания со странно показной искусственностью. Льющийся из ниши свет ещё покраснел, вылетела струйка феромонов, смешанная с амилнитритом: ниша пыталась заманить клиента.

– И где же тогда этот выход? – шепнула Кармен.

– Ы? – непонимающе глянул на неё Рикенгарп. – А! Ой, извини... то есть я не уверен. – Он посмотрел ей через плечо и понизил голос. – Птица за нами не полетела.

Юкё пробормотал:

– Электрические поля щипачей нарушили бы работу её систем наблюдения. Но всё равно нужно их опередить.

Рикенгарп огляделся, но он ещё был под кайфом и плохо соображал. Чёрные ниши и телесного цвета стены напирали на него, перекручивались, изгибались, словно на авангардистской картине в стиле кубизма...

– Я поищу выход, – сказал Юкё. Рикенгарп с благодарностью последовал за ним. Ему хотелось на воздух.

Они поспешили в узенький проход между щипачьих будок. Посетители медленно и задумчиво – или быстро, с преувеличенно беззаботным равнодушием – бродили от одной ниши к другой, читали блёрбы, сканировали картинки, сортируя в порядке близости индивидуальным либидо-индексам, и друг на друга не смотрели, разве что периферическим зрением, старательно соблюдая границы личного пространства.

Откуда-то долетала томная пыхтящая музыка, и свет красных ламп был того же оттенка, что капли крови на руке, выставленной под яркое солнце. Место это, однако, отличалось неумолимыми, почти пуританскими, негласными правилами. Там и сям между рядами эробудок сновали скучающие охранники, предупреждая гуляк: Не слоняйтесь тут без дела, можете докупить себе времени на кассе.

Рикенгарпу представилось, что галерея выкачивает из него сексуальность, словно ниши и впрямь были пылесосами и отводили куда-то в вакуум его оргонную энергию, оставляя его бессильным, аки евнух.

Надо отсюда выбираться.