Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Голос Стейнфельда по рации заорал: Остроглаз, если ты не под огнём, беги назад к метро, обойди вестибюль и проследи, чтоб узников вытащили из...

Остроглаз был под огнём, но снялся с места и побежал, думая: Вот-вот я узнаю, как это, когда тебе стреляют из ружья в затылок. Возможно, он ничего и не почувствует, если пуля окажется разрывной. В таком случае нервная система взорвётся прежде, чем успеет донести до мозга информацию о ранении. Ну да-а-а, скорее всего, так и будет, держи карман шире.

Потом он оказался у задка грузовика, а впереди возник Юкё с кусачками для металла – набросился на цепь, которой были скованы стальные кольца. (Где Рикенгарп? Раскатистая очередь Узи-3 подсказала, что рокер обошёл водителя сзади и прикончил... вот Уиллоу кричит узникам у второго грузовика, чтоб выбирались наружу, но где, блин, охранники? Ухо востро, смотри в оба, эти парни должны быть...) Узники – тёмные лица выглядывают из кузова, глаза навыкате, дико озираются... И вдруг – человек без лица, боец ВА в полной броне, переводит ствол на Жана-Пьера. Маленький Жан-Пьер в чёрной кепке, с почерневшим от копоти лицом, забавный малыш, злится, как чёрт, если его обставить в шашки, и тут же требует новой партии. Он стоял между Остроглазом и штурмовиком. Жан-Пьер стоит спиной к ВАшнику. Юкё разворачивается, пытаясь выстрелить мимо Жана-Пьера. Вооружённый боец ВА целится в кого-то, в тени грузовика толком не видно, в кого; Остроглаз пытался выбрать нужный угол для выстрела; тёмная машинка для убийства в руках бойца плюётся белым огнём. Голова Жана-Пьера взрывается, осколки черепа разлетаются во все стороны, сметая с макушки кепку.

Юкё выстрелил, и штурмовика отбросило назад. Но он был в броне и тут же поднялся, переводя ствол на Юкё. Если в него сейчас выстрелить гранатой, на таком расстоянии взрыв прикончит и Юкё тоже, подумал Остроглаз.

Тут Рикенгарп прыгнул на штурмовика сзади, просунул ствол своего ружья под шлем... никакая броня тут не поможет... Голова в шлеме осветилась изнутри пламенем выстрела и перекосилась под странным углом... штурмовик сложился пополам и упал...

Узники врассыпную убегали к станции метро, Дженкинс и Уиллоу сгоняли их ко входу в подземку. Остальные вели спорадическую перестрелку с двумя другими бойцами ВА, засевшими в развалинах.

Остроглаз сконцентрировался на штурмовиках: вон они, прячутся за перевёрнутой каменной скамейкой и стреляют в какую-то невидимую цель. Он поднял M-83, зарядил гранату и выцеливал ВАшников до тех пор, пока внутри не прозвенел тревожный сигнал: Сейчас тебя заметят. Он выстрелил, скамейка опрокинулась на бойцов всеми пятьюстами фунтами камня и раздавила. Ебать, да тут себя сверхчеловеком почувствуешь. А потом блевать тянет, вот же херь.

Отходим! кричал по рации Стейнфельд. Грузовики едут!

Остроглаз побежал сквозь дымные вихри. Увидел кого-то на коленях, человек пытался встать, лицо его закрывало дымом, но... это один из наших, понял Остроглаз и помог ему подняться. Хасан. Арабу прошило пулей ногу. Кажется, коленную чашечку раздробило. Надо будет скобку поставить... Двое потащились через поле боя, как участники забега с партнёром на плечах.

Спустились на разрушенную станцию подземки, где по стенам метались лучи фонарей и всё время приходилось уворачиваться от бегущих...

Кто-то ещё – это был Рикенгарп – подбежал помочь Остроглазу с Хасаном. Араб кричал от боли, взывая к Аллаху. Платформа станции, вагонетки, лужи света от ламп-переносок. Ожидавшие внизу помощники из местных уложили Хасана на носилки (араб долго кусал губы, чтобы не заплакать от боли, но всё же сломался). Группа устремилась по туннелю к замаскированному проходу в канализацию и наружу. Остроглаз думал: Как у меня во рту пересохло, как у меня губы потрескались. Как я хочу пива.

Когда они вошли в парадное главного дома Клауди-Пик, меднокожий мальчик исчез. Остался слабенький голосок, который неутомимо твердил Свенсону: Твой последний шанс, беги, прыгай в машину, выбей ворота, Стиски, беги же...

Охранник шёл впереди. Эскорт на экстракцию.

– Обычная ЦХ-экстракция, сэр.

Цереброхимическая экстракция.

Мы всего лишь отберём пробу вашей мозговой жидкости, сэр, через иглу, больно не будет, сэр, вам это не причинит вреда, память не пострадает. Мы просто хотим убедиться, что вы тот, за кого себя выдаёте, а не притворяетесь – вместе со всеми своими сотрудниками. Пожалуйста, сюда, сэр.

Они ещё до Службы пытались его проверить, но Свенсон шёл в списке последним, и поэтому они опоздали, да ещё один из слуг оказался бывшим членом компартии, и с ним надо было разобраться, даром что он ушёл от комми много лет назад и был Крэндаллу беспрекословно лоялен...

Почти полночь. Охранник зевнул и прикрыл рот ладонью.

– А нельзя подождать до завтра? – спросил Свенсон.

Охранник виновато покачал головой. Он не носил шлема. Что это означало? Более формальная процедура или менее формальная? У него пушка, стреляющая разрывными пулями: вот она, пристёгнута к бедру. Без кобуры. Он стоял спиной к Стиски. В доме почти все спят. Стиски... Свенсон... мог бы схватить охранника за горло, опрокинуть, отобрать пушку, угнать из гаража машину, выбить ворота и при некоторой удаче спастись бегством.

Так почему же он бездействует?

Ему казалось, что он всё ещё следует в процессии. Ему чудилось, что он всё ещё на Службе, лицезреет медленно вращающуюся молекулу ДНК; какое это было чудо, когда мальчишка по имени Джебедайя вышел к алтарю, и голограмма молекулы спустилась к нему, окутала его, заключила в себя, увлекла во вращение, и тогда гимн взмыл к высшей точке, а потом по кругу пустили деревянную чашу с дубовым листом, чтобы каждый пожертвовал немного своей крови, так что, когда очередь дошла до Свенсона... Стиски... Свенсона... дубовый лист уже плавал в крови...

– ...конец всем войнам, – говорил Рик Крэндалл, – когда все крови смешаются, и останется только одна раса. Разве может постичь разделение единственную расу? Конечно, нет.

Стиски, беги.

Неимоверная красота детского пения зачаровывала его.

Наша Нация – вот Его меч...

Всех объединяла не знающая сомнений, бездумная вера в Рика Крэндалла.

Я был мошкой в фонаре, подумал Свенсон/Стиски. Я был грязной полосой колёсных следов на белоснежном снегу. Я разделён внутри себя.

Беги.

Охранник открыл ему дверь, и он переступил порог, отдавшись воле судьбы. Слишком поздно. На техников он не смотрел. Он видел у койки Эллен Мэй: та энергично шепталась о чём-то с Сэквиллем-Уэстом, старик слушал её, неодобрительно хмурился и качал головой.

Она не хочет, чтоб они меня считывали, сообразил Свенсон. Она боится, что они экстрагируют все детали нашего с нею романа, она боится, что все узнают, чем мы с ней вдвоём занимались...

Бедняжка Эллен Мэй.

Размышляя о мёртвом мальчишке в канаве, Свенсон стянул майку и лёг на койку. Техники раскрыли сумки и чёрные чемоданчики, ему на лицо опустилась пластиковая маска со шлангом для дыхания, и он узнал, чем пахнет настоящий сон.

Он не заметил, как пришёл в себя. Маска соскользнула, он вынырнул из забытья. Экстракция закончилась. Ему чудилось, что голова стала воздушным шаром, который медленно надувают воздухом, и он из тряпочки разбухает до обычного состояния. По мере надувания в голове возникло новое ощущение. Боль. И ещё одно: тяжесть в груди.

Металлический привкус во рту. Комнату он воспринимал словно через желатиновую плёнку. Он услышал голос техника:

– ...быстрее обычного приходит в себя...

Но они его раскусили. Он видел это по лицу Эллен Мэй, которая с ужасом смотрела на него и мотала головой, твердя Сэквиллю-Уэсту, что произошла ошибка.

Он услышал собственный голос.

– Я предал вас ровно в той же степени, как предал Стейнфельда, позволив им экстрагировать себя. А я им позволил. Поймите это. Скажите Рику. Я мог бы увернуться. Я мог бы сбежать! Но я решил признаться.

Он видел, как охранник, стоявший у койки, тянется к поясу, отстёгивая наручники. Охранник левша. Пушка у него на левом бедре.

– Я был с тобой ласков, Эллен Мэй, – слышал он собственный голос. – Подойди и попрощайся со мной, пожалуйста. Я поступал лишь так, как меня научили. Поэтому просто подойди и попрощайся.

Сэквилль-Уэст пожал плечами.

Эллен Мэй шевельнулась, подойдя к койке слева. Справа от Свенсона раскрывал наручники охранник. Пелена спала с его глаз.

У меня руки толком не работают, подумал он, поднимая их обнять Эллен Мэй. Почувствовал касание влажной щеки. Но нет, руки работают нормально. Он умел обращаться с такой пушкой. Пэрчейз ему устроил курс тренировок по работе с оружием. Бедняга Пэрчейз, до него теперь доберутся.

Сэквилль-Уэст обходил койку слева с явным намерением оторвать от него Эллен Мэй.

В груди у него родилось ощущение: тонкий жалобный стон скрипки на высокой ноте. Скрипач перестал играть, но струнный стон продолжался, струна резонировала внутри, напрягалась, точно кто-то тянул её на себя, цепляя за колышек, струна готова была разорваться, она так натянулась, что готова разорваться, она сейчас... сейчас...

Он протянул руку и выхватил у охранника из-за пояса пистолет. Он услышал чей-то крик, просунул пистолет между собой и Эллен Мэй и дважды нажал на курок.

... оборвётся. Оборвалась.

Когда пули начали взрываться, он подумал: Может, надо было Сэквилля...

Он не успел закончить этой мысли, как его сразил удар грома. Грома, с каким падает на землю снежинка.

• 18 •

Клэр не была уверена, спала ли вообще. По идее, да, ведь отец исчез из спального мешка, и если бы Клэр бодрстовала, то заметила бы, как он уходит.

Клэр села и огляделась. Её окружали стальные и стекловолоконные панели кухни кафетерия. Вчера тут сделали уборку, поэтому в помещении было более-менее чисто, но воздух оставался спёртым. Свет приглушили на время сна. Энджи и Джуди забились в уголок и спали в одном мешке. Значит, они теперь любовницы. Ну-ну.

Вдруг у Клэр пол ушёл из-под ног от ужаса, но тут же накатила вспышка раздражения. Месячные. Она пошарила рукой: липкая, чуть влажная плёнка выделений. Твою мать! Спальный мешок перепачкается кровью: у неё не было ни смены белья, ни тампонов. Тампонов вообще не осталось. Она полезла в мешок и выудила оттуда припасённый рулон туалетной бумаги. Оторвала полоску и запихала между бёдер на манер тампона, вытерев предварительно кровь. Вздохнув, она развернула прыжкостюм, которым пользовалась вместо подушки, и улеглась было на него, но, поразмыслив, встала: вдруг воду не отключили, и получится постирать трусики?

– О, спасибо, Сетедруг, – пробормотала девушка, увидев, что в туалете вода есть. По крайней мере, водопровод тут приличный. Клэр сходила на унитаз и опасливо нажала кнопку смыва. Работает! Из крана тоже потекла струйка воды, и девушке удалось постирать под ней бельё. Но не более того, подумала она.

Включив сушилку для рук, она подсушила трусики, но они ещё были влажными, когда кто-то поскрёбся в дверь, и пришлось одеваться. Клэр залезла в прыжкостюм, что в такой тесноте сложно было сделать, и открыла Энджи.

– Сегодня всё работает.

– Твой отец уверен, что завтра воду отключат, – Энджи шмыгнула мимо неё в ванную.

– Он уверен? – спросила Клэр у запертой двери.

– Это ты мне скажи. Мы его разбудили и спросили, что, по его мнению, сделают Админы и как нам достать припасы. Толку от него чуть. Половину времени несёт всякую чушь. Все на него жутко злятся. Думают, он дурака валяет.

– Глупо, – сказала Клэр.

Дальше что? Искать отца? Но он её тоже раздражает, так что...

Она отвернулась было, и тут из-за двери донёсся вопль Энджи:

– Ур-роды!

Затем приятный женский голос возвестил из стенных динамиков:

– Коридор D, вам только что отключили воду. Следом отключат свет, а напоследок – вентиляцию. Сейчас у вас воздух не ахти какой, а скоро не станет и этого. Нагулялись, пора по домам. Если среди вас есть спортивные болельщики, им интересно будет узнать, что завтра начинается раунд игр на выбывание в чемпионате Техсекции по джай-алаю[53]53
  Джай-алай – традиционная баскская игра с мячом в замкнутом пространстве, немного напоминающая сквош.


[Закрыть]. Те, кто сегодня сдадутся администрации, будут прощены и получат бесплатный билет на все игры. Те, кто не сдадутся, будут арестованы, предстанут перед судом и получат по заслугам.

В женском голосе звучала материнская забота. Мне это тяжелее даётся, чем вам. Голос повторил сообщение на техниглише.

– Вот ведь ублюдки, – пробормотала Клэр.

За спиной стукнула дверь. Энджи вылетела из ванной; лицо её покраснело, а глаза часто-часто мигали, как это с ней обычно бывало при попытке скрыть гнев.

– Твой папаша нам специально наврал! – крикнула она.

– Он сказал, что вода до завтра ещё будет!

– Ты сама сказала, что он просто предположил.

Энджи отпихнула Клэр плечом, и девушка уставилась на неё. Внезапная мысль повергла её в шок: Теперь мне опасно оставаться среди этих людей.

Когда Клэр вернулась туда, где под микроволновками лежали спальные мешки, из прохода появились Бонхэм с её отцом. Они что, пьяны? Как-то не так идут...

Нет. Отец, кажется, ранен, а Бонхэм помогает ему идти.

Клэр подумала, что Бонхэм в общем-то не такой уж и плохой парень. А потом ей пришло в голову, что он, возможно, просто готовится сделать её своей соской.

Профессор Римплер лучезарно улыбался, что придавало особо зловещий вид его разбитой губе и синяку под глазом. Он был бос и хромал на одну ногу.

– Папа... – голос Клэр сорвался. – Ну что ты опять натворил?

Они с Бонхэмом помогли старику забраться в спальный мешок. Римплер немедленно отвернулся и тяжело вздохнул.

Бонхэм взял её за руку и отвёл в сторонку, оглядевшись и убедившись, что они одни.

– Думаю, он специально их спровоцировал. Они и так враждебно к нему относились... но он вдобавок посоветовал им готовиться к смерти, сказал, что у штурмовиков все козыри... – Он пожал плечами. – Потом понёс какую-то чушь. Про раков-отшельников. Что все мы – раки-отшельники, что нам-де пора выползти наружу из раковины, за которую мы сражаемся... Молт его ударил. Я пытался его остановить, но всё случилось слишком быстро. Кто-то ударил его по ноге прикладом ружья. И твой отец захохотал. Истерически. Тогда они от него отстали. Знаешь, что я думаю? Я считаю, что он преувеличивает своё... душевное нездоровье. Ну да, нервное расстройство у него было, сомнений нет, но сейчас он явно придуривается. Они от него особо ничего и не ждут.

Она уставилась на Бонхэма, обдумывая услышанное. Медленно ответила:

– Может, ты и прав... Энджи была с теми, кто его бил?

– Нет. А с чего бы?

– Она мне вроде как подруга... была. Джуди... и Энджи... а недавно... – Она пожала плечами. – И что дальше?

Он снова оглянулся, скрестил руки на груди и придвинулся к ней.

– Когда погаснет свет, бежим. Через день-другой они отключат свет. У меня есть фонарик. Мы сбежим через тыльный ангар.

– Он заперт и охраняется.

– Нас пропустят. Это входит в сделку.

У неё скрутило желудок, но она сказала:

– Ладно. Они ожидают прибытия трёх человек?

Она изучающе взглянула на него, ожидая, что он ответит. Не скажет ли: твоему отцу с нами нельзя?

– Только меня. Но они и вас тоже пропустят, если я примусь настаивать. У меня пропуск высшего уровня, а значит, они выполнят любой мой приказ.

Он помедлил.

– Что ещё?

– Молт. Меня беспокоит Молт. Думаю, он что-то подозревает. – Он передёрнул плечами. – С этим я ничего не могу сделать...

Внезапно он осёкся и отступил. К ним шла Энджи.

Когда погаснет свет, подумала Клэр.

– Знаешь, в чём прикол? – спросил Рикенгарп. – К бомбёжкам можно привыкнуть. Тут всё время рвутся бомбы, а внимания обращаешь не больше, чем на шум уличного транспорта.

– Я никогда к ним не привыкну, – проворчал Уиллоу.

Они сидели в бомбоубежище. Подвал был разделён на крошечные комнатки с грязными стенами. Когда-то здесь размещались les caves, винные погреба. Когда здание ещё было чьим-то домом.

Рикенгарп ответил:

– В любом случае, я их так воспринимаю. Что-то бухает, тут всё трясётся, немного пыли падает с потолка. Тебя пробивает вибрация. Немного не такая, как мне привычна. Иногда. После взрыва раздаётся какой-то лязг. Я думаю, это звук разрываемого снарядами металла...

– Рикенгарп, – внезапно перебил его Остроглаз, – ты себя показал в трёх вылазках. Ты молодец. Все так считают. У тебя яйца на месте. Но, Рикенгарп, я тебя очень прошу, заткнись.

Рикенгарп пожал плечами и заткнулся.

Остроглаз к бомбёжкам совсем не привык. Бомбы пугали его куда больше, чем перестрелки, хотя вероятность погибнуть здесь была ниже. Они его пугали, потому что он ничего не мог с ними сделать. Весь этот кипеш происходил у него прямо над головой, а смысла отстреливаться не было. Не было и стратегии защиты, кроме единственной: найти нору и забиться в неё. И сидеть там, покуда опасность не минует. Тогда можно было снова высунуть жопу наружу. Это очень раздражало.

Фронт переместился. Американская армия отступила к Парижу, и русские приступили к бомбардировкам города. Они разрушали его историю в пыль.

Население Парижа сократилось на три четверти, если не больше; с каждым днём поток беженцев, уходящих на юг, подальше от бомб, усиливался. Тысячи кончали дни свои в лагерях для перемещённых лиц, обменяв одну пытку на другую. Впрочем, как знать: возможно, это и лучше, чем сидеть тут в гетто под беспощадными молотами бомбардировщиков.

Он обвёл взглядом остальных в неверном свете лампы, собираясь с мыслями. Рикенгарп, Уиллоу, Юкё, врач, Дженкинс, Кармен. В других погребах – другие. У всех был измученный вид, некоторые старательно скрывали ужас. И только безмозглый придурок Рикенгарп был весел и свеж, как ребёнок, которому показывают фейерверк. Если обрушится потолок, я на тебя посмотрю, чувак. Бьюсь об заклад, прикалываться ты перестанешь.

Слева, у самой двери, осталось немного свободного места. Он удивился: почему это Дымка нет? Дымок обычно сидел рядом с Юкё.

– Где Дымок и почему... – Его прервал могучий удар, и по бомбоубежищу прокатилась такая вибрация, что зубы застучали. С потолка посыпались чешуйки грязи.

– Дымка увезли в Штаты, – сказала Кармен. – Тебя при этом не было. Ты был на задании. Стейнфельд...

Новый удар, новая волна отвратительной вибрации. Теперь ближе.

Она не умолкла, хотя голос её сбился. Рикенгарп смотрел на девушку без усмешки. Ему, видимо, явились те же мысли, что и Остроглазу. Кармен напугана и хочет, чтоб её приголубили, но гордость ей не позволяет об этом попросить.

– ...приготовил, – говорила Кармен, – маршрут, всё такое. Дымок в Штатах выйдет на тех, кто может нам пригодиться. На лоббистов.

– Этот старый хрыч? – спросил недоверчиво Дженкинс.

– Стейнфельд считает, что Дымок отнюдь не старый хрыч, – сказала Кармен. – Он был кем-то вроде странствующего реформиста. Писателем, философом. Потом с ним что-то случилось, и он, ну, сломался, потерял хватку... Он, ну, меняется, говорит Стейнфельд. Говорит, он раньше всё время с собой болтал. Теперь – только с вороном или другими людьми. И всё. Он что-то пишет в дневнике... Стейнфельд говорит, у него какой-то особый талант...

Остроглазу припомнилось чучело в человеческом облике: так выглядел Дымок, когда они встретились. Он кивнул.

– Да, он изменился.

Они помолчали минуту. Обстрел тоже стих.

В дверь заглянул алжирец с лампой.

– Okay ici? Bon. Steinfeld dis, C’est fini[54]54
  Вы ОК? Хорошо. Стейнфельд говорит, всё закончилось (англ.-франц.).


[Закрыть].

– Да шо он, бля, может об этом знать, в натуре? – взорвался Уиллоу.

– У него на севере приёмник, – сказал Юкё. – Они поймали радиопереговоры. Код нам известен.

Остроглаз почувствовал некоторое облегчение. Ещё один день жизни впереди.

Он обнаружил, что смотрит на Кармен. Забавно, подумал он. Не успел очухаться, уже трахаться тянет.

Но Кармен смотрела на Уиллоу.

Остроглаз передёрнул плечами.

Ну у неё и вкусы.

Первое впечатление Кесслера от острова было таким: странная, почти бесприметная плоскость, залитая ярким светом.

Джули опустила чемоданчик, порылась в сумочке, разыскивая очки от солнца.

– Прекрасно, – пробормотала она, облачаясь в них, – такой свет – самое то для моей мигрени.

– Полёт выдался долгий, – сказал Кесслер. – Немного отдохнёшь – и тебе сразу станет легче.

– Я просто не в состоянии спать в самолёте. Я боюсь, что он разобьётся, пока я сплю.

– Тогда самое время, если они не... а вот и они. – Чарли ехал к «лирджету» на трёхколёсной тележке; водитель был островитянином, таким загорелым, что кожа его казалась почти пурпурной. Пилот и стюард спустились по металлическому трапу позади Кесслера. Пилот нацелил на самолёт пластиковую коробочку и нажал какую-то кнопку. Трап утянулся в брюхо машины, и люк загерметизировался.

Тележка подкатила к ним. Чарли выпрыгнул из неё, широко улыбаясь под зеркальными очками, и пожал Кесслеру руку.

– Привет, дружище!

– Привет, Чарли... Тут весь наш багаж. Мы взяли то, что сумели унести.

– О чёрт, а я ещё меньше с собой привёз. Пойдём.

Они ехали на тележке по липкому от жары чёрному асфальту. В воздухе рябило пахнущее гудроном марево. Здание аэропорта оказалось невысоким и застеклённым с фасада. Таможня отсутствовала.

– Этот остров принадлежит нам, Джимми, – сказал Чарли. – Никто сюда не суётся, кроме НС. Если вдруг кто чужой, мы их арестовываем и подвергаем экстракции.

Кесслер скорчил гримасу.

– Да, я знаю, – кивнул Чарли. – Я тоже не в восторге от этой хуерги. Но экстрактор у нас только один, и он тут. Впрочем, если кого-то выбрасывает на остров случайно, мы его поначалу задерживаем, а потом отпускаем, стерев память о происшествии.

– А есть у этого острова имя?

– Мерино. Никаких правительственных сил, кроме небольшого полицейского контингента. Уитчер тут вроде судьи, когда находит время. А он часто его теперь находит. Стал параноиком, знаешь ли. Официально Мерино принадлежит... гм, я никому не имею права говорить, потому что, если эту информацию экстрагируют, им станет известно, какой участок обыскивать... Я сам-то узнал, случайно выведав у местных. А потом мне прочли длинную лекцию на сей предмет. Когда дело доходит до проверки на экстракторе, единственное средство защиты – неведение. В любом случае, Уитчер заключил договор со страной, где официально находится остров. Он его купил... етить, да тут от силы тридцать пять квадратных миль.

Кесслер пожал плечами. Он разнервничался и отупел от жары. Наконец добрались до лимузина и его блаженной прохлады.

– О Господи, наконец-то кондишен, – сказала Джуди тоном прихожанки, возносящей благодарственную молитву. Лимузин выехал на усыпанную измельчённым белым ракушечником дорожку, окаймлённую пальмами. Дорога пролегала параллельно пляжу, сверкавшему белым песком. Море казалось огромным синим драгоценным камнем.

Они миновали два КПП. Ограда с колючей проволокой поверху и подведённым током высокого напряжения. Часовые с ружьями. Бесстрастные глазки камер наблюдения плавно поворачивались из стороны в сторону, обозревая гостей.

Джули глянула на него. Он стиснул её руку. Он понимал, о чём она думает. Остров мог оказаться тюрьмой.

Кесслер позвал:

– Чарли? А нам позволят покидать убежище?

– Да, разумеется. Но вы получите список тем, дозволенных для разговоров с местными. Островитяне говорят на пиджине испанского и английского. Впрочем, вас они должны понять.

Машина ехала меж красочных плантаций, усаженных экзотическими растениями, цветами и кактусами, каких Кесслер в жизни не видывал. Фонтан. Теннисный корт. Но кое-где: бетонные грибы бункеров, морды тяжёлых установок залпового огня, однажды – даже маленькая пушка.

Они проехали через ворота и покатили по небольшому коттеджному городку. Малоэтажные деревенские дома, два ресторанчика, две кафушки. Лимузин остановился перед белёным домиком с красными жалюзи и солнечными панелями на крыше.

– Это ваше жилище, – гордо показал Чарли. – Просторней твоей нью-йоркской квартиры, э? Уитчер постарался вам угодить.

Они вошли в коттедж. Внутри, в тенёчке, было прохладно и уютно. Плетёная мебель, старомодная деревянная кровать с пологом на четырёх лапах. Джули плюхнулась на неё, стянула солнечные очки и со стоном прикрыла глаза рукой.

Но Кесслер знал, что она прислушивается к их с Чарли беседе.

– Уитчеру можно доверять, – сказал Чарли. – Он немного резок. Он капиталист... впрочем, ты тоже. Он... в общем, источник его доходов – ЧВК, а значит, он конкурент ВА. Кроме того, он держатель патентов на устройства скрытого наблюдения. Его сотрудники разработали птицекамеры. Короче, ты понял, он любитель поговорить начистоту. Но он хороший парень.

– Зачем ему это? Почему он спонсирует НС?

– Стейнфельд и сам не знает, если честно. Уитчер утверждает, что ненавидит расистов, а к тому же ВА его крупнейшие бизнес-конкуренты. Но я не уверен. Важнее другое: ему можно доверять. Ты поймёшь.

– Стейнфельд здесь?

– Нет. Он застрял в Европе. Не исключено, что он по уши в дерьме... тебе потом краткий инструктаж проведут. Тут ещё один парень скоро появится. Джек Брендан Смок.

– Да, я его читал. Он, пожалуй, первым догадался, куда...

– Он хочет с тобой поработать. Над системой противодействия подсознательному внушению Worldtalk и её пиарасов... Короче, сперва пообедай, а потом я тебе всё расскажу.

– Ладно, но... – Кесслер помедлил, не находя нужных слов. Как он теперь понимал, дезориентация его была вызвана обычной тревогой. Можно ли в действительности доверять этим людям?

– Эй, Джим! – Чарли положил руки Кесслеру на плечи. – Тебе не понадобится оставаться здесь вечно, но ты одно пойми: ты тут как дома! Эти люди всё прошли – от Worldtalk до ВА или блядского ЦРУ. Тут женщина, которую Worldtalk подвергала экстракции, и ты с ней поговоришь, если захочешь. Я тебе вот что скажу: эти загородки тут нужны, чтобы сдержать атаку врага, а не помешать вашему бегству. Ты дома, парень. Ты дома...

Пэрчейз сидел в одном из конференц-залов Worldtalk перед системой видеосвязи и думал о том, что пора бы наведаться к энзимологу, чтобы понизить кислотность желудочного сока.

Тем временем Фремонт на первом экране говорил:

– ...в сухом остатке, суть проблемы вот в чём. У нас тут журналисты, конгрессмены и так далее... не так много их, но в данном случае любая численность чрезмерна... которые обвиняют МКВА в антисемитизме, расовых чистках в зоне временной оккупации, растратах натовских ассигнований... и чёрт его знает в чём ещё.

Чэнселрик на третьем экране добавил:

– Иисусе, да фактически они намекают, что ВА и есть подлинные фашисты. В общем... не знаю, ребята, видели вы этот отчёт или нет... есть группа, которая называет себя Новым Сопротивлением, и она приняла на себя ответственность за... – он отвлёкся свериться с распечаткой, – тридцать пять атак на подразделения ВА в шести европейских столицах; исходя из пропагандистских листовок, источник делает вывод, что НС открыто отождествляют ВА с нацистами.

– Ладно, – сказал Фремонт, – это они лишку хватили, конечно. Однако обратите внимание: девяносто процентов инцидентов, которые вменяют в вину ВА, произошли в зоне военных действий. Мы можем доказать, что сведения о них искажены – действительно, трудно ожидать иного в условиях русской блокады, противоспутниковых глушилок и всякого такого. Пэрчейз, мальчик мой, что скажешь? Ты нынче на редкость немногословен.

– А? Э-э, я... – Пэрчейз обвёл взглядом лица на экранах. Фремонт вещал из Лос-Анджелеса, Чэнселрик – из Чикаго, Барли – из Майами. – В общем, Сэмми, я думаю, ты на верном пути, и... – он лихорадочно размышлял, как выкрутиться. – Думаю, нам стоило бы намекнуть в редакторских секциях новостных лент, что за этими обвинениями чувствуется несомненно предвзятый подход, ведь наша госпожа президентша известна поддержкой программ патрулирования ЗВО, так что, в общем, ясное дело, демократы с радостью за это ухватились и, орудуя на почве непроверенных слухов...

Барли демонстративно прочистил горло, позволив кашлю прозвучать через гарнитуру на общем канале. И что-то в этом звуке подсказало Пэрчейзу, что он облажался.

– Думаю, – сказал Барли, – что я уже высказал подобное предложение, причём – поправьте, если ошибаюсь, – в на диво схожих выражениях... – Он говорил с ленивой издёвкой, подтрунивая над Пэрчейзом.

– Конечно, конечно, – сказал Пэрчейз. – Простите. У меня сегодня... как бы вам объяснить... проблемы личного характера. Я как раз хотел отвлечься на звонок, ну, ребята, вы понимаете...

– О, Пэрчейз, мальчик мой, какие вопросы! – отозвался Фремонт. – Сколько нужно, столько и говори себе.

– Да-да, пожалуйста! – весело прочирикали остальные.

– Спасибо.

Но он понял, что, стоит ему выйти из комнаты, как они скажут друг другу: Стыд-позор. Ты глянь на Пэрчейза, совсем расклеился.

Он встал и перевёл экран в ждущий режим. Вышел из комнаты, направился к себе в кабинет, размышляя, не совершает ли глупой ошибки в ожидании... весточки от Свенсона, то есть Стиски. На крайняк, известия о провале Стиски. Возможно, он ошибся, решив выждать этого известия. Возможно, ему стоило пуститься в бега. Сейчас же.

Он твердил себе, что у него полно работы. Время напряжённое. Если удастся подорвать пропагандистскую программу Worldtalk изнутри, саботировать планы ВА...

Нет. Он осадил себя. Риск слишком значителен. Надо бежать. Присоединиться к остальным на Мерино. В общем-то Пэрчейз задержался здесь по инерции. В силу привычки. Он привык ходить на работу каждый день, за вычетом выходных, он приходил сюда уже восемь лет, а старые привычки... Мысль его оборвалась ироническим каламбуром: нелегко убить.

Потому что он вошёл в свой кабинет и, не переступив ещё порога, понял, что по обе стороны двери стоят штурмовики МКВА. Он увидел их отражения в оконном стекле за рабочим столом.

– Господин Пэрчейз? – вопросительно произнёс один из них. Забрала шлемов опущены. Так они поступали, являясь забрать кого-то навсегда.

– Угу, – пробормотал Пэрчейз, – понял я, понял.

Может, полицию вызвать? подумал он. Никакого формального права арестовывать его амбалы не имели, по крайней мере до тех пор, пока он не оказывает сопротивления. Впрочем, ясно было, что они не позволят ему вызвать копов. Они намерены втихаря выкрасть его, допросить, а потом убить.

Он обернулся взглянуть на них и с улыбкой проговорил:

– Хорошо, пойдём.

Он направился было назад, к двери, по обе стороны которой они стояли, потом замер и щёлкнул пальцами, словно вспомнив что-то.

– А можно мне забрать фото жены со стола?

Один из агентов ВА повернул матовое забрало шлема к столу.

– На вашем столе нет никакого фото, сэр.

– Оно в ящике стола, – сказал Пэрчейз, вразвалочку подходя к столу. Сердце его бешено колотилось, на лбу проступили капли пота. – Не люблю, когда она на меня смотрит целый день, точно виноватит в чём-то... – он издал деланный смешок. – Но всё же я хотел бы забрать фото... – он открыл ящик стола, – чтобы видеть его. – Он сунул руку в ящик. – Отныне и во веки веков.