Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

Тут он увидел надпись ВЫХОД. Они поспешили к ней и под ней.

Они оказались на аллее. Огляделись, почти ожидая, что сейчас вылетит металлическая птица. Птицы не было. После ненасытно красной щипачьей галереи серый перекрёсток, вымощенный стиролбетонными плитами, казался почти монохромным.

Они прошли аллею до конца и постояли некоторое время, наблюдая за толпой. Будто на берегу бурного потока. Затем ступили в него. Рикенгарп, всё ещё под синемеском, воображал, что облекающая человеческая жижа сейчас промочит его до нитки, и, движимый слепым инстинктом, вёл их в сторону первоначальной цели.

«ОмеГаити».

Они протолкались через чёрные облезшие двери с шахматным узором в тёмную вонючую приёмную «ОмеГаити». Рикенгарп отдал Кармен свою куртку – прикрыть голые груди.

– Тут только мужики, – сообщил он, – но если не станешь выставлять напоказ свою женственность, может, тебя и пропустят.

Кармен натянула куртку и очень осторожно застегнула. Рикенгарп отдал ей ещё и тёмные очки.

Рикенгарп постучался в окошечко будки, стоявшей рядом с проходом в бордель. За стеклом маячили маленький телевизор с пузатым экраном и фигура человека.

– Привет, Картер, – сказал Рикенгарп.

– Привет, – улыбнулся Картер. Картер, по его собственному определению, был «модный хлыщ». Он носил серый костюм из флексикожи в стиле минимоно, имитирующий униформу команды боевого корабля, с белыми лампасами. Настоящие минимоно-зомбаки его бы на смех подняли за люминесцентные серьги, выводившие сериями мелькающих зелёных символов слова: Пошёл... ты... на хер... если тебе... что... не так... Пошёл... ты... Минимоно сочли бы серьги неуместно сетевушным элементом прикида. Впрочем, широкое жабье лицо Картера и так не прошло бы минимонский фэйс-контроль на истощённые запавшие физиономии. Он взглянул на Кармен.

– Никаких девчонок, Гарпи.

– Это королева наркокартеля, – значительно сказал Рикенгарп и сунул в окошечко сложенную купюру в двадцать новобаксов. – Понял?

– Понял, но пусть не плачет, когда выйдет, – пожал плечами Картер и опустил купюру в карманчик угольно-чёрных пляжных шортов.

– Угу.

– Ты про Гири слыхал?

– Не-а.

– Он до кондрашки нанюхался «белого китайца». Моча позеленела.

– Ой, бля, – у Рикенгарпа по коже поползли мурашки. Костёр паранойи разгорелся снова, и, желая загасить его, он сказал: – Я всё равно никому ничего не собираюсь лизать. Я к Фрэнки пришёл.

– А, к этому барыге. Он тут. Собирает дань или что-то в этом роде. Но тебе всё равно придётся заплатить за вход, дорогой.

– Угу, – сказал Рикенгарп.

Он вытащил из кармана очередную двадцатку, но Кармен остановила его руку.

– Мы за себя платим.

И шлёпнула на стойку перед окошечком свои двадцать новобаксов.

Картер фыркнул и принял деньги.

– Да уж, а картель у этой королевы нереально прибыльный, горлышко разработано. – Он прекрасно понимал, как она это воспримет. – Рик, ты что, всё ещё лабаешь...

– Я завязал, – ответил Рикенгарп, сдержав накатившую боль. Кайф от «синего босса» уже прошёл, и ему казалось, что он вроде карточного домика – ткни, и сложится внутрь. Мышцы его судорожно подёргивались – так сучат ногами резвые дети, которых заставляют сидеть смирно на уроке. Он сломался. Ему требовалась очередная доза. Когда тебя пробирает, подумал он, видишь, как всё устроено сверху и спереди, когда на пике кайфа, видишь, как всё хитро устроено внутри. А когда свалишься с пика, то видишь над собой одни жопы. Надо бы это как-то в песню оформить.

Картер нажал кнопку, которая открывала проход, и ощерился им вслед. Внутри оказалось влажно, темно и жарко.

– Я думаю, тебе в синяк кокса или мета подмешали, – сказал Кармен Рикенгарп, проходя мимо шкафчика хранения с покорябанными ящичками. – У меня отходняк сильнее, чем должен был быть.

– Ну, наверное... А что он имел в виду, сказав, что у того парня моча позеленела?

– Положительный урина-тест на ВИЧ-3. Эта разновидность ВИЧ убивает за три недели. Роняешь в мочу тестовую таблетку, и если моча зеленеет, значит, у тебя ВИЧ-3. Против этого СПИДа ещё нет вакцины, и за три недели она не появится, так что...

Он пожал плечами.

– Что это за хитровыебанное местечко? – спросил Уиллоу.

Рикенгарп, понизив голос, ответил:

– Вроде мужских бань, только без пара. Бордель для гомиков. Но тут полно ребят, которые проигрались в пух и прах в казино и ищут, где перекантоваться до утра, так что ты не думай, они нормальные.

– Чё, в натуре? И как ты это всё разузнал?

Рикенгарп фыркнул.

– Хочешь сказать, я пидор? Ужос-ужос.

В затемнённом алькове кто-то рассмеялся.

Уиллоу о чём-то шептался с Юкё.

– Я этого не люблю. Грёбаные пидоры переносят миллион всяких болячек. Не хочу я, чтобы какой-нить говнюк на меня спермой брызнул.

– Мы просто пройдём через этот зал, и только, – сказал Юкё. – Никто тебя не тронет. Рикенгарп знает, что делает.

Хочется верить, подумал Рикенгарп. Может, Фрэнки устроит им побег с ВольЗоны, а может, и нет.

Стены были из чёрного прессованного картона. Лабиринт, как в щипачьей галерее, только в негативе. Свет более обычный, красный. Тут стоял характерный запах множества стеснённых тел, но на него наслаивалась сложная смесь вони: разные сорта сигар, лосьоны после бритья, дешёвый суп, а ещё – неизгладимый кисло-горклый запашок пота и спермы. В десяти футах над головой с тенями сливался потолок. Раньше тут располагалась кладовая, и оттенок клаустрофобии причудливо смешивался с агорафобией. Они шли по тёмным, хаотично петлявшим проходам; кое-где пол словно мхом порос. Размытые незнакомые лица поворачивались к ним с выражением приветливым, как у видеокамеры наблюдения.

В игровом зале чирикали и сбивчиво бормотали голокубы и игровые автоматы. Между автоматами на стенах проглядывали постеры – в основном картинки мужчин с карикатурно увеличенными гениталиями и мускулами, имевшими форму восставшего члена. Лица у мужчин были одинаковые, как у калифорнийских сёрферов из рекламы. Кармен укусила себя за палец, подавляя накативший приступ хохота: таким идиотским в своём гротескном нарциссизме представлялось ей это место.

Они миновали комнату, стилизованую под гумно. Двое мужиков с влажным стонущим хлюпаньем трахались на деревянной лавке внутри «стойла». Уиллоу и Юкё отвернулись. Кармен с любопытством поглядывала на геев. Рикенгарп прошёл мимо «стойла», никак не отреагировав, и направился дальше, к новым гнёздышкам совокупляющихся гомиков. Мимо людей, которые дремали на скамьях и диванчиках, не забывая сонно отталкивать чужие руки, когда с ними пытались заигрывать чужаки.

В телезале нашёлся Фрэнки.

Телезал был просторный, ярко освещённый, стены выкрашены весёлой жёлтой краской. «ОмеГаити» – дешёвое заведение, поэтому голокубов тут не водилось. На столах – стандартные мотельные лампы; кушетка; обычный плоский цветной экран с рок-видеоканалом; несколько мониторов на стене. Могло показаться, что они вынырнули из подземного мира в обычную жизнь.

Фрэнки сидел на кушетке и ждал клиентов.

Фрэнки работал через портативный терминал, воткнутый в сетевую розетку. Клиент называл ему номер счёта или кредитки, Фрэнки проверял счёт, переводил деньги на свой собственный (с пометкой «услуги по консалтингу»), после чего отдавал клиенту пакетики.

В стены зала были врезаны видеоэкраны; один показывал комнату оргий, другой – порно, третий – сетевую спутниковую передачу. На этом третьем ведущий новостей распинался о предотвращённом покушении, но передача шла на техниглише, и Рикенгарп понадеялся, что внимания Фрэнки она не привлечёт. Фрэнки Зеркальщик зарабатывал на всём и без зазрения совести продал бы их ВА.

Фрэнки расположился на продранной в нескольких местах синей виниловой кушетке, положив терминал на кофейный столик перед собой.

Покупатель Фрэнки оказался диско-танцором в белом каратэшном халате с флэрной причёской под синий акулий плавник. Он был накачан, но явно не без помощи стероидов. Парень нетерпеливо топтался у столика, не отводя глаз от маленькой чёрной холщовой сумки с пакетиками синего порошка. Фрэнки заканчивал транзакцию.

Фрэнки был негр. Лысый череп его, разрисованный зеркальной хромокраской, представлял собой «рыбий глаз» в миниатюре, поскольку в нём отражались все экраны телезала. Он носил серый костюм-тройку из ткани в тонкую полоску. Из настоящей ткани, но мятый и грязный, словно Фрэнки в нём и спал, и трахался. Он курил сигару «Нат Шерман», догоревшую почти до золотого фильтра. Затуманенные синтекоксом глаза Фрэнки, налитые кровью, как у демона, воззрились на четвёрку. Рикенгарпа он удостоил желтозубой ухмылки, а Уиллоу, Юкё и Кармен просто кивнул, презрительно сморщив нос.

– Грёбаные нарики с каждым днём всё изобретательней. Нынче их сюда четверо припёрлось. Один похож на моего давнего дружка Рикенгарпа, а трое – на беженцев, в представлении компьютерного дизайнера. Что это за япошка-нищеброд? У него даже камеры нет.

– Какого хера... – начал было Уиллоу.

Рикенгарп жестом заткнул его: Он шутит, дебил.

– У меня к тебе два заказа, – возвестил он, глядя на покупателя Фрэнки. Покупатель забрал свою наркоту и дематериализовался.

– Во-первых, – произнёс Рикенгарп, вынимая карточку из бумажника. – Мне нужно немножко «синего босса». Три грамма.

– Ты его получишь, ботаник.

Фрэнки провёл над карточкой световым пером, потом нажал на кнопку в ручке пера, подтверждая запрос. Терминал потребовал ввести код. Фрэнки протянул его Рикенгарпу, тот отстучал свой код, после чего стёр с экрана. Потом ввёл команду, подтверждавшую перевод средств на счёт Фрэнки. Фрэнки забрал терминал и дважды проверил транзакцию. Терминал вывел остаток средств на счету Рикенгарпа и сумму, переведённую Фрэнки. Всё сходилось.

– Гарпи, твой счёт усох вдвое, – сказал Фрэнки.

– Я занят новым проектом.

– Я слыхал, вы с Мозом побили горшки.

– Откуда ты узнал? Так быстро?

– Понце у меня затаривается.

– М-м... ну, сам понимаешь: я скинул с плеч эту гору, и теперь мои перспективы стали ещё радужней.

Но ему словно камень в желудок сбросили.

– Как хошь, паря, баксы твои. – Фрэнки полез в холщовую сумку и достал оттуда три разовых пакетика с синим порошком. Вид у него был довольный. Рикенгарп проигнорировал это. Я знал, что ты вернёшься, жалкий маленький засранец, словно бы говорил Фрэнки.

– А не пошёл бы ты в задницу, Фрэнки, – сказал Рикенгарп, принимая пакетики.

– Что послужило внезапной причиной смены твоего настроения, дитя моё?

– Не твоё собачье дело, грязный ублюдок.

Фрэнки посерьёзнел и, что-то прикидывая, оглядел Кармен, Юкё и Уиллоу.

– Тебе ещё что-то нужно, да?

– Да. У нас проблемы. Мои друзья... им надо убраться с плота. И притом так, чтобы Том и Гек их не заметили.

– Гм. А кто за ними следит?

– Частная шарашка. Они будут отслеживать коптерный порт, все транспортные...

– У нас был другой маршрут, – сказала вдруг Кармен, – но его рас...

Юкё взглянул на девушку, та мгновенно замолчала и пожала плечами.

– Оч-чень таинственно, – заключил Фрэнки. – Но любопытству есть безопасные пределы. О’кей. Вы мне три куска, я вам три места на следующем рейсе моего корыта. Мой босс посылает команду за хабаром. Я, наверно, и вас смогу туда запихнуть. Как ни крути, а вам же на восток надо? Они туда. Угу? Не на запад, не на север, не на юг. Только в одну сторону, именно в эту.

– Этого-то нам и надо, – кивнул Юкё с усмешкой. Могло показаться, что он беседует с агентом турфирмы. – На восток. Куда-нибудь в Средиземное море.

– На Мальту, – ответил Фрэнки. – На остров Мальту. Больше ничего не могу вам предложить.

Юкё кивнул. Уиллоу пожал плечами. Кармен согласно промолчала.

Рикенгарп пробовал товар. Через нос в мозг, чтобы скорее пробрало. Фрэнки наблюдал за ним со спокойным интересом. Фрэнки был экспертом по воздействию наркотиков на человеческую личность. Он заметил перемену в лице Рикенгарпа. Эго-движок Рикенгарпа пофырчал и завёлся.

– Нам надо четыре места, Фрэнки, – сказал Рикенгарп.

Фрэнки воздел бровь.

– Ты лучше решай, когда из тебя эта дрянь выветрится.

– Я решил, не успев её нюхнуть, – ответил Рикенгарп без уверенности в собственной правоте.

Кармен уставилась на него. Он взял её за руку.

– Можно тебя на минутку?

Он отвёл её в тёмный коридор. Каждое прикосновение к её потной руке пробивало, словно током. Он хотел от неё большего... но отвёл свою руку, отступил и сказал:

– У тебя баксы есть?

Она кивнула.

– У меня твикнутая карточка... раздобуду. В смысле, для себя, Юкё и Уиллоу. Мне потребуется получить на тебя разрешение. И мне этого не позволят.

– Знаешь что? В таком случае ты отсюда не выберешься.

– Ты ни фига не...

– Не-а. Я готов. Я только смотаюсь гитару заберу.

– Там, куда мы направимся, гитара тебе будет обузой. На оккупированной территории. Там, куда мы хотим попасть... нет, тебе лучше оставить гитару.

Он едва не переменил решения.

– Я её в футляр положу. Куда-нибудь сунем. Понимаешь... если они следили за нами, то видели меня в твоей компании. Они подумают, что я тоже участвовал в покушении. Короче, я в курсах, что вы хотели сделать. За вами гонится ВА. Да? А значит...

– Ладно, ладно, заткнись; тише. Послушай... если они тебя заприметили, то и вправду стоит забрать тебя с плота. Ну хорошо. Поплывёшь с нами на Мальту. Но потом...

– Я останусь с вами. ВА везде. Они найдут меня.

Она глубоко вдохнула и выдохнула, едва слышно присвистнув через стиснутые зубы. Она смотрела в пол.

– Ты не сможешь. – Подняла на него взгляд. – Ты не того типа человек. Ты же, мать твою, артист.

Он рассмеялся.

– Ты это так говоришь, словно это самое забористое ругательство из твоего арсенала. Слушай сюда. Я справлюсь. Я этого хочу. Группа развалилась. Мне надо... – Он беспомощно пожал плечами. Потом потянулся к ней, снял тёмные очки, заглянул в её затенённые глаза. – А когда останемся наедине, я тебе клитор в желе растолку.

Она сильно ударила его в плечо. Больно. Но он продолжал улыбаться.

– Думаешь, я от такого завожусь? В общем, да. Но ты мне в штаны не лезь. Ты что себе воображаешь? Ты слишком много боевиков пересмотрел.

– ВА отметил меня, помнишь? Что ещё мне делать?

– Это недостаточная причина... ввязываться в такое. И ты лучше поверь мне: это тяжело. Это тебе не реалити-шоу со знаменитостями.

– Иисусе, да хватит тебе. Я знаю, что делаю.

Чушь собачья. Он был на пределе. Он конченый человек. Моему компьютеру материнку скачком напряжения пережгло. Ну и хер с ним, пускай остальное горит синим пламенем.

Он жил мечтой, но не собирался этого признавать. Он повторил:

– Я знаю, что делаю.

Она фыркнула. Взглянула на него.

– Ладно, – сказала она.

И после этого всё изменилось.

Часть вторая
КЕССЛЕР

• 10 •

Его звали Джеймс Кесслер. Он шёл на восток от Четырнадцатой улицы в поисках чего-то. Он не был уверен, чего именно. Он шёл через унылую ноябрьскую морось. Улица была практически безлюдна. Он чего-то искал. Чего-то. Агрессивно бесцветное слово что-то тяжким грузом легло на его ум, подобно пустой рамке.

Ему казалось, что он ищет способа вырваться из этой погоды. Прогулка под дождём отчего-то вызывала в нём ощущение собственной наготы. А кислотный дождь и вправду может раздеть до нитки, подумал он, если носишь синтетику, реагирующую с кислотами.

Впереди и высоко над его головой сверкающей оранжево-красной и синей неоновой бабочкой парил в тумане рекламный знак Budweiser. Дизайн его с двадцатого века не менялся. Он срезал угол через пешеходную дорожку, где издырявленный бетон оттенком походил на кожу трупа, и заспешил к рекламе, в спасительную гавань бара. Дождь пробирал до костей. Он прикрыл глаза и сощурился, опасаясь, что ему обожжёт роговицы.

Он толкнул испещрённую отпечатками пальцев стеклянную дверь и вошёл в бар. Бармен поднял на него взгляд, кивнул собственным мыслям и потянулся под стойку за полотенцем. Полотенце он отдал Кесслеру. Оно было пропитано нейтрализующими веществами и помогло.

– Закапать вам что-нить в глаза? – спросил бармен без особого интереса.

– Нет, думаю, не успело обжечь. – Он отдал бармену смятое полотенце. – Спасибо.

Какой-то посетитель бара, сидевший за стойкой, мельком поднял на Кесслера усталые глаза и отвернулся. В его облике не было ничего особенного: круглое лицо, короткие чёрные волосы, разрисованные белыми и синими полосками (знаки профессии видеоредактора), крупные дружелюбные карие глаза, мягкий красногубый рот (в уголках губ прорезались тревожные морщинки), стандартный серо-синий костюм из принтера.

Бармен произнёс что-то ещё, но Кесслер пропустил его фразу мимо ушей. Он стоял, уставясь на сверкающую зелёным светом кредитную будку на задах старомодного, тускло освещённого зала. Он пересёк зал и вошёл в будку, имевшую форму поставленной на попа ромбовидной таблетки. Дверь мягко зашипела и сомкнулась за ним. Небольшой экранчик на передней панели аппарата осветился, и на нём появился вопрос:

ЖЕЛАЕТЕ СОВЕРШИТЬ ВЫЗОВ ИЛИ ПЕРЕЙТИ К МЕНЮ?

А и вправду, чего ему тут надо? С какой радости он сюда припёрся? Он не был уверен, но ему казалось, что это правильно. Волна уверенности пронизала его. Запроси проверку баланса на счету, прошептал бестелый голосок в его голове. И снова накатила волна уверенности, но с нею мысль: Здесь что-то не так.

Он знал собственный разум, как захламлённый рабочий стол. И видел, что кто-то в этом столе поковырялся. В его сознании? Да, наверное.

Он нажал кнопку, ведущую в главное меню. Будка запросила номер счёта и PIN. Он отстучал на панели нужные цифры. Попросил проверить баланс. Будка велела подождать. На экране возникло:

760 000 новобаксов.

Он уставился на дисплей. Нажал кнопку ОШИБКА и запросил повторную проверку.

Банковский компьютер настаивал, что у него на счету 760 тысяч новобаксов.

А должно было быть только четыре.

Из его памяти что-то стёрлось – и мигрировало на банковский счёт.

Они повозились в моей памяти, подумал он, а потом мне за это заплатили[17]17
  Аналогичный сюжет использован в классическом рассказе Филипа К. Дика Полный расчёт. Вероятно, здесь Ширли обыгрывает не так рассказ, как его экранизацию Час расплаты, антураж которой более соответствует киберпанковской культуре.


[Закрыть].

Он запросил данные о лице, осуществлявшем транзакцию.

ИНФОРМАЦИЯ ОТСУТСТВУЕТ, ответил экран.

Джули. Поговори с Джули. Ни с кем другим он не обсуждал своих проектов, пока те не проходили патентную проверку и не загружались в сеть. Ни с кем. Надо поговорить с женой.

Джули. Он ощутил вкус имени на языке. Имя было как желчь.

Когда Кесслер открыл дверь, то понял, что Джули всего несколько минут как дома. Её плащ был перекинут через спинку дивана – кремовый на кремовой обивке. Ей нравились кремовый, серый или ляпис-лазурный оттенки; именно в этих тонах было отделано их жилище. Кесслер предпочёл бы насыщенные земляные тона, но Джули настояла, сочтя его симпатии вульгарными.

Она согнулась над коктейльным холодильником у бара. Увидев его, выпрямилась, держа в руке отпотевающую бутылку «Столичной».

– Привет, Джимми.

Она почти никогда не звала его Джимми.

Джули налила им водки и выжала туда лаймового соку. Он поневоле полюбил водку. Она ступала по ляпис-лазурному коврику босая, и вид маленьких ног её сам по себе возбуждал его; Джули была высокая, тонкая, с длинной шеей. Волосы – светлые, как серединка разрезанного ананаса, стриженные коротко, под пажа, и зачёсанные на одну сторону. Англичанка. Ей это нравилось; глаза её напоминали безупречно чистые синие кристаллы. Она носила шёлковый костюм кремового оттенка. В таком костюме она выглядела естественней всего. У неё были и вещи «повседневного» стиля, но дома Джули практически не пользовалась ими. Возможно, ей это показалось бы предательством корпоративной культуры. Как и дети. Что там она сказала насчёт детей? Если ты не против, я и дальше буду противиться программе своего биокомпьютера. ДНК пусть себе мелет, а я не слушаю. Мне не нравится, когда мною командует какая-то молекула.

Он снял плащ, повесил сушиться и сел рядом с Джули на кушетку. Водка со льдом ожидала его на стеклянном кофейном столике. Он отпил глоток.

– На моём банковском счету семьсот шестьдесят тысяч новобаксов.

И взглянул на неё.

– Что они у меня отняли?

Глаза Джули чуть остекленели.

– Семьсот шестьдесят тысяч? Это сбой компьютера.

– Ты же знаешь, что нет. – Он снова пригубил из бокала. От пребывания в морозилке «Столичная» немного загустела. – Что ты сообщила Worldtalk?

– Ты меня в чём-то обвиняешь? – Она говорила ледяным уязвлённым тоном выпускницы Оксфорда (или Кембриджа?). Не могу поверить, что тебя это так напрягло.

– Я обвиняю Worldtalk, Джули. А это твоя контора. Они с тобой делают всё, чего им в головы взбредёт. Worldtalk говорит тебе не разрушать командную спайку, не уходить в декрет – и ты не заводишь детей. Worldtalk говорит тебе прислушиваться ко всему любопытному – ты подслушиваешь. Даже дома. Знаешь, тебе, конечно, не надо уходить с работы... я понимаю, у тебя карьерные планы. Можно ребёнка от суррогатной матери завести, или в пробирке. Наймём няньку. Worldtalk не нужны сотрудники. Им нужны рабы. Вроде тебя.

– Что за ребяческая чушь? Worldtalk не имеет никакого отношения к моей бездетности. Я восемь лет пахала...

– Я наизусть выучил. Ты восемь лет пахала, добираясь до поста ассистентки второго вице-президента крупнейшей PR– и рекламной конторы в стране. И ты мне сейчас скажешь, что дети – это унизительно! Ты восемь лет всем подряд в Worldtalk задницы лижешь: вот что унизительно! Ты часами пропадаешь на корпоративчиках...

Она рывком подхватилась с кушетки, упёрла руки в бёдра.

– А почему бы и нет? Корпоративная семья тебя не предаст.

– Корпоративная семья – подделка под настоящую! Они тебя используют. Ты глянь, что они с тобой сделали! А со мной!?

– Ты получил семьсот с хвостом кусков. Это больше, чем мы бы заработали по любому из твоих дилетантских планов. Если ты работаешь на крупную компанию, деньги для тебя должны стоять на первом месте. Ты настоял на фрилансе, тебя выкинули на мороз, и ты спасибо сказать должен, что они... – Она осеклась, решив не откровенничать, и отвернулась.

– Ага, так мы перестали хвостом вилять! Ты сама сказала: я должен поблагодарить Worldtalk за то, что они... Договаривай, Джули. Что они вымарали из моей памяти?

– Я понятия не имею! Ты мне не говорил, над чем работаешь, и... в любом случае всё это чепуха. Я... да пошёл ты! – Она убежала в ванную за бутылочкой рестема и постаралась открыть её, произведя как можно больше шума, чтобы Кесслер крепко себе на носу зарубил, что это из-за него она вынуждена принимать транки.

Кесслер сидел в баре со своим адвокатом Баскомбом. Герман Баскомб был пьян и под кайфом. Казалось, что беспорядок, царивший в его уме, выплёскивается наружу: танцовщики, огни, голограммы; в дымном сумраке могло почудиться, что тебя кто-то приглашает танцевать. Парочка туристов в танцзале, замерев, с любопытством уставилась на соседей: рогатых полулюдей-полурептилий; её змеиный язык облизывает ороговевшие губы, у него из приплюснутых ноздрей вырываются барочные завитки пламени. Туристы покатились со смеху, когда ди-джей выключил голо, и демоническая парочка растаяла в воздухе.

Баскомб хмыкнул и вынюхал немного кокаина через соломинку, запестрившую рекламой. Мерцающие зелёные буквы ползали по ней вверх-вниз. Баскомб выглядел молодым загорелым красавцем и носил сверкающий радужными переливами ЯБлочный костюм.

Сидевший рядом с ним Кесслер поёрзал на стуле и заказал себе ещё скотча. Баскомб ему в таком раздрызге совсем не нравился. Кесслер привык лицезреть Баскомба в офисе, неотделимым компонентом святой адвокатской троицы Фэзерстоуна, Пестлештайна и Баскомба: дружелюбным, но сдержанным, энергичным, но собранным.

Это была моя ошибка, сказал себе Кесслер. Вылавливать парня после работы, выспрашивать у его жены, где он зависает, разнюхивать то, чего я знать не должен. Например, что он би и флиртует с официантом.

Круглая барная стойка медленно вращалась вокруг оси клуба; танцзал уплыл, в поле зрения возникли другие комнаты. В продолжение их беседы бар миновал голографическую порнушку над борделем насыщенно-телесных цветов и въехал в зону негромкой лаунж-музыки.

Везде царил раздражавший Кесслера сумрак, и абстрактные гламурные неоновые зайчики различных оттенков, от яблочного и ярко-розового до цвета электрик, плясали по стенам и потолкам, описывая зигзаги, какие можно увидеть на ночных фотоснимках дорожного трафика с большой выдержкой. Кесслер терпеть не мог подобной кичухи.

Баскомб с интересом прокрутился на стуле, следя за реальными и видеографическими половыми актами, рот его исказила ленивая ухмылка.

Кесслер глянул через плечо. В полумраке голограмма мало отличалась от реальной трансляции; пьяный свингер взялся было клеиться к чувихе с четырьмя грудями, но прошёл прямо сквозь неё.

– А обязательно говорить здесь? – не выдержал Кесслер, обернувшись к барной стойке.

Баскомб проигнорировал вопрос и продолжил отвечать на предыдущий:

– Суть в том, Джим, что ты никто. Будь ты, например, нобелиатом, профессором Стэнфорда, мы бы попытались отстоять твою честь в суде, мы бы заставили пацанчиков из Worldtalk отвечать перед Большим жюри... – Баскомб говорил, не отрывая взгляда от переплетения голо– и реального траха. – Но ты всего лишь умеренно успешный видеоредактор, чьё хобби – довольно интересные, неординарные теории рекламы и масс-медиа. Каждый Божий день какой-нибудь чудик или соискатель всеобщего внимания заявляет, что у него из черепушки вычистили какую-нибудь Великую Идею, и в девяноста девяти процентах случаев они оказываются брехунами или параноиками, а иногда и теми, и другими. Я не хочу этим сказать, что ты – лжец или параноик. Я тебе верю. Я просто хочу подчеркнуть, что, кроме меня, не поверит, скорее всего, никто.

– Но у меня там семьсот тысяч новобаксов... их не должно было быть на счету. Это улика.

– Ты запросил имя лица, совершившего транзакцию?

– Таких данных нет.

– Тогда как ты намерен доказать связь?..

– Не знаю. Но я уверен, что у меня спёрли какую-то идею. Я хочу её вернуть, Баскомб. И я не могу восстановить её с чистого листа. У меня украли все записи, все файлы, недавние заметки, всё. Всё, что могло вывести на след.

– Вот же ж уроды, – сочувственно прищёлкнул языком Баскомб. Они вертелись над лаунж-зоной, где люди на кушетках тихо разговаривали и смотрели видео. Иногда их собеседниками выступали голограммы; это можно было определить по откровенным или нахальным репликам. Голограммы программировались так, чтобы нарушать неизбежную барную скуку.

– Я хочу вернуть её, Баскомб, – повторил Кесслер, стиснув барную стойку так, что костяшки пальцев побелели.

Баскомб пожал плечами.

– Ты не так долго живёшь в этой стране. Вероятно, ты себе плохо представляешь, как тут всё устроено. Прежде всего тебе следует понять, что... – Он прервался на минутку вынюхать ещё кокса, почти сразу повеселел и бодро продолжил: – Тебе следует понять, что ты не сумеешь вернуть свою идею тем же способом, каким она была украдена – скорее всего, во сне. Это добавляет правдоподобия твоей теории о причастности Джули. Она ждёт, пока ты заснёшь, или же просыпается и впускает их, они тебя обрабатывают газом или вкалывают усиливающий восприимчивость наркотик. У них с собой большой ящик, а в нём – хирургические инструменты. Они считывают твои нервные импульсы – экран прибора отображает их в понятном коде. Вызывают определённые ассоциации во сне. Понимают, что подключились к твоему мозгу. Затем отсылают ему запрос, сформированный в виде последовательности нейротрансмиттеров, синтезированных в этом устройстве...

– Откуда ты знаешь, как это происходит? – спросил Кесслер, не скрывая подозрительности.

– У нас пару раз в год что-то подобное случается. Я много работал над этой темой. В Американском союзе защиты гражданских свобод собрана небольшая библиотека материалов по этому вопросу. Это их реально зацепило. Мы не можем выиграть в суде: такие случаи трудно доказать... – Он снова прервался на понюшку, глаза его заискрили, зрачки расширились. Кесслера раздражало, что Баскомб рассуждает о его случае настолько бесстрастно.

– Вернёмся к тому, что со мной проделали.

– Ах да. В общем, они отсылают запрос в биокомпьютер, который мы зовём мозгом, э? Они спрашивают, что ему известно по той или иной интересующей их теме, твой мозг автоматически начинает размышлять на эту тему и посылает сигналы в гиппокамп или височные доли коры, а те, в свою очередь, «переадресовывают» запрос в хранилище долговременной памяти. Они применяют молекулы-трейсеры, которые присоединяют себя к переносчикам химических сигналов. Достигая гиппокампа или височных долей, трейсерные молекулы – ферменты – просто-напросто командуют мозгу выдать определённую информацию. Они пробивают твою защиту на молекулярном уровне. Экстрагируют целевые данные и цепочки идей, к ним ведущие. В твоём случае извлекли не так много, чтобы ты превратился в идиота: вероятно, им нужна твоя жена, сотрудница Worldtalk. Возможно, твои подозрения недалеки от истины, однако она сослужила тебе и хорошую службу. В любом случае, мозговая химия так устроена, что, когда мозгу задают вопрос на языке нейротрансмиттеров, он отвечает, но мгновенное запоминание, произвольное запечатление информации невозможно. Можно подпитывать мозг сенсорными впечатлениями, индуцированными воспоминаниями – можно даже имплантировать их так, чтобы они укоренились и впоследствии адекватно реагировали на раздражители, – однако записать в мозг предварительно подготовленную информацию с бухты-барахты нельзя. Вероятно, потому, что память устроена голографически и при работе задействует клеточные комплексы. Скажем, вытянуть нитку из плаща можно без труда, но попробуй потом запихнуть её на место... Глянь на то прекрасное создание, вон там. Она прекрасна, м-м? Хотел бы я с ней... запечатлеться. Интересно, она настоящая? Впрочем, неважно.... О чём это я? Ага. Ты не сможешь просто вот взять и вставить воспоминания на место. Они же вольны селективно отобрать у тебя любые воспоминания, а равно и то, что, по их мнению, может пробудить в тебе подозрение. Но многие вспоминают всё равно, потому что свободные ассоциации склонны развёртываться по привычным тропинкам в мозгу, а потом на какой-нибудь тропинке обнаруживается размыв. Это весьма неприятно, однако ничего не доказывает.

– Хорошо, но можно же восстановить утраченную информацию не прямой перезаписью, а обычным способом индукции. Чтением, например.

– Да. Думаю, это лучше, чем ничего. Но тебе всё же потребуется дознаться, кто у тебя её отнял. Даже если это чей-то сторонний проект, ты ничего не докажешь. С ними могли поступить так же, как и с тобой. Тебе следует спросить себя: зачем с тобой так обошлись? Просто ради прибыли или по другим причинам? У крупных корпораций имеются разветвлённые сети агентуры. Единственная задача таких служб – поиск людей, чьи разработки или идеи могут пошатнуть существующее положение дел. Они стараются экстрагировать идеи прежде, чем изобретатель успевает их запатентовать, опубликовать или обсудить на публике. Они отняли у тебя какую-то идею, вероятно, вставив на её место заглушку какого-нибудь ментального ингибитора, чтобы ты не сумел её восстановить методом обратной разработки. Если твоя идея действительно могла поколебать статус-кво, Джимми, в следующий раз они этим наверняка не ограничатся. Они играют по-крупному. Если ты примешься упорствовать, то я не исключаю, что тебя найдут мёртвым. Всякое бывает, знаешь ли.