Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Часть третья
СВЕНСОН

• 11 •

Эллен Мэй Крэндалл стояла во главе стола на семидесятом этаже небоскрёба Worldtalk, в конференц-зале В. Стол был вытянут в длину, как и сама комната, стены обиты панелями из фальшдерева, на полу – толстый ковёр умбряного оттенка. Прозрачный стол был совсем чуть-чуть залапан, стенные панели и ковёр слегка выцвели. Конференц-зал использовался недавно и не успел ещё утратить примет новизны.

По правую руку от Эллен Мэй, ведя за ней тайное наблюдение, сидел Джон Свенсон и думал о том, что у неё с братом на диво много общих черт, притом все – неприятные.

Черты лица, придававшие брату известную мужскую красоту, внешность Эллен Мэй делали скорее отталкивающей. Тяжёлые насупленные брови, глубокие тёмно-карие глаза, широкий рот. Размыкая губы в ослепительной усмешке, она демонстрировала безупречный рояльный ряд зубов; чёрные клавиши, впрочем, отсутствовали.

Свенсон улыбнулся этой мысли. Во Второй Альянс не принимали чёрных. Если не считать тех, кто таскает рояль.

Эллен Мэй носила стандартный узкий чёрный костюм с кружевным белым воротничком. Она побледнела и осунулась сильней обычного, судя по уголкам глаз.

Свенсон понимал, что выглядит красавчиком безупречной стати, но подчёркивать это не хотел. Последнее, чего мог бы он пожелать, так это возбудить зависть в ком-то из присутствующих.

Например, в полковнике Уотсоне напротив. Полковник был человеком без возраста, как часто случается с людьми, много времени проводящими на открытом воздухе. Ему с равным успехом можно было дать и сорок пять, и семьдесят, хотя последняя оценка оказалась бы точнее. Красное лицо, выжженное тропическим солнцем сотен кампаний подавления негритянских протестов в колониях[20]20
  Это утверждение плохо согласуется с хронологией романа и только что сделанным замечанием о возрасте Уотсона. Участвуй он в подавлении мятежей ещё до распада Британской колониальной империи, на момент действия Полного затмения ему было бы не шестьдесят-семьдесят, а более ста лет.


[Закрыть] – классическое британское лицо, воплощение британской сдержанности. Взор дымчатых голубоватых глаз скользил по столу, оценивая реакцию, настроение, уровень компетентности каждого. Свенсон считал полковника вторым человеком в иерархии ВА.

Рядом с Уотсоном сидел нервный толстяк Сэквилль-Уэст, начальник службы внутренней безопасности, и шумно дышал ртом. Царапая стилусом заметки, он прикрывал написанное тучной рукой, словно отличник в опасениях, что сосед спишет у него на экзамене.

Остальные места занимали Спенгл, Глюкман, Кацикис и секретари. В столе имелась компьютерная система голосового распознавания и документооборота, поэтому услуги секретарей, строго говоря, были излишни; секретари оставались данью антуражу, и Свенсон их попросту игнорировал. Он сосредоточился на Эллен Мэй.

Но он был вынужден действовать аккуратно, осторожно, исподволь. Один раз, после неудачного покушения на Крэндалла, Свенсона допросили; он выдержал проверку, и результаты её помогли продвинуться по службе. Повторный допрос – это уже будет слишком.

А Сэквилль-Уэст никому не доверял, кроме Крэндалла.

Эллен Мэй призвала собрание к порядку, улыбнулась и проговорила:

– Первым делом я хотела бы уведомить вас, что Рик переведён из реанимации, хотя состояние его по-прежнему остаётся тяжёлым. Доктор Веллингтон сообщает, что Рик сейчас на интенсивном курсе терапии, а через две недели сможет ходить...

Вдоль стола покатился предсказуемый счастливый шепоток сдержанного облегчения. Свенсон, улучив момент, влил в него собственный вздох.

– В обычной обстановке... – немного лукавства в голосе, как у мамочки, готовой вручить рождественские подарки, – я бы сама провела вступительную молитву. Но сегодня это сделает Рик.

Вскинулись головы. Несколько служак низшего эшелона зашушукались в сомнениях. Свенсон выжидал, храня бесстрастное выражение. Он догадывался, что последует за этим.

Эллен Мэй набрала на клавиатуре, встроенной в столешницу, короткую последовательность команд. Щель в потолке исторгла видеоэкран тоньше занавески. Экран развернулся перед нею. Она остановилась по одну его сторону. Освещение померкло. Экран засиял.

Появился Рик Крэндалл. Картинка казалась блёклой и чуть туманилась с краёв. Крэндалл и без того был бледен, но выглядел лучше, чем мог Свенсон ожидать. Макияж? Вероятно. Крэндалл привстал с больничной койки. Из стены к его руке тянулась трубка капельницы.

Крэндалл улыбнулся.

В конференц-зале заёрзали. Улыбка скорее походила на кривую вымученную ухмылку, но оставалась сильной, уверенной. Всех пробила дрожь возбуждения.

– Доброе утро, друзья мои, – сказал Крэндалл. Лёгкий южный акцент его был почти незаметен. – Хотел бы всех вас поблагодарить за поддержку в это непростое для меня время. За то, что сторожите нашу крепость. У меня здесь отчёт... – Он сделал жест в сторону, куда камера не заглядывала. – ...из которого следует, что сторожевые башни наши не оставались без часовых. Я чувствую себя значительно лучше и рассчитываю вернуться к работе на благо Нашего Дела через две-три недели – если, конечно, мой врач вдруг не демократ или не еврей! А я думаю, что из одного вытекает другое.

По комнате пробежал смех. Ох уж этот Рик.

– Теперь, если можно...

Свенсон мысленно повторил фразу, многократно слышанную от Крэндалла. Теперь, если можно, я отвлеку вас для самого важного в мире дела: молитвы.

– ...самого важного, – говорил Крэндалл, – в мире дела: молитвы.

Он смежил веки и слегка наклонил голову. Все в конференц-зале последовали его примеру.

– ...Господи, молим Тебя, дабы позволил Ты нам научиться на своих ошибках; дал силы заботиться друг о друге столь неустанно, чтоб и на миг не отвлекались помыслы братьев от Нашего Дела, сиречь Твоего Дела; охранил нас в сей миг уязвимости; указал нам сатану, когда супостат сей поднимется против нас. О да, Господи, Ты посылаешь меж нами сатану, дабы преподать нам важный урок. Ты поразил меня стигматами Воинствующего Христианина, дабы усмирить гордыню мою и высветить в уме моём всю важность Нашего Дела; Господи, молим Тебя...

Молитва могла показаться ритмичной до монотонности, но отвлечься от неё было невозможно. Она звучала требовательно, однако без истерических интонаций.

Крэндалл был болен. Крэндалл был тяжело ранен. Вероятно, занятие это высосало у него много сил. Но стоит отдать этому человеку должное, подумал Свенсон, он настолько владеет собой, что даже на больничной койке одним словом способен продрать тебя до костей.

Он давал этой молитвой незамысловатое и окончательное объяснение случившегося. Неудачливый убийца был прислужником сатаны, только и всего. Дабы не допустить повторения подобного, дабы пресечь дальнейшие попытки сатанинского вмешательства, следует пытливо вглядеться в себя самих и тех, кто рядом. Необходимо усилить меры безопасности и присматривать друг за другом недремлющими ястребиными очами, во имя Господне. Ибо среди нас предатели.

Крэндалл особо упирал на стигматы. Не озвучивая этой мысли явно (это было бы сочтено святотатством), он намекал, что покушение приравняло его к мученикам. А в каком-то смысле – даже к самому Христу.

Они это проглотят, подумал Свенсон. Слово стигматы рождало в умах собравшихся цепочку ассоциаций, которую Крэндалл отлично себе представлял – и направлял, дабы рано или поздно те провозгласили его Мессией.

И Свенсон подумал: Деверо, что ж ты наделал.

Миссия Деверо была обречена на провал.

Я же им говорил: воспользуйтесь бомбой. Миссия должна быть самоубийственной. Я же им говорил: взорвите его.

С другой стороны, бомба не сработала, когда они покушались на Гитлера.

Молитва окончилась, в комнате опять зажёгся свет. Свенсон ощутил на себе взгляд Сэквилля-Уэста. Старикан частенько вёл себя, как безвольный некомпетентный слабак, и Свенсон не раз задумывался, сколько в этой манере искусного притворства с намерением одурачить врагов, заставить их недооценить его. В данный момент старик смотрел прямо на Свенсона. И, заметив это, Свенсон подумал: Я позволил себе сбиться с роли.

Этого даже в мыслях нельзя допускать. Так предупреждал Стейнфельд. Ты идеалист, Джон, и ты слишком мотивирован для работы под глубоким прикрытием; они тебя почуют, они тебя унюхают, если ты не загонишь это чувство вглубь, а ты не сможешь.

Но выбрали Свенсона, потому что Эллен Мэй наметила его своим фаворитом; делать было нечего.

Свенсон принудил себя вернуться к роли. Он прикрыл глаза рукой и подумал о Крэндалле, представив его в облике дяди Гарри, которого очень любил; дяди Гарри, убитого раком; он потянул за нужные струнки, и пришли слёзы. Благоговейные слёзы.

Он быстро взял себя в руки. Не переигрывай.

Эллен Мэй улыбнулась ему сверху вниз. Она стояла совсем близко, утыкаясь ему в предплечье костлявым бедром; наклонившись, она ободряюще сжала его плечо. Её глаза тоже блестели от слёз.

– Он вернётся, – сказала она мягко. – Он скоро вернётся.

– Знаю, – отвечал Свенсон с храброй улыбкой.

В одном из блокнотов, куда Рикенгарп записывал мысли и тексты песен, последняя строчка гласила: Синхронность событий подсмеивается над нами, когда мы её замечаем, и когда нет – смеётся тоже.

В то же самое мгновение, как Свенсон ответил Эллен, но очень далеко, Рикенгарп говорил:

– Угу, я знаю.

Потому что Кармен сказала:

– Ну а чего ты ожидал? Это нелегко, это совсем не прикольно, это не романтично.

– В смысле, – продолжала она, – ты что, ожидал, будто тут всё как в телевизоре? Мы пожимаем друг другу руки, соглашаясь взять тебя с собой, а потом расфокусировка, быстрая перемотка, и вот уже крутой экшен, уличное сражение, в котором ты вышибаешь мозги врагам – а после этого выходишь на сцену принять боевую награду?

– Нет, я ничего такого, етить твою мать, не ожидал, – огрызнулся Рикенгарп. – Но это ж просто пиздец какой-то. Я и не думал, что такие корыта на свете остались.

– Самый обычный мальтийский рыболовный траулер, – пожал плечами Юкё.

Юкё, Уиллоу, Рикенгарп и Кармен скорчились в трюме рыболовного судёнышка. Каждая налетающая волна извергала у кораблика протяжный скрипучий стон, и подвешенный к потолку трюма фонарь раскачивался в оплётке. Где-то за спинами беглецов скрежетал и чихал двигатель. Трюм провонял гниющей рыбьей кровью; Рикенгарп полагал, что сможет привыкнуть к этому запаху, но ошибся. Каждый вдох давался ему с трудом: приходилось сдерживать рвоту. Ему было холодно, да так, что до костей пробирало. Внутренняя переборка, в которую его вжало, высасывала остатки тепла. Но сядь он где-то в другом месте, например, посередине, его бы извела качка. Он уже дважды блевал, в дальнем углу, и ему не хотелось больше унижаться. Болтанка грёбаного фонаря доводила до исступления, но в темноте ему оставаться тоже не хотелось.

Он уже много часов просидел вот так, скорчившись в три погибели. От пяти до двенадцати часов. Ближе к пяти, наверное. Ему казалось, что прошли дни. Он кашлял, и его бил лёгкий озноб.

Я тут воспаление лёгких подхвачу, подумал он.

Один раз он имел неосторожность пожаловаться и поклялся больше так не делать, ибо тон, каким Кармен заткнула его нытьё, граничил с омерзением.

Хуже всего, что наркоты нет. Его точно в глубокую вязкую трясину затягивало.

Он плывёт в трюме раздолбанного морского рыдвана, которым связной Фрэнки пользовался для перевозки наркоты и кой-какой ещё контрабанды, но сейчас трюм пуст. Они вынюхали весь запас Кармен и Рикенгарповы три грамма (один грамм пропал, когда при пересадке в это корыто из баркаса их окатило волной). Больше не осталось. Он чувствовал себя вздрюченным и перегоревшим, он повис, цепляясь за тонкую нить, над пропастью собственной вины в своём личном аду, над зловонной ямой, которую знал так же хорошо, как человек, отсидевший шесть месяцев в одиночном заключении – свою камеру.

Сколько ещё? хотелось ему спросить.

А до Денвера ещё долго, мам?

Папа сердится, когда это слышит. Идите там с голомальчиком поиграйте или ещё чем себя займите...

Накатил гнев и согрел его. Он соскользнул в привычное безумие ломки. Ему мерещилось, что он снова стал ребёнком и едет с родителями по стране. Он почти слышал скрип дерматиновой обивки сиденья под щекой.

Мы никогда не доберёмся туда, захныкал маленький мальчик в ломке.

– Мы туда доберёмся, – сказала откуда-то Кармен. – Или утонем, и тогда это всё уже будет неважно.

– Национализм – ключ к любой нации, – говорил Уотсон, учтиво улыбаясь. – Очевидно, не так ли? Импульс, побуждающий избавляться от иностранного господства, может послужить и установлению такого господства, если поворачивать ключ в замке по направлению нужной страны.

Уотсон стоял перед мини-консолью, там, где до него – Эллен Мэй; напротив него сидел Свенсон и делал заметки у себя на терминале.

– Мы добились делегирования от НАТО нам, как нейтральной полицейской силе, полномочий охраны правопорядка, – сказал Уотсон, заглянув в свои записи, – в Бельгии, Франции, Норвегии, Испании, Греции, а вскоре добьёмся и в Голландии. Англия в обозримом будущем останется под административным контролем Национального Фронта, но... – он усмехнулся, – различие здесь несущественно. – За столом похмыкали. – Они служат Нашему Делу...

Свенсон дружески улыбнулся. Нашему Делу.

«Наше Дело» значило – полный контроль за всеми странами, где присутствует ВА. Это означало государственный переворот. Это означало Полное Затмение.

– ...торжество Нашего Дела в этих странах – лишь вопрос правильного использования националистических сентиментов целевой нации, а чувства эти повсеместно переживают пик активности. Сценарий я излагаю вкратце, чтобы дать вам общее представление о нём, в наиболее важных чертах.

Каждая целевая страна отчаянно стремится к порядку. Как и Ливан в прошлом столетии, цели неспособны к самостоятельному замирению и требуют внешней миротворческой помощи. МКВА – единственная «независимая» организация, занятая охранными услугами и удовлетворяющая критериям мультинациональности, широкого контингента и отсутствия каких-либо политических предпочтений.

Он сделал паузу, улыбнулся, и они снова позволили себе хмыкнуть.

– ...получила контракт на полицейскую работу в этих странах без особого сопротивления со стороны ООН. Большая часть наших войск уже расквартирована к вечеру пятницы. Париж пока остаётся исключением; война серьёзно повредила линиям снабжения во Франции. Наш контингент перебросят туда по воздуху, как только мы достигнем окончательного соглашения о нейтралитете с Москвой. А когда мы развернём свои силы на местности, о, тогда-то русские узнают, насколько мы в действительности нейтральны. – Уотсон провёл очередной раунд вежливых смешков. Собственно, после проповеди Крэндалла надобности вызывать их искусственно не было; группа отвечала ему естественно, слаженно, искренне, как на молитве. Но, разумеется, Уотсон до мозга костей оставался британским воякой. – ...Каждая целевая нация получила посредника из местных, который займётся координатурой действий ВА и правительства целевой страны или, если таковое отсутствует, временного кабинета. В каждом случае, рад я возвестить, такой посредник отобран из числа сотрудников маркетингового бюро при ВА. Это наш человек. В каждом случае он известен националистическими взглядами, которые неоднократно высказывал на публике. Во Франции это Ле Пен, правнук известного организатора Национального Фронта прошлого века. Как и в других государствах, во Франции растут симпатии националистическому движению: постоянный приток иммигрантов приводит к тому, что местные теряют рабочие места и лишаются привычного соседства. Конечно, и сама по себе Третья мировая послужила отличным стимулятором ксенофобии. В таких условиях молодому Ле Пену остаётся один шаг до президентского поста.

Во Франции процедура будет выглядеть примерно следующим образом. Сперва прибывают и наводят порядок наши войска. Мы очистим страну от мародёров, участников продовольственных бунтов, воров, террористов и радикалов. Кого арестуем, кого пристрелим, кого припугнём. На втором этапе мы сделаем так, чтобы в сознании публики эти достижения ассоциировались с Ле Пеном. На третьем этапе информационная кампания убедит публику, что Ле Пен полностью контролирует силы ВА, и присутствие войск ВА эквивалентно по результатам триумфу французских националистов. Конечно, трудность тут в том, что войска ВА набраны в основном из иностранцев, но это противоречие постепенно удастся сгладить, поскольку всё больше французских националистов, симпатизирующих ВА, будет вливаться в наши ряды, и таким образом мы создадим иллюзию, что ВА – инструмент французского народа, полностью управляемый им.

На четвёртом этапе индоктринация французских войск учением ВА устранит необходимость в патрулировании улиц солдатами, формально принадлежащими к ВА. Однако офицеры высшего звена в конце концов присоединятся к ВА. И... – Он сделал драматическую паузу, поднял взгляд от стола и установил визуальный контакт с аудиторией. – И, следуя этой простой процедуре, за вычетом тысячи и одной поневоле необходимой детали, мы меньше чем за пять лет подчиним себе все сколько-нибудь важные в стратегическом отношении страны Западной Европы. Европа, грубо говоря, будет наша. А затем мы её очистим. Половину континента контролируют сионисты, снюхавшиеся с неосталинистами, а оставшуюся часть – исламистские заговорщики. Всех их мы устраним в ходе окончательной прополки. Окончательного решения.

Остроглаз и Дженкинс сидели рядышком за партой из дерева и стали, как в двадцатом веке. Дженкинс чувствовал себя не в своей тарелке: за партой он умещался с трудом. Остроглазу было хорошо: он раздулся как раз до нужного объёма, ведь они только что явились сюда после ланча. Они все сюда пришли, и, как обещал Стейнфельд, в комнате было тепло. Тепло источала буржуйка, установленная в подвальном классе старой парижской школы, école supérieure; через вентиляционную решётку катились медленные волны тепла и долетал слабый запах бензина. Своего рода индустриальный одеколон: Остроглаза он неизменно успокаивал. Он отогрелся и хорошо поел.

На потемневшей от времени классной доске висели плакаты двадцатилетней давности: здесь каким-то парижским детям разъясняли демократические ценности на уроках обществоведения. Слушая Стейнфельда, с упорством робота талдычащего о тонкостях подпольной работы, Остроглаз делал сразу два других дела: глодал любимую свою жертву, ноготь правого большого пальца, а свободной рукой нервно чертил в воздухе контуры инициалов над оригиналами, вырезанными в светлом дереве крышки парты. Он с трудом сохранял равновесие на краю пропасти будущего.

Стейнфельд говорил:

– Внутренние подразделения будут разбиты на ячейки по три человека в каждой, и лишь один из каждой тройки будет общаться с остальными ячейками или с командным составом. Ячейка из трёх активистов – проверенная временем модель классического партизанского движения.

Он чертил на доске диаграмму, не замолкая ни на миг.

Остроглаз меж тем продолжал внутренний диалог.

Они все лжецы, думал он. Любая разведка нанимает лжецов или учит сотрудников лжи; иначе бы они не смогли работать в разведке. Итак, Стейнфельд может оказаться чьим у годно агентом, в том числе и русским. На кого же я работаю?

Какая тебе разница? Ты знаешь, почему ты на них работаешь. За еду, кров и надежду обзавестись нужными связями, которые потом позволят тебе вернуться в Штаты.

Ну да, конечно. А что, если вся эта организация создана и втайне управляется Вторым Альянсом, чтобы направить на ложный след тех, кто искренне желает сражаться в движении сопротивления Второму Альянсу? Для дезинформации или затем, чтобы оправдать видимостью сопротивления более жёсткие меры, консолидирующие их власть в этом регионе.

Чего-о?! Да ну, что за хрень! Паранойя! Ты гонишь!

Правда? В наше время нельзя быть слишком параноидально настроенным.

У тебя получается. Ты мастер паранойи, чувак.

Он заставил себя прислушаться к Стейнфельду и его инструкциям по работе пропагандистов, с оружием и без. Искусству подчинять умы и сердца...

Неделей позже они укрывались на крыше, глядя через туман и морось на площадь Клиши. Начинало смеркаться. Автомобильное движение на площади перекрыли: предстояла демонстрация, и регулировщики пустили трафик в объезд; не то чтоб это оказалось сложной задачей, ведь топлива не хватало, а четверть городских улиц для проезда была недоступна, заваленная обломками после бомбёжек русской армии.

Но здесь, на площади, яблоку было негде упасть. Люди всех возрастов и профессий – и, указывал Стейнфельд, по большей части представители бывшего среднего или низшего среднего класса. Все белые.

Стейнфельд сидел рядом с Остроглазом, в сопровождении Дженкинса, маленького Жана-Пьера и Хасана. Хасан всё время едва заметно улыбался. Он явился в Париж из Дамаска, чтобы вступить в Новое Сопротивление. Хасан иногда говорил, что вскоре Священный Исламский Альянс пошлёт бойцов на помощь Стейнфельду, поскольку ВА уже приступил к переписи парижских мусульман, а Национальный Фронт задекларировал своей целью очистить Францию от всех мусульман. Но исламисты так и не появились. Остроглаз полагал, что им не понравилась перспектива подчиняться приказам еврея.

Они заняли позицию между мансардным окном и старинной, богато украшенной, но проржавевшей и облупленной балюстрадой. По откосу крыши и скользкой черепице на площадь Клиши, где собирались демонстранты, стекали дождевые ручейки. В центре площади стояла статуя, но за плакатами, знамёнами, французскими флагами и разным тряпьём её не было видно. Сотни людей размахивали флажками поменьше, отчего казалось, будто по толпе пробегают волны цветов французского стяга. Толпа напоминала огромную птицу, расчеперившую хвостовое оперение перед стаей себе подобных.

Перед ними установили временные подмостки, высотой два ярда и шириной десять. Сцену возвели только утром. Оперативники НС видели её сзади; листы белого материала, которыми была перекрыта сцена по периметру, мешали видеть оратора. Но слышно его было превосходно: высокопарные речи, усиленные сценическими микрофонами, разносились над всей площадью и эхом отдавались в стенах окрестных зданий. Видна была и его тень на белом фоне, когда оратор стоял против сценических софитов. Как в японском театре теней.

Тень получалась исполинской, словно со сцены ораторствовал Голиаф, оживлённо жестикулируя и вздымая дрожащий от возбуждения палец к небесам. Гигантская тень принадлежала Ле Пену, кандидату от Национального Фронта, правнуку Ле Пена, кандидата от Национального Фронта. Когда положение дел на европейском театре военных действий позволит провести выборы, Ле Пен, вероятно, будет избран президентом. И Стейнфельд переводил его речь...

Стейнфельд переводил для Остроглаза и Дженкинса. Речь достигла драматической кульминации:

– Он говорит: «Ныне сокрушена диадема Европы; жемчужина Франции лежит в руинах. Кто в этом повинен? Несомненно, русские. Они начали войну, они вторглись на территории союзников, они пытались подчинить себе Париж! Но кто же устраивал акты саботажа в метро, взрывал энергостанции, органы гражданской обороны? То были слуги русских, рабы нового КГБ! Откуда они явились? Из третьего мира и с Ближнего Востока, контролируемого русскими через своих прихвостней! То были иностранцы, которых мы приняли в свою нацию, а отплатили они нам загрязнением нашей культуры, шпионажем и саботажем! И всё затем, чтобы облегчить Русскому Союзу уничтожение нашего города! Мусульмане, евреи, алжирские коммунисты, португальские коммунисты... вот яд! Вот она, отрава!»

Толпа ответила громоподобным рёвом.

– Они на полном серьёзе? – скептически уточнил Дженкинс. – Всё летит в тартарары, а виноваты иммигранты?

– Ты проник в самое сердце их аргументации, – сухо ответил Стейнфельд.

На миг Остроглаз усомнился в точности перевода. Может, Стейнфельд перевирает?

Но он видел неподдельную ярость в том, как собравшиеся потрясают кулаками, энергично машут флагами, слышал гнев в голосе толпы, а чётче всего чувствовал это в позе и жестах колоссальной тени... в странно знакомом, ритмично жестикулирующем силуэте...

И он видел, как фланкируют толпу штурмовики МКВА; и за сценой они выстроились тоже, скрестив руки на груди бронированной униформы...

И он снова понял, что всё это правда, когда увидел, как реагирует Второй Альянс на демонстрацию противников, возникшую с боковой улицы. Там насчитывалось от силы полсотни студентов-очкариков вперемешку с темнолицыми алжирцами; те скандировали: «Fascisme? Non! Fascisme? Non!»[21]21
  Фашизму – нет! Фашизму – нет! (франц.).


[Закрыть].

– Смело, – пробормотал Стейнфельд, – и глупо.

... Штурмовики ВА устремились им навстречу, отсекая от толпы, размахивая парализаторами и ружьями. Клин из двадцати быков ВА вонзился в демонстрацию протеста, замельтешили дубинки. Толпа сторонников Национального Фронта подключилась следом. Кандидат орал ей что-то неслышное... Обычные полицейские, знавшие обо всём заранее, невозмутимо подпирали стены на углах улиц.

– Если внимательно смотрели, – сказал Стейнфельд, – то заметили, как парочка участников демонстрации протеста спешно проталкивается назад аккурат перед атакой ВА. Провокаторы, внедрённые в ряды настоящих протестующих. Либо ВАшники, либо лепеновцы. А может, и те, и другие... – Он говорил холодным отстранённым тоном комментатора исторической телепередачи о временах упадка и падения Римской империи. В тот же день варвары прорвались за ворота Рима... – Вы наблюдаете пример «стратегии напряжённости»[22]22
  Стратегия террора, массовых провокаций и праворадикальных переворотов, разработанная итальянскими и греческими неофашистами середины XX в. при поддержке американских и британских спецслужб, первоначально для борьбы с коммунистическим движением и запугивания иммигрантов, а в перспективе для радикальной смены государственного строя. В изменённом виде применялась ультралевыми террористами (например, RAF в Германии, BR в Италии), а также активистами «цветочных революций» XXI в. в Югославии, Грузии, Молдавии, Киргизии, участниками гражданской войны 2014 г. на Украине.


[Закрыть].

– Стратегия олдскульных террористов, – пробормотал Дженкинс. Отвернувшись от ревущей толпы, он закурил сигарету. Остроглаз продолжал наблюдать за стычкой, зачарованный зрелищем.

– Экстремисты-праворадикалы изобрели этот термин для обозначения деятельности леваков, да[23]23
  В действительности наоборот: термин популяризирован членами Итальянской коммунистической партии в «свинцовые семидесятые».


[Закрыть]. Но именно правые использовали террористические методы с наибольшей эффективностью. Террор и паралич деятельности государственных служб создаёт атмосферу напряжённости, удобную для подготовки праворадикального переворота. Обосновывает его необходимостью ликвидации левацкой угрозы. Agents provocateurs[24]24
  Провокаторы (франц.).


[Закрыть] внедряются в левые партии, поставляя СМИ богатый урожай терактов, взрывов, свидетельств заговора, а впоследствии «изобличают соучастников», идя на «сотрудничество со следствием»... В Европе действовали и другие экстремисты-праворадикалы, более ранние террористические группы. Одна из них, основанная в прошлом веке Стефано делле Кьяйе[25]25
  Итальянский неофашистский боевик, в дальнейшем – ультраправый политик.


[Закрыть], сильно разбухла и в конце концов влилась во Второй Альянс. В двадцатом веке они были не очень-то хорошо организованы. Действовали без координирующего звена и даже без штаб-квартиры. Структурированы были слабо: так, круг друзей, неофашистов и нацистов старой закваски. Иногда им помогали ЦРУшники – в награду за яростный антикоммунизм. Американские спецслужбы после Второй мировой, как вы наверняка знаете, подобрали и пригрели под своим крылышком многих нацистов. Тех, кто оказался им полезен. Эти нацисты уцелели и постепенно стали сбиваться в правую организацию. Организация дробилась на фракции, а потому оставалась сравнительно маргинальна – пока не явился Крэндалл. У него своеобразный талант: он стал, как бы это сказать, наименьшим общим идеологическим делителем. Он всех собрал под своим зонтиком. И вот они здесь. Вы видите плоды их труда. Вот они перед вами.

Глядя вниз на беснующуюся толпу, наблюдая, как мелькают в воздухе флаги и окровавленные кулаки, слушая тупые хлопки ружейных выстрелов, Остроглаз переживал откровение. Личное, внутреннее откровение. Почва для него вызревала в его сознании уже много дней. Он часто задавал себе вопрос, почему остаётся здесь, со Стейнфельдом, почему помогает ему. Ходили слухи о тайном маршруте на ВольЗону, а там уже можно было заработать на билет назад в Штаты. Рискованное дельце, но всяко безопасней, чем ошиваться в Париже. Так почему он, спрашивается, ещё тут?

Потому что всю юность он провёл, сражаясь с чувством ирреальности окружающего мира, ощущением незначительности и бренности его. Отчасти в этом была повинна Сеть, продукт эволюции Интернета, отпрыск брака старой Всемирной Паутины и телевидения. Она изменила превалировавшую дотоле картину жизни среднего класса городской Америки, в которой вырос Остроглаз. Как изменила жизнь Лондона, довоенного Парижа, Токио, Дели, Кейптауна, Рио-де-Жанейро, Гонконга... Как исподволь, за десятилетия, начинала менять Россию и даже Китай. Стейнфельд считал, что именно подсознательный страх перед Сетью послужил истинной причиной политики подавления гласности, развёрнутой в России неокоммунистами. После Путина капиталистическая Россия погрузилась в яму новой глобальной рецессии, вступила на спираль анархии, и авторитарный режим, придя к власти, решил возродить коммунизм. Новые Советы нуждались в захватнических войнах за ресурсы для укрепления власти. Но они боялись Сети. Спутниковые группировки обернули Землю плотным одеялом передач на всех частотах Сети. Русские пытались ввести цензуру советского толка, но чёрный рынок ответил бумом нелегальных спутниковых модемов; процесс этот был неостановим.

Остроглаз отлично понимал, отчего они так боялись Сети.

Вот набирает популярность минимоно-звезда Каллайс. Следующим утром его портреты уже повсюду. Видео, голограммы; танцуют на рекламных щитах, пленяют очарованием печали с анимационных футболок, голопостеров, игровых очков, приборных досок автомашин, автобусов, поездов и самолётов; наконец, поют по обычному радио... А вот кто-нибудь вводит в моду новый стиль от цифрового кутюрье, разработанный для порождённого компьютерами человеческого подтипа: Повседневный Западный Стиль Подчёркнуто Грубоватого Мужчины. Повседневный Западный Мужчина!.. Политики превращались в ходячие рекламы марок одежды и сигарет, а будучи спрошен об истинных воззрениях тех или иных кандидатов, мало кто мог два слова связать.

Worldtalk запустила ловкие невидимые пальцы в новости, телевизионные и печатные. Лепка и формовка данных. Фокусники и их марионетки служат особым интересам. Некогда существовало американское подполье – но уже никто не знал, где точно гнездится враг. Кто, скажем, ответствен за Депрессию Ликвидности, превратившую коттеджные городки в заброшенные свалки? Кто виноват в нарастающей пресыщенности населения США, склонного воспринимать страну осаждённой крепостью, которую стерегут легионы наёмных копов, джипси-копов, рентакопов, отряды закованных в униформу убийц, отделяя богачей от бедняков?

Сеть оттеняла доступную непосредственному восприятию картину. Пропаганда сторонников войны. Манеры речи, популяризированные персонажами телешоу. Расхожие фразочки, целенаправленно смоделированные телесценаристами. Медиа наводнены интеллектуалами-мошенниками, художниками-мошенниками, целителями-мошенниками. Мошенник на мошеннике едет и мошенником погоняет. Весь этот мусор сыпался из великого рога сетевого изобилия. Вот какая-то знаменитость ввязалась в скандал – и выясняется порой, что она и живым человеком-то не была, но чисто цифровым созданием.