Текст книги "Полное Затмение"
Автор книги: Джон Ширли
Жанр:
Киберпанк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)
– Ты так говоришь, как будто сомневаешься, что Деверо преуспеет.
Свет снова мигнул, лицо Пэрчейза стало зелёным, потом посинело.
– Я просто варианты просчитываю.
– Если Деверо провалится, надо будет спасать его людей. И быстро.
– Сами справятся. Я улетаю через несколько часов. Они всё правильно сделают. Обязанности у них несложные, но с ними они хорошо справляются.
Он посмотрел вдаль, на океан.
Если Деверо провалится...
В комнате находились восемь человек, все убийцы, но каждый – по-своему. Хотя нет, убийц было только семь, а один только надеялся убийцей стать. Для этого ему предстояло убить одного из семёрки в этом подводном конференц-зале под ВольЗоной, в течение следующего часа.
Колоссальный восьмиугольный плот ВольЗоны был наполнен воздухом и слоями синтетического флотатора. Большая часть зданий эксклюзивного комплекса в центральной секции острова, отгороженных кордоном безопасности от остальной ВольЗоны, уходили под воду, словно исполинские сталагмиты: это улучшало устойчивость к ветру и повышало стабильность всей структуры. В одном из этих зданий, на вершине перевёрнутого клина отеля люкс «Фудзи-Хилтон», и проходило совещание. Председательствовали Ричард Крэндалл и Эллен Мэй Крэндалл.
Комната была погружена в полумрак. За столом перед огромным дисплеем сидели пятеро мужчин и женщина. Кроме них, за спиной Крэндалла во главе стола стояли ещё два эсбэшника МКВА. Мертвенный синеватый свет экрана заливал верхнюю часть противоположной стены до самой двери.
С трёх сторон комната выглядела как обычный конференц-зал для «мозговых штурмов», сорок на пятьдесят футов. Покрытие стен имитировало обструганное дерево, стол дизайном ему соответствовал. На одном конце стола имелся блок дистанционного управления электроникой конференц-зала.
За спиной Крэндалла вместо четвёртой стены располагалось окно из толстого стекла, выходившее на изнанку плавучего города. Синий сумрак рассекали белые прямоугольники света из других подводных зданий. Водоскребы напоминали отражения обычных небоскрёбов в спокойном озере, но, присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что люди в окнах не перевёрнуты. То там, то сям рядом со стёклами проплывала какая-нибудь морская живность, привлечённая светом. Чаще всего – медузы, напоминавшие вскрытые клапаны вырванного сердца.
Деверо сидел за столом и смотрел в подводные глубины, тщательно следя за собой. Удерживать на лице маску безразличия ему помогали размышления о медузах. Он ни на миг не позволял себе задуматься о том, что ему предстояло. Ещё не время. Лучше вообще об этом не думать. Пускай часы дотекают до нужного момента, и потом всё свершится.
Из динамиков бубнил синхронизированный со сменой картинок на синевато-белом экране голос. Картинки исчезали и появлялись. Спокойствие воздуха кондиционированной комнаты ничто не нарушало.
– ...приток рекрутов в Брюсселе, – говорил голос, – вырос на сорок три процента за последние шестьдесят дней. Координатор сил Альянса в Брюсселе относит этот внезапный прирост на счёт грамотно проведённой анти (русской/американской) инфокампании. Основной движущей силой добровольной мобилизации бельгийцев в Альянс послужила ненависть к иностранным «разжигателям войны»; Альянс обещает изгнать всех иностранцев с бельгийской земли. Координатор Кастерман ожидает крайне низкой побочной реакции среди бельгийских инициатов во время Заключительной Фазы и рассчитывает полностью купировать любое сколько-нибудь значительное противодействие (каковое, по словам лидера Сопротивления Шартра, следует «оказывать иностранцам, которые, обещая защитить нас от других иностранцев, в действительности захватывают страну») путём предварительной индоктринации в лагерях Альянса.
Крэндалл нажал кнопку. Ролик остановился. Он прибавил освещение и развернулся к Сэквиллю-Уэсту, начальнику службы внутренней безопасности ВА. Резко спросил:
– Кто составил этот отчёт?
Южный акцент Крэндалла был едва уловим. Он был стройного, чтобы не сказать костлявого, телосложения, чёрные глаза немного запали. Крупный подвижный рот растягивался в улыбке с лёгкостью взмаха голубиного крыла и так же легко стягивался в презрительном недовольстве в ниточку, способную перерезать металл. Он начинал лысеть и пытался компенсировать утрату волос на макушке за счёт густых висков. Сильный, волевой нос и крутые скулы придавали бы ему сходство с Линкольном, отпусти Крэндалл бороду. Он носил пиджак с галстуком; костюм был из коричневой кожи и кремового шёлка.
Сидевшая рядом с ним сестра казалась Деверо неприятно точной копией брата, хотя виски у неё были не такие густые, лицо мягче, губы полнее и краснее. Но всё же... может, дело тут в выражении лица.
– Отчёт... – Сэквилль-Уэст запнулся, прокашлялся пару раз, полез в папку. – О, этот отчёт составлен... э-э...
Сэквилль-Уэст был краснощёкий британец с тройным подбородком и остаточным завитком волос на лбу. Он всегда обильно потел, даже сидя в кондиционированном помещении.
– Этот отчёт составлен Свенсоном, – наконец ответил он, подняв глаза от папконсоли.
Деверо осторожно поднял руку к щеке и коснулся вживлённого под кожу контрольного узла сразу под правой скулой. Правый глаз ему заменили в Моссаде, что увеличило перцептивную ёмкость органа зрения на пятьсот процентов. Он помассировал левый глаз, сделав вид, что тот слезится, чтобы воспринимать происходящее только правым. Кибернетический глаз замечал детали, недоступные обычному. На лице Сэквилля-Уэста мелькнул страх, но так быстро, что без импланта Деверо не имел бы шансов уловить это выражение.
Деверо лишний раз убедился, что Сэквилль-Уэст боится Крэндалла – опасается физической расправы.
Ничего нового.
– Джон Свенсон, – повторял меж тем Сэквилль-Уэст, – номер в Альянсе 34428, инициирован в феврале...
– Мне не нравится, что он цитирует Шартра, – перебил Крэндалл.
– Я понимаю, Рик, – отвечал Сэквилль-Уэст, горячо кивая. Имя Рик он произнёс тоном, каким другой человек сказал бы О да, сэр. – Но... я полагаю, что так проявляется его чувство юмора. У него высоко развита ирония. Я склонен списать эту ремарку на элегантное проявление духа товарищества. Заметь: слова боевика Сопротивления он повторяет с издёвкой.
– Я в этом не уверен, – бросил Крэндалл. – Проверь его.
– Уместное замечание, Рик, потому что я уже приказал проделать именно это. – Он что-то отстучал на папконсоли; виртуальные клавиши были слишком малы для его толстых сосискообразных пальцев.
Внимание Деверо теперь занимала Эллен Мэй. Он глянул на неё правым глазом. Что-то мелькнуло на её лице – фьють, и пропало. Но Деверо понял: тревога. Беспокойство. За... Свенсона. Итак, они уже поймали её на этот крючок...
Она тоже глянула на Деверо и безразлично отвела взгляд. Я слишком сильно тру глаз, подумал он, не стоит привлекать внимание.
Он открыл левый глаз и, опуская руку по щеке, отключил ускоренное восприятие протеза.
Повернулся в сторону Крэндалла. Тот снова комментировал бельгийский отчёт:
– ...но я полагаю, что наша новая кампания дезинформации и в самом деле сработала отлично, и нам стоит продолжать в том же духе, упирая как на антиамериканские, так и на антирусские настроения. Наши друзья-натовцы... – он ухмыльнулся, позволяя остальным фыркнуть, что и воспоследовало незамедлительно, – едва ли будут возражать против дискриминации в их адрес, если вдруг что протечёт.
Деверо улыбнулся и кивнул, как и должен был. Он метнул взгляд на парочку эсбэшников за спиной Крэндалла. Надо полагать, обычные телохранители... а так ли это? Чёртовы маскирующие шлемы мешали прочитать выражение лиц. Ему показалось, что те следят за ним. Не психуй, приказал он себе. Не думай о задании. Когда настанет время, просто возьми и сделай это. Но Крэндалл был параноик, каких поискать. СБ это знала. Он понимал, что под подозрением тут все. Например, сейчас они стоят между Крэндаллом и окном, потому что Крэндалл, войдя в комнату, тут же счёл окно опасным.
– Мне это просто не нравится, и всё, – сказал он. – Представьте себе боевого пловца, который сюда ворвётся, или какую-нибудь подводную ракету...
Но они выбились из графика, и в конце концов он неохотно согласился провести брифинг в комнате со стеклянной стеной.
Крэндалл снова включил ролик. По экрану перемещались войска. Поступило подтверждение, что русские отошли, а ключевые участки под контролем Альянса.
Когда начался фрагмент, касавшийся Парижа, Деверо снова почувствовал, как в нём растёт напряжение. Он задумался, достаточно ли хорошо экранирована от сканеров пушка в его папке. Впрочем, окажись это не так, его бы уже арестовали. Потом обдумал возможность сперва пристрелить эсбэшников, а уже следом Крэндалла, и отбросил её. Сначала самого Крэндалла. Это означало, что эсбэшники доберутся до него самого, и Деверо умрёт.
Ему припомнились строки Рембо:
Деверо вознёс про себя эту беззвучную молитву, пока поднимался из-за стола Крэндалл, чтобы призвать собравшихся к обычной.
Папка из желтовато-оливковой фальшкожи покоилась на столе рядом с органайзером Деверо. Он положил руку на стол рядом с папкой.
Время почти настало.
Молитвы Крэндалла длились около трёх минут. Все склонили головы, даже охранники. И Деверо. Но палец его медленно полз по столешнице к углу папки. Когда он коснётся липучки, пистолет сам прыгнет в руку.
Ещё тридцать секунд, напомнил он себе. Крэндалл жужжал в привычном ритме:
– ...взываем к Тебе, о Господи, в сей битве, выйдя на прю за освобождение земли Твоей от мерзостных полукровок...
У Деверо оставалось двадцать секунд. Мысли вдруг потекли рекой. Он ударился в воспоминания.
Не надо об этом думать, сказал он себе. Стейнфельд же тебе говорил, снова и снова. Когда время настанет, не думай, а действуй.
Но его уже несло. Он видел себя в Ницце, на собрании Новых Правых. Вот он задаёт вопросы, выдвигает возражения, ловит на себе мрачные взгляды и понимает, что места ему здесь больше нет. Видел, как после собрания к нему приближается агент Стейнфельда. Агента звали Башун. Башун слышал, как Деверо несколько раз осмелился осторожно возразить против петиции правительству с требованием изгнать из Франции всех недавно прибывших иммигрантов. Башун наблюдал за Деверо в усиленном кибернетическом восприятии. Теперь такой орган имелся и в теле самого Деверо, вживлённый на место правого глаза. Башун заметил вспышку смятения, тревоги и горечи, а остальные пропустили.
Им не понадобилось долго уламывать его.
Они открыли Деверо то, о чём Крэндалл обычно умалчивал. Они показали Деверо записи встреч со вдовами двух активистов, убитых ВА. Башун и Стейнфельд продемонстрировали Деверо видео давних встреч Крэндалла с его координаторами. Крэндалл спокойным, поставленным голосом рассуждал о вещах, от которых у Деверо волоски на шее встали дыбом. Деверо вступил в ряды Новых Правых исключительно потому, что ненавидел русских. Но когда ему открыли глаза на истинные намерения Крэндалла... о, по сравнению с Крэндаллом русские казались невинными агнцами.
Крэндалл был тем, кого долго ожидали и боялись. Тем, кто должен явиться в конце.
И Деверо согласился.
Дал завербовать себя в ВА, прошёл тренировочные лагеря, позволил промыть себе мозги пропагандой, делая вид, что искренне в неё верит. В конце концов он достиг нынешнего поста в ВА.
И очутился в этой комнате, не переставая при этом быть агентом французского Нового Сопротивления.
Деверо показалось, что с ним, как наяву, говорит Рембо-дебошир, мальчик-поэт.
Mon âme éternelle... О вечная душа моя...
– ...и возносим хвалу Тебе, Господи, – говорил Крэндалл, – за споспешествование в сей битве, и вверяем Тебе вечные души наши...
Исполни свой обет...
– ...именем Христа Искупителя...
В ночи бессветной...
– ...супостатов вечной тьмы. Хвала Господу. Аминь.
Какая же там последняя строчка? Должна же она там быть.
Деверо забыл. Сейчас, сейчас...
Ага, вот.
Он коснулся замаскированной кнопки и ощутил, как холодное стальное орудие смерти прыгает в ладонь (в этот момент остальные возгласили Аминь), и тогда он вспомнил.
Он вскочил, развернулся и вскинул пистолет, чтобы выстрелить в Крэндалла, и произнёс вслух две заключительные строки строфы:
– Malgré la nuit seule, et le jour en Feu[12]12
В ночи бессветной // И в пламени дня (франц.).
[Закрыть].
Он выстрелил.
Кусочки металла в тефлоновой оболочке вонзились в тело Крэндалла, разрывая его бронежилет, но эсбэшники уже стреляли в ответ. Они действительно наблюдали за Деверо. Он попытался перевести ствол на Эллен Мэй, но автоматы эсбэшников уже дырявили его самого. Пол ушёл из-под ног, оставляя ощущение жуткой пустоты, словно какая-то сила выдернула у Земли её ядро и центр. Потом пустота раскрылась и проглотила его, он упал в неё и умер, терзаемый тошнотворной мыслью: он не убил ублюдка Крэндалла, он только ранил его, мерзавец будет жить, подонок останется жить...
• 07 •
Рикенгарп слушал коллекционную запись The Velvet Underground 1968 года по своим «блошкам». Песня называлась Белый свет/Белый жар[13]13
White Light/White Heat. Первая часть названия обыграна также в одноимённом трансреалистическом романе киберпанка Руди Рюкера.
[Закрыть] О том, что вытворяли гитаристы, лучше всех высказался барон Франкенштейн: Есть вещи, для которых человек не предназначен. Рикенгарп вдавил наушники поглубже, чтоб до костей вокруг уха пробирало. У него по коже пошёл холодок упоения гармонией гитарных аккордов. Внахлёст с музыкой включился визоклип: немая документалка об экспрессионистах. Картины Эдварда Мунка под музыку TVU. Ня, прелесть!
И тут Джулио ткнул его пальцем в плечо.
– Счастье быстротечно, – пробормотал Рикенгарп, отключая визоклип.
Некоторые визоры комплектовались выносной камерой и польстимом. Польстим представлял собой изделие носимой электроники в форме узкого корсета. Камера регистрировала происходящее на улице перед обладателем и ретранслировала польстиму, который, в свою очередь, отклонял тело в нужные стороны под нужным углом. Мозг частично восстанавливал картинку по этим движениям. Прибор предназначался для слепых, когда его разрабатывали в 1980-е. Сейчас польстимами пользовались теленарики, которые даже на улице не могли оторваться от ящика. Так и бродили, закрывшись от мира и счастливо уворачиваясь от прохожих стараниями польстима. Но Рикенгарп не любил польстимов, поэтому был вынужден взглянуть на Джулио собственными глазами.
– А тебе-то что?
– Н’сять, – ответил басист Джулио на техжаргоне. Нам осталось минут десять.
Моз, Понце, Джулио, Мунк.
Ритм, гитара, бэк-вокал, клавишные, бас, ударные...
Рикенгарп кивнул, потянулся вернуть визор на место, но Понце протянул руку и щёлкнул переключателем гарнитуры. Картинка растаяла, как пейзаж за окном поезда, когда въезжаешь в туннель.
У Рикенгарпа свело желудок от тоски – как будто бы ничуть не медленней. Он понимал, что им предстоит.
– Ну ладно, – сказал он, разворачиваясь к остальным. – Чего уставились?
Раздевалка. Стены чёрные от граффити.
Все раздевалки рок-клубов одинаково испещрены граффити, обезображены ими. Демонстративное заявление ПАРАЗИТЫ РУЛЯТ, раздражительно-веселое КРИКЛИВЫЕ СТАРПЕРЫ ТУТ МАЛЕНЬКО ПРИТОМИЛИСЬ, экзистенциально-философское АЛКАЛОИДНЫЕ БРАТЬЯ ТЕБЯ ЛЮБЯТ, НО ПРЕДПОЧЛИ БЫ ВИДЕТЬ МЁРТВЫМ, ну и совсем загадочное СИНХРОНИЗАЦИЯ НА 66 КЛИКОВ. Стены были покрыты граффити, как морщинистыми обоями. И не в один слой: настоящий палимпсест. Галлюцинаторного стиля, словно кому-то вздумалось визуализировать пути возбуждённых электронов по зрительной коре.
В нескольких местах из-под граффити виднелся серый пресс-пластик настоящей стены. Для Рикенгарпа и его группы тут места как раз едва хватило: они расселись на кривоногих кухонных табуретках и одной трёхногой кушетке. Меж табуреток стояли музыкальные инструменты в чехлах и футлярах. По швам футляров проглядывала фальшкожа. Половина защёлок на ладан дышала.
Рикенгарп обозрел товарищей, переводя взгляд по часовой стрелке с одного лица на другое, останавливаясь сформулировать краткую вытяжку впечатлений.
Слева: Моз с устало набухшими веками, волосы уложены тройным ирокезом, в центре красные, по краям синие и белые, на левом указательном пальце кольцо с камнем, оттенком точно соответствующим (Рикенгарп был уверен) дымчатому янтарю глаз Моза. Рикенгарп и Моз дружили, но сейчас переглянулись скорее обвинительно. Любовниками не были, но что-то похожее временами испытывали. Моза раздражало, что Рикенгарп не соглашается сменить стиль ради выживания группы, а предпочитает гнуть свою линию. Рикенгарпа раздражало, что Моз не прочь переметнуться к вайфайным зомби и тем предать духовные заветы группы, а самого Рикенгарпа подумывает выбросить на помойку, заменив вайфайным танцовщиком. Оба понимали, о чём думает другой, но не озвучивали. Эмоциональная волна, пробежавшая между ними, тянула предсмертным холодком.
В этот вечер Моз выглядел особенно хреново: голова поникла, бессильно упав набок, глаза потускнели.
Понце заделался зомбаком, по крайней мере внешне, и выдержал яростное сражение с фронтменом по этому случаю. Понце был тонкий в кости, как и все остальные рокеры, в чертах его проглядывало что-то лисье. Всего себя, не исключая волос и обнажённых участков кожи, он обрызгивал серым маскировочным военным аэрозолем. В задымлённой атмосфере клубешника Понце иногда начисто пропадал из виду.
Глаза его скрывались за серебристыми контактными линзами. Сейчас он угрюмо опустил голову, уставясь на десяток собственных карикатурных отражений в зеркальных ногтях.
Джулио тоже был не прочь свергнуть Рикенгарпа и временами выводил того из себя, но оставался в известной мере лоялен. Конформист. Спорить они с Рикенгарпом могли долго, но всегда находили консенсус. У Джулио были блестящие пуэрториканские чёрные кудри, уложенные в замысловатую причёску, словно на макушку ему прилепили второй нос. Чертами он напоминал женщину, да и глаза были девичьи, с длинными крашеными ресницами. В ухе серебряная серьга, ретрокожан такой же чёрный и затёртый, как у самого Рикенгарпа. Повертев на пальце перстень с оскалившимся черепом, он ухмыльнулся фигурке. Вид у него был такой, словно больше всего на свете Джулио сейчас занимал готовый вывалиться из глазницы кроваво-красный стеклянный глаз черепа.
Неженка Мёрч ерошил свой блестящий ёжик. Ударник из него был препаскуднейший, но с установкой он кое-как управлялся. Человек редкой профессии: такие музыканты почти вымерли.
– Мёрч такая же редкость, как дронт, – сказал однажды Рикенгарп, – и это у него с дронтами не единственная общая черта.
Мёрч носил очки от солнца в роговой оправе, а в данный момент на колене его покоилась бутылка «Джека Дэниелса». «Джек Дэниелс» у Мёрча считался непременным элементом сценического образа. Бутылка шла к его ковбойским сапогам, ну или Мёрчу нравилось так думать.
Мёрч глядел на Рикенгарпа с неприкрытым презрением. Лукавить он не умел.
– Да пошёл ты, Мёрч, – сказал Рикенгарп.
– Ты чего? Я же молчу.
– А тебе не обязательно вякать. Я нюхом тебя чую. Хватит с меня твоих выебонов. – Рикенгарп встал и обвёл взглядом остальных. – Я знаю, о чём ты думаешь. Один, последний, классный концерт, и после этого катись на все четыре стороны.
Эмоциональное напряжение, царившее в раздевалке, как ветром сдуло. Или, может быть, взмахом крыла громовой птицы: Рикенгарпу она так и виделась. Образ получался лоскутный, наполовину с индейских рисунков, наполовину с хромированных фигурок на капотах Ford Thunderbird. Когда птица простирала крылья, острые кромкоперья сверкали, подобно отполированным бамперам.
На груди призрака торчали две фары, и сейчас, пока группа собирала инструменты и отправлялась на сцену, в них зажигался свет.
Рикенгарп нёс свою гитару Stratocaster в чёрном кожаном футляре. Древний футляр пестрил полосками скотча и выцветшими стикерами, но Stratocaster осталась неподвластна времени. Прозрачная, совершенная, с контурами эротичными, как у дорогущего спорткара.
Они прошли по белому коридору с кирпластиковыми стенами и выбрались на сцену. За первым поворотом коридор сужался, поэтому пришлось пробираться гуськом, выставя перед собой инструменты. На острове, которым была ВольЗона, свободное место всегда в дефиците.
Объявляла махнул Мёрчу: выходи, дескать, первым, и просигналил диджею. Тот заглушил унылое пьяное бряканье и возвестил старомодно, как Рикенгарп его и просил:
– А теперь поприветствуйте... Рикенгарп!
Ответного рёва зрителей не последовало: редкие аплодисменты и что-то вроде кошачьего мява.
Ладно, суки, я вам щас устрою, подумал Рикенгарп, пока остальные занимали свои места. Он должен был выйти последним, когда ему обустроят место. Так было всегда.
Рикенгарп прищурился, готовясь выйти из-под крыльев громовой птицы, заслонил глаза от сценического света, оценивая количество зрителей. Половина зомбаков убралась. Хорошо. В этот раз, может, и получится.
Музыканты расселись по местам, включили автотюнеры, повозились с настройкой инструментов. Рикенгарпа приятно удивили потоки мягкого красного света, затопившие сцену. Всё, как он хотел.
Возможно, осветитель из его поклонников. Возможно, они таки замутят крутой концерт. Возможно, всё у них получится. Возможно, цифры кодового замка сложатся в нужную комбинацию, клетка распахнётся, и вылетит птичка. Громовая птичка.
Он слышал в зале шепотки: что-то насчёт Мёрча. Большинство зрителей впервые видели живого ударника, если только на сальсе не бывали. Рикенгарп уловил обрывок фразы на техжаргоне: Чтоникоераят? В переводе, скорее всего: Что он такое настраивает? Ударную установку, пацаны, вот что.
Рикенгарп извлёк гитару из футляра и повесил на плечо. Поправил застёжку, включил тюнер. Вышел на сцену. Трансмиттер усилителей уловил сигналы гитары и передал их «маршаллам» за спиной ударника. Миниатюризация электроники его огорчала: усилители и динамики выдавали такой же оглушительный звук, что и в двадцатом веке, но впечатляли куда меньше, потому что были совсем крохотными. Неудивительно, что по залу снова пробежали шепотки: зрители обратили внимание на «маршаллы». Немногим из них доводилось видеть старые усилители.
– Это ещё зачем? – воззрился Мёрч на Рикенгарпа. Рикенгарп только кивнул.
Мёрч отстучал 4/4, мгновение его никто не сопровождал, потом вступили басы, словно бы выталкивая из центра сцены слежавшийся пласт звуков, а за ними клавишные, разворачивая пласт в бесконечность. Теперь можно двигаться. До этого между Рикенгарпом и сценой лежала бездна, а барабаны, басы и клавишные перекинули через неё мост. Он прошёл по мосту и окунулся в тёплое море звуков. Он чувствовал, как шпарят по коже софиты. Всё равно что переместиться из комнаты со включённым кондиционером в тропики. Музыка сладко томилась в тропической духоте. По сцене метнулось пятно белого света и замерло на гитаре, как Рикенгарп и просил, и он подумал: Господи, а осветитель и вправду мой фанат.
Ему показалось, будто он чувствует то же, что и гитара. А та изнывала, соскучившись по его прикосновениям.
Клэр сидела на кушетке у себя в квартире, вдвое меньшей отцовских апартаментов, и с тихой опаской ожидала очередного выпуска новостей ИнтерКолонии. Центральную комнату она объединила со спальней, и мебель по её приказу превратилась в спальный гарнитур. Стены вокруг экрана стали прозрачными, расцветившись кое-где насыщенно-зелёными и ярко-алыми красками тропического дождевого леса. Изображение мигнуло, налетел шквал, под тяжестью струй прогнулись исполинские листья, засеребрясь от огромных капель. Скрытый аэратор наполнил комнату запахами дождливых джунглей. Ей показалось, что она чувствует струи дождя на коже.
Всемедийный экран – сверкающая аномальная вставка в иллюзии джунглей – показывал документалку о Европейском конгрессе Новых Правых. Звук она отключила, но субтитры оставила. Лидер французского Национального Фронта извергал с трибуны пламенные речи с безмолвным спокойствием шеф-повара из кулинарной передачи, разъясняющего зрителям сложный рецепт. Бледный плотный коротышка говорил: ... неизбежность столкновения культур с фундаментально разнящимися истоками нельзя больше игнорировать. Добрые намерения тех, кто пытался установить согласие между исламскими фундаменталистами и европейцами, обернулись лишь новой болью от вынужденного срыва общественных покровов. Ибо, уверяю я вас, срыв этот настоятельно необходим. Иммигранты, представляющие чужеродные культуры, мутят воды нашей собственной. Глупо тешить себя иллюзиями, что мы сумеем с ними ужиться на одной территории. Это наивная мечта. Наивность приводит к потерям времени, денег и, да, человеческих жизней. Следует признать горькую истину: с некоторыми расами попросту невозможно достичь примирения! Наш ответ должен быть прост: экстрадиция. Да, в попытках решить проблему иммигрантов мы пытаемся воздерживаться от излишней жестокости, но есть пределы любому терпенью. Жизнеспособность культуры синонимична её расовой чистоте...
Она с тошнотным чувством отвернулась, почувствовав загадочное сходство проблем в Европе и на борту Станции.
Смешала себе коктейль со щепоткой антидепрессантов – нейрогормональных трансмиттеров – и отхлебнула из бокала. Ей быстро стало лучше, хотя она понимала, что эффект напускной. Она ждала новостей. Ага, вот. Она включила звук.
– ...лидеры технорадикалов Молт и Бонхэм достигли принципиального согласия о встрече с директором Римплером, но заявили, что не могут планировать переговоров, не будучи ознакомлены предварительно с мерами безопасности каждой из сторон.
Она покачала головой, бормоча про себя:
– Думают, что мы их арестуем на встрече. Как же глубоко они нас ненавидят... – Снова пригубила сдобренный лекарствами коктейль. Всё гораздо хуже, чем я думала.
В новостях стали рассказывать о последних переговорах между профсоюзными лидерами и Админами. Тот человек в фальшкостюме, Баркин, гнусаво бубнил:
– ...конфликт интересов в самом директорате Колонии... ИК ООН манипулирует Админами, вынуждая их действовать сообразно целям ИК, а приоритет у него один – прибыль. Админы утверждают, что проект переселения техников на открытое пространство превысил смету и поэтому до сих пор не завершён, однако строительству админской секции это ничуть не помешало. Мы совершенно упустили из виду, что первоначальное финансирование проекта Колонии из фондов ООН было начато под гарантию профессора Римплера – гарантию дома для обездоленных и обделённых жителей Земли. Явившись сюда, они оказались в тесных клетушках со скверной вентиляцией, в условиях ещё более скверных, чем прежде...
Клэр едва заметно кивнула. В этом что-то есть.
А теперь ещё и русские заблокировали Колонию, отрезав её от поставок еды и прочих товаров с Земли. Нет, пока никто не голодает, но складские запасы исчерпываются. Техники протестуют против перераспределения пайков. Админы тоже урезали себе пайки, но техники им не поверили – и едва ли безосновательно, подумала Клэр. Можно подумать, Прегер и его амбалы себя в чём-то ограничили.
Теперь ИнтерКолония показала ролик о том, что творилось в охваченных восстанием секциях Колонии. Лидер радикалов, человек по имени Молт, нёсся во главе толпы по коридору секции D, потрясая гаечным ключом и обрезком трубы. За Молтом бежали сорок технарей, мужчины, женщины, даже подростки – у них были бутылки с коктейлями Молотова. На лицах читалась пьяная безумная радость свободы.
Толпу показывали сверху и сбоку: очевидно, кадры с одной из камер системы видеонаблюдения. Молт что-то орал, скаля зубы. Заметил камеру, закреплённую у потолка, развернулся к ней, побежал на зрителей, замахнулся ключом. Железяка полетела прямо в камеру.
Экран почернел.
Рикенгарп бессознательно двигался в такт музыке. Не напоказ, как некоторые исполнители. Тем приходилось выжимать из публики хоть какой-то отклик, и каждое их движение выглядело искусственным кривлянием. Рикенгарп же был сама естественность: музыка свободно текла через него, и гнев или эго-узлы её не стопорили. Эго Рикенгарпа и заключалось в музыке. Музыка служила ему топливом для личного олимпийского факела. Пламя получалось таким же чистым, как одежды понтифика.
Группа почуяла настроение Рикенгарпа. Последнее время он редко попадал на эту волну. Возможно, потому, что завязал с наркотиками. Напряжённость пропала, ему стало ясно, что скоро конец дороги: группе озвучен смертный приговор. Рикенгарпа обуяло чистейшее отчаяние, как перед самоубийством, а из безнадёги родился кураж.
Группа почувствовала его настроение. На этот раз всё получалось. Возникла нужная химия, Понце и Моз вступили на вокале. Моз выводил замысловатые риффы, держа хромированный плектор, будто каллиграфический инструмент. Понце своей вычурной величественной темой вторил пронзительно-медному звучанию клавишного синтезатора. Химия сценического единения накрыла рокеров, словно сладостный электрошок, преисполняя их счастьем от сочетания индивидов через групповое эго.
Аудитория вслушивалась, но сопротивление зрителей не было преодолено. Те не желали признавать, что музыка им нравится. Впрочем, собралось их уже порядочно: не Рикенгарпа послушать, а в престижном клубе потусить; плотно упакованные тела казались Рикенгарпу чувствительным экзоскелетом, и он проницал внутренним зрением его чувствительные точки. Он знал, куда долбить.
Чувствуя, что вот-вот свершится Полный Приход, Рикенгарп напустил на себя уверенный, но не высокомерный вид. Он и так был слишком высокомерен, чтобы подчёркивать это в облике.
Зрители смотрели на него, как на самодовольного букмекера перед престижным боксёрским поединком. Почему он так уверен в себе? Что он такое знает, чего не знаем мы?
Он отдавал себе отчёт, как важно выбрать правильное время. Он понимал, что даже самые настороженные и отстранённые зрители не смогут контролировать своих чувств, если выпустят их на свободу. И знал, как это сделать.
Рикенгарп взял аккорд, позволил ему прокатиться по залу, оглядел собравшихся. Он завладел их вниманием. Ему нравилось ловить оборонительные взгляды – победа от этого станет слаще.
Как прилив сексуальной энергии, музыка захлестнула их и накрыла с головами, унеся опасения и враждебность. Так река прорывает дамбу. Группу аж тряхнуло от облегчения, Рикенгарп взял прогрессию громоподобных аккордов и возвысил голос над бэк-вокалом.
Мечтаешь за ночь сбросить акции? Ты прости себе мелкий грешок.
Немножко чистой цепной реакции и симпатии на посошок.
Ты говоришь, мало в том утешения, твою защиту размыла вода.
Я не вижу в тебе удивления, что от меня было столько вреда.
До морали нам больше нет дела, отмоем кровь, засучив рукава.
А для меня, о-о, для меня
НЕТ НИЧЕГО СЛАЩЕ БОЛИ!
Только боль в мире есть и была, если хочешь, детка, моей зачерпни, раз у него отлизать не смогла.
НЕТ НИЧЕГО СЛАЩЕ БОЛИ!
В мире нет ничего, кроме боли, если хочешь, детка, моей зачерпни...
Мальчик-Мафусаил: интервью с Риком Рикенгарпом, из майского номера журнала Гитарист за 2037 год.
