Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Спрашивать не потребовалось, поскольку Стейнфельд угадал мысли Дымка.

– Ворон выжил и уплыл с вами в лодке. Он сейчас у меня, в Париже, на моей квартире. О нём кто-то заботится.

Дымок почувствовал поразительно глубокое облегчение.

Стейнфельд поднялся. Вытащив из кармана шоколадный батончик и упаковку витаминок, он вложил их в здоровую руку Дымка.

– Они меня тут электротерапией потчуют, чтоб кости подживали, – сказал Дымок, чтобы немного задержать Стейнфельда. – Француз считал, что это опасно, но мне кажется, что помогает. Боль значительно уменьшилась, а они лишь несколько недель как начали.

Стейнфельд кивнул.

– Помогает. Когда снимут лубки, мы тебя навестим.

Он развернулся уходить. Дымок быстро, с отчаянием проговорил:

– Поговори со мной. О чём угодно. Мне надо о чём-то думать. У тебя на меня планы. Расскажи о них. О чём угодно расскажи.

– Здесь я не могу откровенничать.

– Тогда только о том, что можешь рассказать.

Стейнфельд показал на бутылочку капельницы.

– Я прослежу, чтобы её заново наполнили.

– Скажи, чтоб они её убрали к чёрту. Она мне нафиг не сдалась. Стейнфельд, поговори со мной. О чём-нибудь.

Стейнфельд глубоко вдохнул, дёрнул себя за бороду и выдохнул. Посмотрев на Дымка, он сказал:

– Я знаю, кто ты такой. Я это выяснил за день до того, как на нас налетел скакорабль. Было время, я тоже думал, что Дымок – Смок – всего лишь прозвище.

– Так-так, погоди. – У Дымка перехватило дыхание.

Но Стейнфельд продолжал мрачно:

– Тебе не понравится то, о чём я сейчас тебе расскажу. Ты приучился об этом не вспоминать, ты не хочешь, чтобы я подрывал это с таким трудом взращённое умение. Ну-ну. Ты просил пищи для размышлений. Подумай вот о чём. Тебя зовут Джек Брендан Смок. Ты американец. Ты оказался в Амстердаме, когда началась война: у тебя была назначена встреча с психиатром в лейденской клинике. До этого тебя удостоили премии Литературной комиссии при ООН за В поисках современной реальности. Ты выступил оратором от лица тех, кто чувствует себя потерянными, сметёнными ускоряющимся потоком перемен. Ты написал второй цикл эссе. Ты, в общем, намекнул, что определённые люди используют Сеть для своих политических махинаций. Ты упомянул Worldtalk. Ты предсказал возвращение фашизма и процитировал что-то, известное тебе понаслышке о Втором Круге, тайном внутреннем круге Второго Альянса. О тех, кто ставит перед ВА долгосрочные цели... Эссе так и не вышло в свет. Очевидно, в твоём издательстве сидел агент ВА. В клинику явились люди в лыжных масках. Тебя увезли в ночь и...

– Пожа-а-алуйста... – Ему так сдавило грудь, что стало трудно дышать. – Стейнфельд...

– Они пытали тебя. Они дали тебе наркотик, от которого ты стал задыхаться...

Он замолчал, увидев, что Смок и вправду задыхается. Подождал минуту. Спазм миновал.

Смок лежал, глядя в потолок, и часто, неглубоко дышал.

– Смок, я продолжаю, – предупредил Стейнфельд.

Смок молча лежал.

Стейнфельд заговорил снова:

– Они хотели узнать, кто твой источник. Кто рассказал тебе про Второй Круг. Ты не раскрыл его. Они пытали тебя долго и разнообразно. С выдумкой. А потом снова дали тебе наркотик, вызывающий удушье. Они пытались перевезти тебя в другое место, чтобы подвергнуть экстракции. По дороге ты сбежал и вернулся в клинику, но там сломался. Тебя тайком перевезли в другую клинику. Те, кто тебя пытал, всё равно бы нашли её, они бы снова явились за тобой... кабы не война. В тот день русские танки вторглись в Германию. А через некоторое время русские войска появились вблизи Амстердама и разбомбили город. Твою клинику тоже разбомбили. Почти все там погибли...

– Я был в потайной палате, – тихо ответил Смок. – Но потом стену вынесло взрывом. Я пошёл найти кого-нибудь... чтобы стену поставили на место. Они все погибли. Кроме доктора ван Генка. Я его видел... у него лицо было в крови. Я испугался крови. Не знаю, почему. Я от него убежал, и мы потеряли друг друга в пожаре. А это ван Генк?..

– Да. Я получил эту информацию от ван Генка. Он жив. По крайней мере, был жив.

– Я единственный из пациентов уцелел. Куда бы я ни пошёл, везде были мёртвые. Я сбежал оттуда. Иногда удушье, от наркотика, одолевало меня снова. Оно словно бы гналось за мной. Удушье и трупы... Я надолго позабыл, кто я. Когда я вспоминал, мне хотелось забыть снова. Я хотел стать кем-то другим.

Голос его был похож на дребезг стекла.

Стейнфельд сказал:

– Иногда твоё лицо мне кого-то напоминало. Но под слоем грязи... разное бывает... – Он пожал плечами. – Короче, ты хотел, чтобы мы с тобой о чём-нибудь поболтали. В трёх словах: ты великий писатель. Великий оратор, великий гуманист. Пытки тебя не сломили – и в то же время надломили. Впрочем, Смок, даже в нынешнем состоянии ты можешь помочь нам. Немногие в Штатах видят, что фашизм возвращается, и эти немногие помогают фашистам. Остальные же... – Он грустно покачал головой. – Worldtalk жмёт на их кнопки. Но если люди услышат голоса из Невидимой Сети... Ты можешь помочь нам! Тебя вспомнят.

– Я не могу, – ответил Смок.

– Иногда я смотрю на человека, который сломался или был сломлен под пытками, и вижу, что ему никогда не воспрянуть. Никогда не исцелиться. Когда я видел тебя с этим вороном, – он печально улыбнулся, – то понимал, что ты исцелишься. А это значит, что возможности, которые я в тебе прозреваю, станут реальностью. Вот тебе пища для раздумий.

Стейнфельд кивком распрощался с ним и вышел. Дымок остался лежать, глядя в потолок неподвижным взглядом.

Остроглаз и Дженкинс брели по парку Монсо. Унылый день клонился к ночи; деревья стояли голые, контуры безлистных крон резко выделялись в сумерках. Лес выглядел мёртвым, влажно-склизким, весь в серых и синих тенях с коричневыми прожилками. Но запах перегноя радовал Остроглаза. Он жадно вдыхал его, растягивая каждый укус холодного воздуха по ноздрям; на щеках энергично танцевали желваки. В руках у него был пулемёт «Хеклер и Кох» HK-21, холодный, точно каменное распятие, и весом не меньше. Он устал и проголодался. Ему не хватало одной кормёжки в день.

– Стейнфельд обещал, что нас будут кормить чаще, – посетовал Дженкинс.

Остроглаза одолевали те же мысли, но он сказал:

– Счастье, что мы им вообще пригодились. Ты хоть видел лагеря беженцев за городом?

Дженкинс помрачнел.

– Ты прав. – От воронёной стали и холодной пластмассы пулемёта у напарника раскраснелись руки. «Уэзерби» и ружьё калибра 0.22 они выменяли на более практичное оружие.

Остроглаз оглянулся через плечо, задумавшись, с какой это радости инструкторы так отстали. И резко остановился.

Он их не видел.

– Дженкинс, – сказал Остроглаз, – мы влипли.

Дженкинс тоже остановился, обернулся на тропинку, ожидая, не появятся ли инструкторы по городской партизанской войне, не зашелестит ли в синеватых сумерках под их ногами гниющая мокрая листва. Он ничего не услышал.

Птицы перестали галдеть. А ещё несколькими минутами раньше – расшумелись.

Остроглаз сглотнул.

– Не любят они нас, – тихо пожаловался Дженкинс. – Что бишь они там талдычили про мародёров?

– Говорили, чтоб мы вели себя поосторожней, а не то мародёров привлечём. Банды промышляют на другом конце парка, там, где трущобы.

– Бля! Ты думаешь, они нам тренировочку устроили?

– Стейнфельд не стал бы так рисковать.

– Но я ж тебе сказал, что они нас не любят. Они, видно, решили, что америкосов можно и мародёрам скормить. Приняли нас за ЦРУшников или что-то в этом роде. А Стейнфельда в городе нету.

– Они нас не любят, но они бы не... – Он осёкся, зыркнув во мглу. Из-за деревьев появились люди.

Справа от их тропы стена деревьев казалась сплошной: в сумраке ветви сливались в сплошную волнистую серую завесу на расстоянии каких-то пятидесяти ярдов. Поэтому, когда оттуда появились люди, создалось впечатление, что стена выдавила их из себя, словно капли жидкости. Серые фигуры сливались со стволами и ветвями, если не считать розовато-оранжевых клякс на месте лиц и тонких карандашных полосок синего, серого и коричневого в руках. Оружие.

Остроглаз насчитал восьмерых и бросил это дело. Он оглянулся, прикидывая, куда бежать. Слева оказалась широкая парковка с потрескавшимся асфальтом. Жалкие остатки французского правительства не считали нужным размениваться на такие мелочи, как расчистка парков, поэтому парковка была по колено завалена опалью и сучьями; там и сям торчали проржавевшие скелеты автомобилей, над которыми поработали охотники за металлоломом. В любом случае слишком далеко – за машинами не укрыться. Их с Дженкинсом застрелят в спины на парковке.

Казалось безопасней бежать вперёд, но инструкторы им говорили: В критической ситуации спросите себя – рассыпаться или перегруппироваться? Ответ зависит от природы сил врага и расположения их относительно командиров вашего отряда.

Если Остроглаз побежит вперёд, враг вклинится между ним и его командирами, то есть инструкторами. Командование окажется в опасности, он подставит его под удар. Если же перегруппироваться, командованию можно оказать поддержку.

– Назад по тропе! – скомандовал Остроглаз.

Дженкинс возмутился:

– Ты что, сдурел?

– Давай-давай!

Банда подошла так близко, что Остроглаз различал черты оранжево-розовых клякс. Он повернулся и побежал.

Это не враг, думал Остроглаз, это всего-навсего стайка оголодавших парижан: надеются поживиться за наш счёт.

И ещё он подумал: Инструкторы так всё устроили, что стайка грабителей стала нам «врагом». Словно это военная игра, только вот противник тупо не в курсе, какую взял на себя роль.

И после этого он подумал: Грёбаные инструкторы надеются, что мы провалимся. А если нет, так прикончим пару-тройку этих убийц, о которых они сами руки марать не хотят.

И тут раздались первые хлопки выстрелов, а следом эхо – точно алюминиевый лист встряхивают в подражание грому. У его ног брызнул в воздух торфяной пласт. Иррациональным движением Остроглаз отскочил назад, словно подлетевший кусок земли сам по себе мог нести угрозу.

Остроглаз побежал дальше, Дженкинс чуть позади и отклоняясь в сторону. Мимо бешеным аллюром проносились деревья; ветви дёргались на ветру, точно дворники на ветровом стекле небес. Он миновал очередное дерево, и то стряхнуло на него клочки коры: обнажившийся участок желтоватой древесины указывал место, где кору содрала пуля.

Он слышал, как отстреливается на бегу Дженкинс – пулемёт его рявкал и громыхал. Вряд ли Дженкинс надеялся кого-то завалить, разве что отпугнуть.

В тридцати футах впереди тропинку скрывали толстые синюшные кусты. В том месте, где тропинка в них утыкалась, особого прикрытия не было.

Если банда грабителей увяжется за ними сразу по пятам, они могут попросту остановиться на тропинке, с удобством прицелиться и срезать Остроглаза с Дженкинсом.

Если добежать до первого поворота, налево и в кусты, шанс ещё остаётся.

Но тут Дженкинс споткнулся. Издав странно высокий, писклявый крик, он упал на твёрдую и холодную, как сталь, землю; пулемёт его бессильно клацнул. Остроглаз частью сознания уже придумал несколько извинений, что не остановится.

Но он остановился. Надсадно дыша и чертыхаясь, он развернулся и побежал назад по тропе, сдерживая немедленный импульс валить отсюда к ебеням, преодолевая это предательское желание. Что-то свистяще фыркнуло – пуля разминулась с его головой всего на пару дюймов. Дженкинс поднимался на колени, шумно ловя ртом воздух. Как они могли по нему промахнуться? Такая большая мишень! Остроглаз наклонился и протянул ему руку, но Дженкинс отпихнул его (разозлились оба) и выдохнул:

– Просто... прикрой.

И потянулся за пулемётом.

Остроглаз распрямился, обернулся и, не тратя времени на выцеливание, открыл огонь; увидев, что продырявил шестью пулями дерево, отделявшее их от шайки, он ощутил себя полным идиотом. Потом заметил, как один мародёр подбирается справа. Примерно в сорока футах бандюк остановился и поднял к плечу ружьё, прицеливаясь, точно охотник на кроликов. У него были крупный нос, вялый подбородок и запавшие щёки. Он носил коричневую кепку с какой-то эмблемой. Он выстрелил. Пуля рассекла воздух над головой Остроглаза. Бандюк завозился, перезаряжая ружьё...

Остроглаз перебросил в ту сторону HK-21 и выстрелил от бедра, не целясь. Перед его мысленным оком возникла идиотская картинка: будто он сам, мальчишкой, покушается на старшего брата с помощью газонокосилки: а всё оттого, что выстрел из ручного пулемёта произвёл шум, очень похожий на скрежет газонокосилки. Он видел, как прыскает в брата водой из садового шланга – когда стреляешь из автоматического оружия, иногда возникает иллюзия, что поливаешь кого-то водой под высоким давлением вместо пуль; если враг так близко, что нет времени на раздумья, а другого оружия нет, можно просто направить на него шланг, поливая вверх-вниз, и надеяться на лучшее.

Бандюка в коричневой кепке закрутило вокруг своей оси, он пошатнулся, уронил ружьё, но не упал. Вид у него был сконфуженный. Он повернулся и кинулся бежать, зажимая рукой бок. Ранен. Его напарники появлялись из-за деревьев, рассредоточивались. Остроглаз опустошил ленту, стреляя по ним короткими очередями. Те бросились под прикрытие деревьев, и тут Остроглаз сообразил, что Дженкинс уже обогнал его и устремился в кусты.

Остроглаз побежал следом. Кто-то выстрелил в него слева. Ему на миг сжало левую часть головы: психосоматика. Он часто представлял себе, что пуля поразит его именно в это место. Воображал себе тошнотворный треск разорванных напором свинцового шарика черепных костей. Дженкинс вырвался вперёд футов на десять, но бежал, плохо координируя движения, заваливаясь то в одну сторону, то в другую. Было похоже, что он вот-вот уронит обременявшее его своим весом оружие.

Тут мимо них замелькали кусты, и Остроглаз с огромным облегчением понял, что они достигли поворота тропы. На краткий миг враги потеряют их из виду. Впереди тропа не делала поворотов, и на этом прямом участке их, без сомнения, застрелят в спины.

– Дженкинс! – выдохнул он. – Эй... найди инструкторов. Я залягу тут слева, по левой стороне, если отсюда смотреть, не стреляй туда, когда будешь обратно бежать, даже если услышишь оттуда огонь, это могу быть я!

Он не знал, услышит ли его Дженкинс, но Остроглазу показалось, что тот на бегу дёрнул головой в знак согласия.

Остроглаз повернул налево, взял ближе к кустам, заложил полный разворот и побежал параллельно тропе. В этом месте кусты имели форму вопросительного знака, и он сейчас бежал от основания знака к внутреннему изгибу. Банда на другой стороне вопросительного знака. Он тяжело дышал – от страха и возбуждения; дыхание белыми клубами вылетало изо рта, и он подумал: Если они увидят пар изо рта, поднявшийся над кустами, то поймут, где я...

Он услышал перекрикивавшие друг друга на французском голоса. Протиснулся сквозь кустарниковую стену на изгибе вопросительного знака, прикусил губу, чтобы не закричать, когда ветка больно стегнула ему правый глаз, а иголки оставили мелкие кровоточащие следы на щеках, руках и шее.

Он протолкался глубже в кустарник. Может, я глупость делаю. Может, кусты мне только помешают сбежать, когда они заметят меня и начнут простреливать стену. Тогда они меня точно убьют.

Он присел на корточки, чтобы его прикрывала самая плотная часть кустов, и стало полегче: в относительно разрежённом кустарнике он мог ползти, потому что веточки смыкались арочным сводом над его головой. Он услышал топот ног и голоса. Начал протискиваться, как земляной червяк, между толстыми колючими стеблями кустарников, в сторону «бутылочного горлышка» тропинки. Пулемёт он сжимал правой рукой и волок за собой, стараясь, однако, не забить ствол грязью. Он приподнялся и пополз быстрее, отталкиваясь локтями и коленями. При каждом прикосновении к холодной земле локтевые косточки саднило. Адски жгло щеку там, где по ней хлестнули кустарниковые ветки. Горел глаз, который чуть не выкололо. Когда он моргал, веко посылало импульсы боли.

Он теперь видел из-за кустарниковой завесы тропинку. Он приподнял пулемёт и устроил его на плече в удобной для стрельбы позиции, под углом около тридцати градусов к телу, утвердив локти на земле, перенеся вес казённика на кисти. Он стал выцеливать тропинку. Снова заспорили о чём-то по-французски. Кто-то, наверное, хочет пуститься в погоню дальше по тропинке, а другие считают, что это чересчур опасно. Затем трое бандюков таки побежали вперёд. Кегли для боулинга и то сделали бы это изящнее.

Он ещё приподнял пулемёт и тут же спохватился: Идиот! Я забыл перезарядить его!

Он тихо, осторожно опустил пулемёт. Враги продолжали бежать по тропе. До переднего бандюка осталось всего четырнадцать футов, то есть он оказался уже футах в десяти перед кустами.

Остроглаз полез за спину, порылся в рюкзаке, что было чертовски неудобно. Он раздражённо скрипнул зубами. Человек пробежал мимо. Продолжая копаться в рюкзаке, Остроглаз нашарил что-то холодное, металлическое. Он вытащил его и осмотрел. Полная лента. Он отщёлкнул использованную, зарядил свежую – и тут услыхал выстрел. Кто-то присел на корточки на тропинке и простреливал кусты. Рявкнуло ружьё, довольно толстая ветка разлетелась надвое и спланировала точно на ствол Остроглазова пулемёта.

Остроглаз высматривал мародёра на тропинке. Глубоко вдохнув, он задержал дыхание, выдохнул, и когда воздух покинул его грудь, но тело ещё готовилось к новому вдоху, Остроглаз нажал на спуск. В тот же момент выстрелил противник на тропинке. Остроглазу обожгло правую щеку. Противник разочарованно попятился, затанцевал на месте... нет, не пятится он, а заваливается на спину, потому что пулемёт Остроглаза проделал три круглых дырки в его груди.

Остроглаз ожидал, что из ран хлынет кровь, но места попадания пуль выглядели чёрными непримечательными точками. Враг упал. Остроглаз выстрелил снова, целясь по силуэтам двух оставшихся грабителей, бегущим в его сторону.

Пулемёт бил его отдачей в плечо, окуривая облачками едкого синего дыма нависавшие кусты. Вспышка лизнула ветку над его головой. Ему заложило уши от выстрелов и вибраций.

Бегуны остановились. Упали на землю, как и он, с важным отличием: спинами вниз. Один слабо дёргал ногами, точно нажимая на невидимые педали, изо рта грабителя шёл мяукающий стон. Другой перевернулся и вырвал кровью. Руки его заскребли о гравий. Подёргались. Замерли.

Остроглаз подождал, но тропа осталась безлюдна. Через некоторое время (у него всё ещё ныли локти, дёргалась щека и отходили замёрзшие, онемевшие руки) где-то вдалеке раздался крик Дженкинса. Потом другие голоса, французские; он узнал нетерпеливый голос одного из инструкторов.

И другой звук: бух бух бух бух бух. Спустя миг он сообразил, что так колотится его собственное сердце. Он поразился, услышав его столь отчётливо.

Он пополз вперёд, просунув голову и плечи наружу ровно настолько, чтоб оглядеть тропу в обе стороны. Он никого не видел, кроме мёртвых. Трое грабителей, которых он пристрелил, были мертвы. Они перестали быть силуэтами. Он не удержался, посмотрел туда и увидел, что один из них совсем мальчишка, лет пятнадцати. Мальчишка с ружьём в белых худых руках.

Он встал, отряхнул с себя приставшие листья и кустарниковые иголки. Он чувствовал некоторую усталость и одновременно прилив сил.

Они же просто есть хотели, подумал он скорее с удивлением, чем с жалостью. Только и всего.

Инструкторы появились из-за поворота с пулемётами наготове.

– Не стрелять, я свой! – крикнул Остроглаз. Вернее, попытался крикнуть. Получилось у него скорей блеяние, поскольку рот закоченел. Правое ухо тоже замёрзло. Как странно: только правое.

Они сбавили темп, приглядываясь к нему. Они хмурились. Он понял, что где-то напортачил. Прав Дженкинс: не любят лягушатники американцев. Но Остроглаз считал, что в целом справился неплохо.

Дженкинс, задыхаясь, догнал инструкторов и уставился на Остроглаза. У него отвисла челюсть.

– Твоё ухо, – выговорил он. – Тебе ухо отстрелили.

Молт шёл по коридору, раздумывая, на нужном ли ярусе очутился. Похоже на второй уровень. Сила тяжести выше, чем должна быть.

Коридор обезлюдел, и это ему тоже показалось странным. Тут, по идее, разгар рабочего дня. Уилсон назначил ему встречу на ярусе 00, это точно. Он был уверен, что нажал 00. Но тут появился указатель направления: ярус 03, коридор C13. И ничего больше, никаких функциональных индикаторов.

В этой части Колонии он прежде никогда не бывал. Стены выглядели утилитарно: серые, металлические, кое-где словно шипами утыканы. Совсем как в зоне переработки или рядом с энергостанцией.

Я ведь нажал 00, подумал он. Я уверен.

Он развернулся было к лифту. Участок потолка шириной дюйма четыре бесшумно вытянулся вниз и упал перед ним перегородившей коридор стеной. Это случилось в мгновение ока. Стена была прозрачная, пластиковая, но толстая. Он понимал, что её не пробить. Он тупо уставился в преграду. Накатил ужас, как в детских кошмарах. Он постучал по стене, проверяя, реальна ли она.

У него свело кишки. Он с растущим подозрением огляделся. Он нажал 00, а лифт привёз его на ярус 03. Эти подонки, наверное, перехватили управление лифтом. Ну да, разумеется. Они его сюда заманили.

Он взглянул вниз по коридору. Некоторые секции потолка выглядели готовыми соскользнуть вниз. Да, потолок тут устроен не так же, как на уровне ангаров или жилой секции. Он где-то что-то похожее уже видел. Да, вокруг админской секции. Когда являлся к Админам проштамповать какую-то бумажку. Там были такие потолки, и Молт ещё задумался, для чего они служат.

Он отошёл от прозрачной стены, повернулся и побежал. Он успел отдалиться на сорок футов. В десяти футах от него из потолка опустилась ещё одна стена. Он очутился взаперти.

Он сбросил темп, перешёл на трусцу, потом на шаг. Медленно подошёл к стене и упёрся в неё лбом, разглядывая участок пустого коридора по ту сторону. Пластик туманился от его тяжёлого дыхания. Он ударил в стену кулаком – трижды. Чуть костяшки не разбил. Он понимал, что стена неприступна. Он ударил просто затем, чтобы дать им понять, в каком настроении пребывает. Потому что знал: за ним наблюдают.

Он обвёл взглядом металлические стены за прозрачными барьерами. Что дальше? Отравляющий газ? А может, его в космос выбросят? Но нет. Админские либерасты не посмеют... по крайней мере, пока Римплер у дел.

В одной из стен появилась дверь. Дверь стала открываться. Медленно, едва слышно участок стены отполз в сторону.

Они хотят, чтобы я туда зашёл, подумал Молт. Перебьются, суки.

Он переместился поближе, так, чтобы видеть, что за дверью. Там была клетушка почти без мебели. У стены – откидная прямоугольная панель, наверное, койка. Туалет, душевая кабинка, раковина. Вентиляционная решётка – не такая большая, чтобы пролезть между прутьев. И всё.

Тюремная камера.

Он сел, прислонясь спиной к стене, глядя через открытую дверь в камеру. Он не собирался доставлять им удовольствие и покорно плестись через порог. Нет, не так.

Он вяло размышлял, почему они сочли нужным так с ним обойтись. Если за ним следили, отчего бы просто не послать за ним взвод штурмовиков?

Потому что хитрые подонки знали: если послать за ним штурмовиков, это будет актом политических репрессий. Это сделает Молта мучеником. Им требовалось всё проделать так, чтобы никто не увидел. Теперь они примутся распускать слухи, будто Молт дезертировал или куда-то сбежал. Клеветать на него.

Уилсон. Мерзавец его продал.

Он огляделся, раздумывая, где могут находиться камеры. Посмотрел в потолок и кивнул своим мыслям. Одна из потолочных панелей должна быть двухфункциональной.

Он встал и спустил штаны.

Они сидели в админском конференц-зале, за столом в форме отзеркаленной буквы S, и смотрели, как на экране кривляется Молт. Молт стащил штаны, высунул член, помахал им, показал на него пальцем и разборчиво, так, что можно было по губам прочесть, произнёс: Отсосите, пидоры.

Клэр сморгнула и отвернулась.

Мягкие изгибы S-образного стола были слегка оттенены. Прегер сидел внутри изгиба напротив и слева от Клэр. Её отец восседал в кресле, принимавшем форму тела, по другую сторону.

Ганцио, бразилец из ИК ООН, сидел сразу слева и хмурился. Он посетил станцию с инспекционным визитом, а вернуться не успел – русские заблокировали Колонию. Он хотел только добраться домой. Джудит ван Кипс, африканерка из ИК, сидела слева от Ганцио. Слева от самой ван Кипс расположился Мессер-Креллман, официальный представитель профсоюза при ИК ООН – марионетка ИК ООН. Напротив Мессера-Креллмана – Скэнлон, шеф бортовой СБ.

Зал был освещён мягким бестенным ненаправленным светом. В дальнем правом, считая от Клэр, конце просторного помещения без углов, имевшего форму искажённого прямоугольника, находился экран, а на экране был Молт. Слева от Клэр, в противоположном экрану углу, стояла бронзовая скульптура: стайка птиц, вылетающая из пруда.

Клэр покосилась на Молта, увидела, что тот занялся кой-чем ещё мерзостнее, и перевела взгляд на скульптуру с, пожалуй, не меньшим отвращением. Скульптура казалась такой же безвкусной, абстрактной и неубедительной, как байки ИК ООН о бесклассовом равноправии. Админ вещал по каналу ИнтерКолонии, что всем здесь предоставлены равные шансы. В своё время все получат возможность переселиться на открытое пространство. Как только снимут блокаду, мы-де обсудим прибавки к зарплатам и оздоровительные программы. А пока...

А пока приходилось обсуждать меры безопасности.

– Изолируя этого человека, мы не локализуем восстание, – сказала Клэр. – Мятеж пользуется широкой поддержкой. Притом его будут поддерживать в Колонии и в дальнейшем, пока мы тут лицемерим. Мы жалуемся, что средств на улучшение жилищных условий не хватает, а сами потратили шесть миллионов новобаксов на усовершенствованную систему безопасности – задолго до восстания. Ещё два миллиона ушло на отделку админской секции...

– Кажется, систему безопасности усовершенствовали как раз вовремя, – сказал Скэнлон. – Мятеж...

– Мятежа вообще не должно было быть, – устало сказала Клэр. – И не было бы, получи техники то, что в уставе станции прописано. Техники уверены, что мы предали их доверие.

– Действительно ли они в этом уверены? – переспросил Прегер. – Я так не считаю.

Прегер наполовину облысел, и розоватая башка его неизменно напоминала Клэр округлившийся от частого использования ластик. Он был близорук и, кажется, чурался глазных имплантов, а потому носил толстые очки без оправы. Губы и кожа на лице у него были совсем бледные. Телосложения, однако, Прегер был атлетичного – по голове и лицу никогда не подумаешь; из-под серого костюма-тройки выпирали мускулы.

– Они реагируют на раздражители в согласии со своими социальными программами. Они могут реагировать и иначе – на другие раздражители. И, если действовать продуманно, эти раздражители им можно подсунуть.

– Надо, чтобы они знали только то, что нам нужно, чтобы они знали, – внезапно вмешался Римплер, удивив остальных весёлостью тона. – А если они ещё что-то разнюхают – спишем на проблемы коммуникации. – Проблемы коммуникации – это он имел в виду неспособность Прегера проинформировать Римплера о ЧП, пока тот был на отдыхе. Прегер божился, что отдал приказ подчинённому, который поленился это приказание исполнить. Прегер не замедлил и предъявить подчинённого, который повинился в ошибке. Его временно сняли с довольствия – а перед тем, несомненно, щедро вознаградили. – Обычные пробле-е-е-мы-ы-ы комму-у-у-ника-а-а-ции, – протянул Римплер напевно-сонно. Клэр вспомнилась Мышь-Соня на Безумном Чаепитии.[16]16
  Разумеется, отсылка к Алисе в стране чудес Льюиса Кэрролла.


[Закрыть] Что с ним творится? подумала девушка.

Ван Кипс вздохнула.

– Доктор, мне кажется, что необходимости распинать этого чудика нет. – Самым серьёзным проявлением эмоций у неё были, как сейчас, поджатые губы. Или, быть может, Прегер не позволял ей большего. Казалось правдоподобным, что она всерьёз боготворит Прегера. Она была красива какой-то невероятной, неестественно художественной красотой. Синие, с металлическим отливом, глаза, узкое, безупречное, как у модели, элегантное, как у лани, лицо, длинные, идеально прямые соломенные волосы, разделённые пробором посередине и с неимоверным изяществом ниспадавшие на плечи. Она носила серо-сизый костюм и белую шёлковую блузку. При каждом движении костюм так и лип к её высокой стройной фигурке. Но сейчас она сидела прямая, будто палку проглотила, держа руки на коленях. Двигались только её глаза, когда она переводила на кого-нибудь взгляд.

– В настоящий момент, – сказал Прегер, – бесполезно искать зачинщика мятежа. Прежде всего нам нужно унять волнения, пресечь акты вандализма и прекратить забастовку. Если прямо сейчас выйти и признать, что, да, мы дали маху, это укрепит их в мысли, что насилием, и ничем иным, можно до нас достучаться. Насилие продолжится, а мы останемся в дураках.

– Я с вами безусловно согласен, Билл, – в речи Скэнлона был едва заметен южный акцент. Он был крупный мужчина, с широким, по-мальчишески веснушчатым, дружелюбным лицом и усталыми глазами. С таким же дружелюбным лицом, подумалось Клэр, он подпишет ордер на мой арест. Возможно, ещё и подмигнёт. – Если сейчас дать слабину, они станут применять этот метод постоянно, с теми же результатами. Всё обернётся только к худшему, для них и для нас. – Он шевельнулся в кресле и повёл рукой в ожидании ответа, ангельски улыбаясь.

Клэр вспомнила, что он из каких-то там христиан-возрожденцев.

– Для них и для нас? – повторила Клэр. – Вот в таком стиле мышления – для них и для нас – состоит одна из наших проблем. Я бы предложила освободить захваченных СБ участников волнений, на условиях признания теми своей вины. Этим мы хотя бы частично снимем напряжение. После этого необходимо устроить очередную встречу с радикалами. Пусть они выберут представителя от техников на нашем совещании. Не такие уж и значительные уступки.

– Здесь, – сказал Прегер, мотнув головой в сторону Мессера-Креллмана, – их представляет Джек. Он ведь представляет профсоюз, разве нет? – Мессер-Креллман был человек с усталым лицом, чертами хорька и привычкой завершать каждую фразу тяжёлым вздохом.

– Да. Осмелюсь напомнить, что в этом и состоит моя функция, – сказал тот саркастически, вздохнул и глянул на Клэр с лёгкой укоризной.

Клэр покачала головой.

– Это должен быть представитель техников! Рождённый и вскормленный техниками! Человек, свободно говорящий на техниглише, потому что вырос в его среде. Джек не пользуется у них доверием. Нельзя считать серьёзной уступкой...

– Можно, – сказал Прегер. – Они этого и требуют. А также – отпустить так называемых политзаключённых. Он этого требует. – Он мотнул головой в сторону экрана. И Молта.