Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

– В общем, Джон, мальчик мой, я тут себе думаю... – начал Крэндалл так протяжно, что сомнений не осталось: он позволяет Свенсону проявить инициативу. Свенсон фыркнул и ответил:

– Вы знаете, я тут проходил мимо и подслушал ваш разговор... О да, я с радостью выступлю вместе с КОПами.

И притом убедительно. Он несколько лет был иезуитом, хотя никогда не верил в Бога. Фашист-интеллектуал из него тоже получится отменный. Он готов был стать кем угодно, кроме человека по фамилии Стиски.

Эллен Мэй Крэндалл явилась через пять минут после полуночи, в исключительно неэротичном купальном халате. Халат был ей великоват.

Она включила режим слабой женщины, заблудшей овечки. Большие глаза её влажно блестели в притушенном свете коридорных ламп. У неё в руке оказался стакан с жидкостью, которую Свенсон принял за тёплое молоко. Она ворочала языком не без труда, и от неё пахло бренди.

– П’вет. М’гу я с то’ой п’рить ко’ачем? П’сти, если т’уж спал. Я...

– Я не спал, – сказал он, отойдя от двери и жестом пригласив её войти.

Свенсон тоже облачился в халат поверх пижамы. В пижаме он чувствовал себя довольно странно: он никогда их не носил, но в этом доме, видать, так принято. В спальне даже компьютерной консоли не нашлось.

Эллен Мэй оглянулась в коридор, проверяя, нет ли там кого, и юркнула в комнату. Он затворил за ней дверь. Мгновение неловкой тишины. Стакан качался между ними.

– Ты... не хошь? Ср’сво матушки.

Он улыбнулся и с благодарностью принял снадобье. Он уже опасался, как бы не пришлось выходить на дело, не промочив глотку. Он глотнул и чуть не выплюнул от омерзения. В стакане был эгг-ног[35]35
  Американский традиционный яично-винный коктейль.


[Закрыть] с добавкой бренди. Жидкость была густая, кремовой консистенции, её почти не подсластили. Он точно спермы в рот набрал.

– Чудесно, – сказал он.

– Маленькое возлияние продлевает жизнь, – заявила Эллен Мэй чуть разборчивее. – Так моя бабушка говорила.

А не пошла бы твоя бабушка нахер, подумал он и тут же одёрнул себя: Фальшивишь!

Она потёрла глаза.

– Мне в глаза будто песку сыпанули. Весь день в экран глядела...

Свенсон понял, чего она хочет. Он развернулся и приглушил ночник.

– Так лучше?

– Лучше.

– Иди сядь, поговорим.

В темноте она ему почти нравилась. А может, бренди помог.

Она села рядом. Постель не скрипнула. Ни одна постель в доме не скрипела.

Он взял её за руку, накрыл ладонями и улыбнулся.

– Расскажи мне.

Интонация была что надо. Он почувствовал, как Эллен Мэй тает от удовольствия.

– Ну, знаешь, я люблю Рика. Я действительно верю, всем сердцем, что Бог избрал его для особой миссии. Я никогда не заикаюсь об этом в его присутствии, потому что он не любит, когда имя Господне поминают всуе, но я искренне верю, что Рик сейчас – самый важный человек на свете. И не оттого, кем он является, а оттого, кем ему суждено стать. Но... Мне нужна личная жизнь. Не связанная с Риком. То есть... что-нибудь помимо Нашего Дела. – В голосе её прозвучали виноватые, нерешительные нотки. – Не знаю. Может, я зря...

Он снова уловил её желание.

– Вовсе нет.

– С другой стороны... бабушка всегда говорила: Слушайся своего сердца.

Он ошарашенно уставился на неё. Эллен Мэй была искусным оратором – она могла квалифицированно рассуждать о демографической статистике, подпольной деятельности и технологиях усиления систем безопасности. И вот с её губ сорвалась эта невероятно пошлая банальщина.

– А... Рик не против твоей личной жизни?

– Ну... в общем-то против, ты же понимаешь, ему не нравятся интимные отношения вне брака. А перспектива брака для меня очень сложна: это событие неминуемо привлечёт журналистов.

– Конечно. А если не выходить замуж?

Ему так и представилось, как она краснеет.

– Но... это же грех.

Ой-ёй, подумал он. До этого он ни на секунду не верил, что Крэндалл и его сестра чураются греха. Разве что на камеру.

– Я понимаю, – произнёс он ласково, стиснув её ладонь. – Но ведь... Господь наверняка войдёт в твоё положение. В любом случае, Иисус учил, что даже худшие грешники будут прощены, если искренне раскаются. Ты заслужишь прощение.

– О... – Совсем растаяла. Он выбрал правильный тон.

Она согнулась и умостила голову на его плече, чуть запрокинув лицо кверху.

Он отпустил её руку, переместил правую кисть ей на талию и впился в сухие губы поцелуем.

Он опасался, что у него не встанет. Но воображение сотворило чудо. Угловатое костистое тело смешивалось с выплывающим из памяти телом меднокожего мальчишки, которого потом нашли издырявленным пулями в канаве, точно святого Себастьяна, пронзённого стрелами. Он вообразил себе святого Себастьяна извивающимся в муках, и стрелы в ранах показались ему столь крепки и жестки, что мужское естество самого Свенсона тоже воспряло и дало ему силу пронзить её.

Изобразить страсть. Предаться притворству внутри притворства.

Хм, а пороки бывают неожиданно полезны, подумал он и что есть силы вжал её спиной в кровать.

Придя в себя, Рикенгарп попытался сесть и чуть не упал от навалившейся слабости.

– Не спеши, – сказала Кармен, заставляя его лечь. Он подчинился. Стало легче. Он всё ещё был очень слаб, но грызущий душу ужас оставил его. Кроме слабости, он ощущал только голод.

Мир вокруг вертелся, как на карусели, и смеялся рыкающим смехом. Потом он понял, что это значит. Он лежал в кузове грузовика. На носилках. Скудный свет сочился через щель возле бампера. Ржавый ветхий кузов был задёрнут брезентовым пологом. Свет имел голубоватый оттенок. Кажется, рассветные сумерки. Холодный воздух обдувал лицо, но от движка тянуло теплом и слабым запахом метана.

– Я голоден, как зверь, – вымолвил он. В горле пересохло, потому вместо слов получался хрип.

Но она его поняла.

– У нас еды совсем нет. Может, на следующей остановке, если повезёт. Впрочем, лихорадка вроде как тебя больше не треплет.

– А где мы?

– Едем на север Италии. Сейчас к северу от Неаполя. Ты четыре дня валялся без сознания. Уиллоу... – Она остановилась. Сверкнула усмешка. – Уиллоу хотел тебя выбросить, притом не единожды. Я подумывала с ним согласиться. Тащить тебя никакого толку. Но Юкё говорит, ты похож на самурая. Он настоял, и мы тебя оставили.

Она пожала плечами.

Италия? Во я попал. Он смежил веки и представил себе связку сосисок на большом блюде дымящихся спагетти.

Теперь долетал запах моря. Они повернули, подул свежий бриз.

Что там она говорила?

Уиллоу хотел тебя выбросить, притом не единожды. Я подумывала с ним согласиться.

Они чуть не вышвырнули его за борт в Средиземное море. И всё ради высшего блага.

– Хренасе фанбои, – пробормотал он.

– Чего?

Ему не хотелось с ней разговаривать.

Пошла ты в задницу.

Когда Свенсон проснулся, Эллен Мэй уже ушла. На соседней подушке лежала шёлковая роза. Стакан из-под эгнога тоже пропал. Во рту было мёрзко.

Свенсон сел на постели, от этого движения в голове запульсировало. Сквозь жёлтые шторы по обе стороны кровати пробивался тусклый свет.

В дверь стукнули. Он едва удержал стон. Опять она? Так скоро?

Но завернулся в халат и ответил:

– Войдите!

Это оказался слуга в ливрее, пожилой человек со слезящимися глазками. Подкатывая к постели тележку с завтраком и наливая кофе, он тяжело, натруженно дышал, но не издал больше ни звука. Свенсона почему-то удивило, что слуга не чернокожий. Впрочем, неграм они наверняка не доверяют, подумал он, считая их шпионами.

Старый слуга пошаркал обратно, а Свенсон с интересом подцепил с подноса серебряную крышку. Бекон, яйца и бисквиты. Кажется, еда не синтетическая. Интересно, каковы эти продукты на вкус?

Беконом он чуть не подавился. В мясе прямо чувствовалось животное.

На подносе лежал конверт.

Он решил, что записка от неё, и ошибся.

Приветствую, Джон! Встречаемся у главных ворот в 09:00.

– Уотсон

Значит, Уотсон здесь. Свенсон бросил взгляд на часы. Почти восемь.

Он встал и начал одеваться, бормоча:

– Ноль восемь ноль ноль, ну надо же. Вот же ж дерьмо.

Но под конец почти выбежал из спальни.

Снаружи нависало гранитное небо, за облаками просматривался размытый, бронзового оттенка солнечный диск. Перед воротами имения были установлены гранитные же валуны, высеченные из холмов Новой Англии триста лет назад, во множестве мест усаженные красными и ярко-жёлтыми лишайниками. Старая каменная ограда по обе стороны ворот покосилась и кое-где обвалилась. Но это ничего не значило: в нескольких футах от изгороди высились два мощных забора из стальной сетки с колючей проволокой поверху.

Между стальными баррикадами без устали носились немецкие овчарки. Увидев Свенсона, они метнулись к забору, и стальная сетка отчаянно вибрировала всё время, пока он шёл к первому КПП. Он ожидал, что овчарки будут лаять, но они молчали. Только скалили клыки, не отводя от него взглядов жёлтых глаз.

Ему припомнился животный вкус бекона. Желудок свело судорогой.

Агатовая крошка на подъездной дороге скрипела под ногами. Охранник МКВА без шлема взглянул на Свенсона немногим приветливее овчарок. Он вышел из бревенчатой хижины по ту сторону воротец в баррикадном заборе и спросил:

– Ваше имя?

Стиски.

Он едва успел прикусить язык. И отчаянно испугался: это не было случайностью. Его изводило отчаянное желание назвать себя.

Охранник оказался синеглазым блондином. Синие глаза сузились. Вероятно, охранника насторожило молчание Свенсона.

– Джон Свенсон.

Охранник кивнул, продолжая смотреть на него глазами-щёлками.

– Полковник уже ждёт вас. Сказал, чтобы вы прошли в часовню.

Синие глаза спокойно, без прежнего подозрения, смотрели на него. Взгляд стал оценивающим, уверенным. Вокруг глазниц завивались длинные, мягкие, точно у ребёнка, светлые волосы.

– А где часовня?

Охранник показал. К северо-востоку от воротец, полускрытая дубами, окаймлявшими границу имения. Свенсон глянул туда, и в кишечник ему точно ледяная игла вонзилась.

Часовня была красива. И пугала его. Двигаясь, как заводной болванчик, он побрёл к ней.

Часовня была простенькая, из светлого дерева, с витражными окнами. С такого расстояния он не различал изображений.

Часовня выглядела подчёркнуто скромной в тени высоких дубов, под омелами и лишайниками. Свенсон срезал путь через лужайку, и туфли его смочила утренняя роса. Травы благоухали. Он вздрогнул. Утро выдалось холодным, промозглым. Под дубами клубились туманные метёлки. Вступив на крыльцо часовни, он услышал, как шелестит занесённая ветром на ступени опаль. Часовня оказалась просторнее, чем он сперва подумал. Тут хватило бы места для двухсот человек.

Дубы едва слышно поскрипывали на ветру.

Дубы, подумалось ему. Деревья друидов.

Он толкнул выкрашенную зелёной краской дверь часовни.

За ней обнаружились двое нацистов в полной эсэсовской униформе, коленопреклонённые перед алтарём. Головы их, выстриженные под горшок, опустились долу в молитве.

По одну сторону алтаря стоял полковник Уотсон, в опрятном сером костюме и плаще, лицо его раскраснелось от холода. По другую сторону на кафедре сидел Сэквилль-Уэст, склонив голову, и держал в руках шляпу.

Над алтарём имелась профессионально сработанная, но безвкусная картина маслом, размерами двадцать на восемь футов. Картина изображала Иисуса на троне, лицо его было суровым, насупленным, как у судьи. Нимб Иисуса состоял из дубовых листьев. У подножия трона сидели Рик и Эллен Крэндалл в белых сутанах; художник лишь слегка приукрасил их внешность. За картиной высился крест из светлого дерева, и на пересечении столба с перекладиной был выгравирован Железный крест размером не больше серебряной долларовой монетки. По обе стороны кафедры свисали знамёна: «Олд Глори», флаг Конфедерации и ещё один, которого Свенсон не узнал, поскольку инсигнии были отвёрнуты. В серебряной вазе скромным приношением стояли у алтаря белые тюльпаны.

Помещение озарял розоватый свет, пробивавшийся сквозь витражи. Он взглянул на окна и не узнал фигур святых.

По стенам по обе стороны скамей висели картины. С порога Свенсон не разобрал, какие, но у него осталось впечатление, что сюжеты их невротически усложнены и аллегоричны, а персонажи галлюцинаторными скопищами клубятся на небесах.

У Свенсона отнялись ноги. Зрелище зачаровало его. Не дури, повторял он себе. Не будь ребёнком.

Но он оставался, где стоял, пока Уотсон не увидел его и не поманил к себе.

Он прошёл по проходу между пустых скамей туда, где в безмолвной молитве преклонили колени и чёрные спины перед алтарём два нациста в полностью аутентичной униформе СС середины двадцатого столетия.

Уотсон выступил из-за алтаря и, двигаясь преувеличенно тихо, будто его пленила святость мига, спустился в проход. Затем сделал знак Свенсону сесть на третью скамью от начала ряда.

Мужчины умостились на жёстких деревянных скамьях.

– Сэквилль-Уэст пожелал твоего присутствия, – сказал Уотсон – скорее проворчал, чем прошептал.

– Присутствия при чём?

Уотсон хмыкнул и мотнул головой в сторону парочки нацистов, достойной пропагандистского плаката.

– Да мы тут двух этих олухов должны инициировать... – Он пожал плечами. Движение получилось столь резким, что Свенсон понял: полковник раздражён, практически разъярён. – Тут парень по фамилии Строулинг, из Айдахо. Он прибился к одному из наших приходов в округе Ориндж. Какой-то администратор облажался, и этого Строулинга пустили на собрания инициатов ВА, на Особые Службы, короче, куда только можно. Он в полном восторге. И тут оказывается, ты прикинь, что он член Народной партии белых национал-социалистов! Конечно, мы понятия не имели. Нам такие чурбаны в инициатах без надобности... но каким-то образом он ухитрился пройти сквозь сито. Он подбил своего дружка, вот этого, который на коленях рядом с ним, и они сюда заявились. Просто прикатили к этим грёбаным воротам на рассвете и сказали, что желают видеть Рика Крэндалла. Узнали, что на него совершено покушение, и напросились в телохранители! – Голос его сочился презрением. – И ты глянь, как они вырядились! У ворот Клауди-Пик – в этом! Как старомодные нацисты двадцатого века! Иисусе, да если б тут крутился какой-нибудь репортёр.. – Он только головой покачал. – Естественно, к Рику мы их не пустили. Охрана разбудила нас с Сэквиллем-Уэстом, и мы сходили поговорить с Риком. Он сказал, пускай помолятся Господу, ну и вот, они здесь. Не знаю, зачем Сэк тебя вызвал...

Свенсон чувствовал на себе взгляд Уотсона.

– Но думаю, для тебя это тоже своего рода инициация. Не такая, как для этой парочки...

Свенсон кивнул. Он сидел, точно деревянная фигурка, вырезанная в скамье, вспоминал Второй Круг, Службы, ритуальное великолепие. И чувствовал, что теряет себя.

Из секретной записки Фрэнка Пэрчейза Квинси Уитчеру

Я считаю, что тебя может заинтересовать нижеследующее письмо Стиски Энсендесу. Падре Энсендес в то время находился в тюрьме. Письмо так и не было отправлено. Мы обнаружили его при обыске вещей Стиски.

... на самом деле я никогда не верил в Бога. Решив присоединиться к Церкви, я «приглушил недоверие», как поступает читатель увлекательного романа. Пока читаешь книгу, веришь в реальность её субъективного мира, но, разумеется, отдаёшь себе отчёт, что он вымышлен. Но, приступая к чтению, ты вынуждаешь себя поверить в него, ведь тебе нравится ощущение чуда, сюжетной сложности, отвлечения от повседневных дел. Таково же и моё восприятие Церкви. Церковь – женского рода. Было дело, я влюбился в одну женщину, но знал, вопреки всем её уверениям, что она меня не любит. Я выдумал эту любовь и сам понимал это, но принудил себя поверить, потому что мне так было легче. Церковь написала самой себе тысячу томов любовных писем, в форме житий святых и так далее, во всех проявлениях церковной литературы. Церковь – красочная фантазия. Сопряжённая с этим казуистика представляется мне безвредной. Она образует базис, с которым мы работаем, дабы помогать бедным. Я желал помочь тем, кого видел вокруг, и это привело меня сюда. Иногда, впрочем, я размышляю, нет ли более сложных, подспудных мотивов. Сусальное великолепие Церкви, гламурная патина на ритуалах, уютное в своей домашней затхлости одиночество иезуитской библиотеки, аскеза столь основательная, что она стимулирует наше самолюбие. В большинстве ситуаций, однако, ритуальная пышность церковной оснастки тяготит и раздражает меня, словно не в меру толстый слой косметики на лице стареющей парижской шлюхи...

Как видишь, наш «Свенсон» испытывает глубокую психологическую потребность в ритуалах. Чем драматичней ритуал, тем для него лучше. И вновь отмечу, что эти предпочтения – палка о двух концах. Меня тревожит, как бы неофашистская пышность Служб тренировочной программы Второго Круга ВА не очаровала его. В личных беседах он отрицает собственную религиозность, а в прошлом восставал против неё, но действия его в конечном счёте выдавали глубокую преданность Церкви, пока его не лишили сана. Если у него разовьётся аналогичная невротическая привязанность к ритуалам внутреннего круга ВА, мы можем его потерять...

Они шагали в клубах тумана под высокими дубами. Туман медленно рассеивался. Охранник МКВА шёл впереди, подняв ружьё, как наводчик патрульного взвода, лицо его было скрыто забралом шлема; за ним Свенсон, Уотсон и двое нацистов – слева от Уотсона. Замыкали шествие ещё двое безликих штурмовиков ВА.

Они вышли на тропинку, над которой, подобно старым оборванным проводам, нависали почерневшие сухие ветви. Иней на кустарниках таял и опадал каплями воды, пахло гниющим деревом и грибами. Послышалась трель чёрного дрозда, потом ещё одна, более хриплая, и ещё. Свенсону было холодно. Он застегнул куртку и согрел руки в карманах.

Ему казалось, что охранники смотрят ему прямо в затылок.

Нацисты нацепили блестящие чёрные фуражки. Один был помоложе, с низким лбом и вялым подбородком, другой постарше, с лицом, похожим на кап старого дерева. Оба говорили с акцентом уроженцев западных штатов; оказалось, что они выходцы из северного Айдахо.

– Мы тут всё равно что побирушки, – пожаловались они.

Оба держали какой-то мелкий бизнес, но решили, что путешествие на Клауди-Пик для них важнее. Нацист помоложе важно пояснил, что человеку подчас приходится выбирать между наживой и долгом. Уотсон реагировал на любую изрекаемую ими чухню, словно на мудрую проповедь. Он то и дело кивал, поддакивая;

– Гм-м, о, да, конечно.

Униформа у каждого была чистая, ни пятнышка, старательно выглаженная, сапоги – тщательно отполированы. Довершали костюм нарукавные повязки со свастикой. Свенсон видел, как морщится Уотсон, поглядывая на эти повязки.

Парочка вроде бы не догадывалась, что происходит. Правда, тот, что постарше, время от времени бросал нервные взгляды искоса на конвоиров.

Они вышли к очередному забору из стальной сетки; овчарки так осатанели, что часовой с трудом удерживал их между загородками.

Тропинка, петляя, свернула влево, заложила крюк обратно к часовне. Они повернули туда. Ещё сто футов, по-прежнему молча, и небольшая полянка. Остановились. Вокруг полянки росли высокие плотные кусты. На одной стороне – деревянная скамейка, грубо вырезанная из бревна. Уотсон устало улыбнулся нацистам и сказал:

– Садитесь, ребята.

Нацисты посмотрели на бревно с подозрением, понимая, что волглая древесина запачкает им униформу. Но сели.

Неожиданно тот, что постарше, облизал губы и проговорил:

– Наверно, не надо было нам так сюда заявляться. Понимаю, сюда по приглашению вход. Но нас каждый раз заворачивали, когда я писал письма. Я подумал, что напрямую к преподобному Крэндаллу будет проще. Но если вы нас прогоните, то, ну, мы уйдём, что ж поделать.

– Вам пока никто не приказывал уйти, – спокойно ответил Уотсон. Вытащил из кармана чистый, аккуратно сложенный носовой платок и тщательно высморкался.

– Видите ли, – продолжил он, – вы нам проблему создаёте. – Подделываясь под их провинциальный говорок, он скорее дружески подтрунивал, чем издевался. – Смотрите, как оно выходит. Вас допустили туда, куда не должны были допускать. Просто промашка вышла. И вообще-то мы виноваты. Но активистов вашего толка не стоит публично связывать с преподобным Крэндаллом. Это не очень хорошо для пиара. Вы даже и знать-то не должны были, как его найти. Я лишь надеюсь и уповаю, что никто вас не увидел тут в таком прикиде, ребята. Теперь вот ещё что: нельзя допустить, чтоб вы отсюда уехали и начали трепаться, где Рик живёт. Потом, вы представляете и другую угрозу нашей безопасности. Мы не желаем, чтобы тут шатались люди, которые, возможно, чувствуют себя отверженными и обижены на преподобного. Особенно если эти люди в прошлом пытались кого-то взорвать. – Под взглядом Уотсона молодой нацист побледнел. – Видишь ли, мальчик мой, мы уже всё про тебя разузнали. Мы знаем, где живут твои близкие и друзья. Кому ещё вы рассказали о своём открытии?

– Никому больше! – возмутился старший нацист. – Я понимал, что это совершенно секретная информация.

Уотсон улыбнулся и покосился на Сэквилля-Уэста. Старый эсбэшник пожал плечами.

– Верю, – сказал Уотсон, – но мы... этим займёмся.

Тот, что помоложе, долго сдерживался, но наконец его прорвало:

– Вы говорите, что нам должно быть стыдно за нашу униформу? Она символизирует наше мученичество во славу арийской расы! Мы парии, мы это понимаем, но мы носим её, потому что так правильно! Остальные люди во всём мире сношаются с животными! Белые мужчины и женщины трахаются с чёрными животными, мешают арийскую кровь с кровью обезьян!

– Весьма цветастое определение, – заметил Уотсон, ловко выудив из носа соплю свёрнутым платком. – Вы знаете, кое в чём я с вами даже согласен.

– Кое в чём!? – Юный нацист озирался, доведённый до белого каления видом равнодушных лиц и непроницаемо безликих шлемов. Он позволил себе сорваться на вопль: – Ну что, я думаю, пора поговорить начистоту! Вы тут вообще верите в Триумф Белой Расы или нет, а?!!

Уотсон задумчиво разглядывал носовой платок.

– Полагаю, ты заслуживаешь ответа... по крайней мере... Мальчик мой, ответ – да и нет. Я лично верю, но моя вера отлична от твоей. Видишь ли, я верю, что негры – действительно низшая раса, хотя бы в известном смысле. К примеру, некоторые исследователи пытаются доказать, что их генетические параметры не обеспечивают достаточного коэффициента интеллекта. Но эти выводы небесспорны, и, если появится грамотное опровержение их, я внимательно прислушаюсь к нему. Возможно, негры и вправду обладают достаточным интеллектом. Возможно, они немногим ниже нас. Я не знаю ответа. Рик Крэндалл тоже не знает. Что важнее, ответ нас и не интересует. Да, мы считаем бесконтрольное межрасовое спаривание скверным явлением, ведущим к генетическому загрязнению, но не обязательно потому, что другие расы от природы низшие, а потому лишь, что интербридинг вносит слишком много неконтролируемых переменных в генетический процесс.

– Генетический процесс! Вы что, всерьёз верите в эволюцию? – выплюнул молодой нацист.

Его старший спутник упёрся локтями в колени и опустил голову на руки.

Теперь он застонал и замотал головой.

– Элвуд, прошу тебя, не надо развивать эту тему.

– Ну, мы верим, что генетика – Орудие Господне, – сказал Уотсон. Фыркнул, будто вспомнив чью-то шутку, и продолжил: – Возможно, в начале Бог действительно создал мир за семь дней. Как и сказано в Писании. Но потом, после того, как Адам и Ева были изгнаны из Эдема, Господь переложил часть здешней работы на генетику. – Он откашлялся, и Свенсон, наблюдавший за ним, понял, что Уотсон ни на грош не верит в креационизм.

У него даже настроение поднялось, и он чуть не рассмеялся вслух.

– Фактически, – продолжал Уотсон, оседлав любимого конька, – мы считаем расизм, в уместной трактовке термина, достойным инструментом административной политики будущего мирового правительства. И мы в точности представляем себе, как использовать для реализации наших планов общественный феномен, который историки именуют фашизмом. Но вы, господа, допускаете роковую ошибку, путая цель и средства. Вдобавок... эмблемы, избранные вами для самоидентификации, в настоящее время неприемлемы. Неадекватные люди, щеголявшие ими в прошлом, пропитали их социальным ядом.

– Неадекватные? – юноша был искренне шокирован. – Вы имеете в виду Адольфа Гитлера?

Было похоже, что он сейчас лопнет от ярости.

Старый нацист простонал:

– Блядь, Элвуд, заткнись. Просто завали хлебало.

– Гитлер? – передёрнул плечами Уотсон. – Гитлер был сумасшедшим. Что ещё хуже, он оказался неэффективным дилетантом... впрочем, тут можно поспорить, указав, что ему удалось уничтожить шесть миллионов евреев, и этим он оказал нам всем несомненную услугу – эти люди были шибко умны, чтоб от них вышла польза. Но в остальном...

Юноша вскочил, из глаз его брызнули слёзы.

– Я не хочу больше ничего такого слышать!

– А тебе не придётся, – ответил Уотсон ласково и отошёл в сторонку.

Сэквилль-Уэст тоже отошёл подальше. Свенсон автоматически повторил его движение.

Не ты, Свенсон, тебе туда же, куда им.

Свенсон оцепенел.

И понял, что голос прозвучал лишь в его воображении. К нему никто не обратился. Голос был галлюцинацией, порождённой задавленным ужасом, неотступным подозрением, что его заманили сюда, чтобы казнить...

Парочка нацистов вскочила и кинулась наутёк. Охранники прицелились и выстрелили. Самое страшное, что произошло всё почти беззвучно.

Автоматы были снабжены глушителями. Раздалось лишь мягкое икающее шипение, когда двое нацистов буквально взорвались под автоматными очередями: словно некая волшебная сила открыла в их телах краны кровотока, заставила танцевать и плясать... в утренней тишине...

Затем они рухнули, свалились на бревно друг возле друга.

Я бы радоваться должен, подумал Свенсон. Ещё двое нацистов сдохли. Убиты своими же. Стейнфельду даже пули тратить не пришлось.

Но он не чувствовал ничего, кроме грызущей немоты.

Ему представилось тело прекрасного меднокожего подростка в канаве. Издырявленное пулями.

А затем – картина с изображением святого Себастьяна, вкривь и вкось истыканного стрелами...

О нет, подумал он. О Господи, нет, только не это. У меня эрекция.

Тошнота отхлынула.

Появился четвёртый охранник с двумя мешками для тел.

– Куда их? – услышал Свенсон свой далёкий голос.

– У нас тут рядом крематорий, – ответил Уотсон. – Как раз пригодится.

– Ты только время потерял, проповедуя им, – заметил Сэквилль-Уэст. Его молчание отдавало печалью.

Уотсон улыбнулся.

– Где же твои чувства, Сэк? Сердца у них бились где надо, в конце-то концов. В любом случае, думаю, что присутствующий здесь мистер Свенсон прояснил для себя некоторые тонкие моменты нашей доктрины.

Несколько мгновений все молчали.

Свенсон поднял голову и попытался разглядеть солнце за сплетением нависших ветвей. Небо над оголёнными сучьями было однообразно стального оттенка. В лесу стояла тишина, и нарушал её лишь поразительно неестественный звук, с каким застёгивались мешки для трупов.