Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

• 06 •

ПерСт торчал из космического моря, точно город на плоту, плывущем через пустоту.

ВольЗона плавала в Атлантическом океане, точно город на плоту в море сближающихся культур.

ВольЗона была заякорена в сотне миль на север от Сиди-Ифни, сонного провинциального городка на марокканском побережье. Течения в этом районе были размеренные и тёплые, а ураганы, как правило, обходили его стороной. Когда же бури изредка накатывали, то им оставалось лишь вымещать гнев на бетонных волноломах, заботливо возводимых Админами ВольЗоны вокруг искусственного острова уже долгие годы.

ВольЗона развилась из обычного проекта по глубоководной добыче нефти. Богатое нефтяное поле в четверти мили под островом было выработано от силы на четверть же. Платформа первоначально находилась в совместном управлении марокканского правительства и техасской компании по нефтедобыче и производству бытовой электроники, ТексМо. Корпорация успела купить Диснейленд, Диснейуорлд и Диснейуорлд-II, прежде чем все три оказались сметены натиском ВДКН: Великой Депрессии Компьютерных Накопителей. Для краткости её называли Великим Ластиком.

Группа террористов (по утверждениям американского госдепа, арабских) принайтовила к обычному орбитальному челноку водородную бомбу и, взорвав её, послала в нужное место электромагнитный импульс. Челнок взрывом, само собой, испарило, а с ним и два спутника, на одном из которых были люди. Но когда над миром прошёлся Великий Ластик, времени оплакивать погибших не осталось.

Орбитальный взрыв чуть не спровоцировал Армагеддон: запуск трёх межконтинентальных баллистических ракет отменили в последний миг, а ещё две, по счастью, русским удалось сбить. Затем стало ясно, что ответственность за взрыв в верхних слоях атмосферы на себя приняла ранее неизвестная террористическая ячейка. Взрыв был направлен преимущественно вверх, а вниз отправился ЭМИ, ставший побочным эффектом. В точном согласии с неоднократно смоделированными, начиная с 1970-х, ситуациями, импульс пропутешествовал тысячи миль по проводам и сетям континента, над которым взорвалась бомба.

Американское оборонное ведомство было экранировано, однако большая часть банковской системы – нет. В частности, импульс уничтожил девяносто три процента накопителей данных новоиспечённого Американского Бюро Корректировки Банковских Кредитов. Через АБКБК проходило семьдесят шесть процентов всех транзакций страны. Почти всё, что вообще покупалось, покупалось в кредит, через АБКБК или аффилированные с ним компании. Импульс уничтожил память компьютеров, перегрузил и вырубил сети, разогрел и пережёг чипы накопителей данных.

Из американской экономики разом дух вышел вон. Миллионы банковских счетов оказались заморожены, а содержимое их – невосстановимо, что увеличило нагрузку на уцелевшие независимые банки. Страховики и федералы не справлялись с исками. В Америке просто не осталось столько денег.

Проблемы у Штатов начались гораздо раньше: экономическую инициативу страна потеряла ещё в начале двадцать первого века. Уровень образования и практических навыков работников инженерных профессий сильно упал; это вынудило работодателей вывести множество интеллектуально ёмких производств в другие страны на аутсорсинг, поскольку конкуренция с китайцами и южноамериканцами была финансово бессмысленна. Кредитный Ластик одним махом переместил страну из рецессии в глубокую депрессию. В остальном мире злорадно посмеивались. Арабская террористическая ячейка, осуществившая подрыв, состояла из семи фанатиков-исламистов.

Семь человек уничтожили финансовое могущество целой нации.

Впрочем, у Америки ещё сохранялась военная мощь. Страна была сильна инновациями в точной электронике и медицине. Война и держала Америку на плаву: так раковый больной закидывается амфетаминами, чтобы набраться сил для последней лихорадочной вспышки активности. Но бесконечные торгово-развлекательные центры, сооружённые на скорую руку и требовавшим постоянной реконструкции, с каждым днём ветшали и становились уродливей или попросту опасней.

Штаты перестали быть безопасным местом для житья богатых людей. Элитные курорты, парки развлечений, эксклюзивные закрытые городки, прославленные на весь мир местечки вроде Сентрал-Парк-Уэст оказались под угрозой постоянных забастовок и террористических атак. Люмпены отгрызали их у богачей кусок за куском.

Хотя средний класс, служащий буфером между богатыми и бедными, почти повывелся, в Штатах ещё сохранялись анклавы, где можно было при желании окунуться в американскую мечту, вставив флэшку желаний в айпад с фэнтезийным транс-визуализатором. Там десятки тысяч мелких фирмочек сражались за внимание взыскательного потребителя, умоляя его купить хоть что-нибудь. В одном из таких городов-государств, на островке иллюзий среднего класса, родился Остроглаз.

Но богачи чувствовали, что почва королевства уходит из-под ног, и не могли больше оставаться в Штатах. Им нужно было место для жизни где-нибудь подальше от беспорядков. В Европе бушевала война, Южная и Центральная Америка – слишком нестабильны. На Тихоокеанском театре тоже разворачивались военные действия.

Тогда появилась ВольЗона.

Техасский предприниматель, который не держал своих денег в АБКБК, увидел растущую потребность в таком оффшоре, наблюдая за стихийно возникшим вокруг колоссального комплекса нефтедобывающих платформ сообществом. Ожерелье борделей, кабаре, игровых залов опоясало комплекс; сотни наркодилеров, игроков и мелких бандитов роились на заброшенных кораблях, торчавших на вечном якоре у нефтяного поля, собирая пыльцу с местных работяг.

Предприниматель выкупил у марокканского правительства ржавеющие корабли и потрёпанные ночные клубы, после чего всех уволил.

У техасца была компания по производству пластмасс, разработавшая новый лёгкий и сверхпрочный сорт пластика. На плотах из него предприниматель возвёл плавучий город. В настоящее время поселение занимало семнадцать квадратных миль пластмассы и охранялось одной из самых малочисленных частных армий планеты: опасностей тут почти не было.

ВольЗона предлагала изысканные увеселения богачам и приемлемые – техникам с нефтяных скважин, откуда ещё велась вялая добыча. В развлекательных заведениях приемлемого уровня подвизалось несколько тысяч нелегальных прихлебателей и несколько сотен артистов. Одним из них был Рикенгарп[10]10
  Героя зовут Рик, a Rickenharp – досл. Рикова арфа.


[Закрыть].

Рик Рикенгарп стоял, прислонясь к южной стене Полупроводника, и мысленно сочинял новую песню. Шум и гам клубешника проносились над ним.

Всё сверкает, всё шумит,

Об электрическом стуле грустит...

И тут же: Ну что за грёбаная чушь!

Между делом он удерживал на лице предназначенную для девчонок маску мужика сильного, но ранимого, надеясь, что хоть кто-то из них окинет его мимолётным взглядом и вспомнит: о, да ведь он вчера на сцене наяривал! Попробует вызвать на разговор, зацепиться, чем нужно. Но девчонок интересовали в основном танцоры-вайфайщики.

Ну уж нет, подумал Рикенгарп, ни за какие коврижки не подамся в минимоно. Рикенгарп был рокером-классиком старой закваски. Он носил чёрную кожаную мотоциклетную куртку, скроенную лет эдак семьдесят назад. Легенда гласила, что в этой самой куртке Джон Кэйл работал на первых концертах The Velvet Underground. Куртка начинала расходиться по швам, трёх кнопок недоставало. С курткой такое случалось не впервые – в третий раз, если быть точным.

На плечах и локтях кожа повытерлась до коричневой, сиречь естественной для животного, с которой её, кожу, в своё время и содрали. Но Рикенгарп не мог расстаться с курткой: она для него была всё равно что вторая кожа. Между сломанных зубчиков застёжки проглядывала костлявая безволосая грудь Рика. Синие джинсы выглядели ещё древнее, хотя им было всего десять лет. Ботинки – настоящие мотоциклетные Harley Davidson. Длинные, немного непропорциональные уши Рика были сплошь утыканы серьгами и прочим пирсингом. Рыжеватые волосы – уложены в причёску, немного похожую на результат разлёта внутренностей гранаты. Дополняли облик чёрные очки.

Прикид Рикенгарпа напрочь вышел из моды, как и сам Рикенгарп.

В группе его за это костерили: им нужен был гитник-минимоно в качестве фронтмена.

– Если станем минимоно, грёбаные гитары можно будет продавать и сразу выгружаться, – объяснял им Рикенгарп.

Барабанщик проявил себя редкостно бестактным идиотом, потому что ответ его был таков:

– Бля, а мож’, так и надо?

Рикенгарп тогда отпарировал:

– А мож’, нам пора вместо тебя механический барабан прикупить, грёбаный неандерталец! – И бросился на барабанщика, нанеся ему удар, от которого Мёрча отбросило на цимбалы.

– Еба-а-ать, да ты ж никогда так клёво не дубасил по ним на сцене! – восхитился Рикенгарп, стоя над поверженным противником. – Бля, я щас кончу! Мы наконец прочухали, как сделать Мёрча нормальным ударником!

Мёрч начал было швыряться в Рикенгарпа инструментами, но потом вспомнил, что ударные палочки сделаны по спецзаказу, и сказал только:

– Манипуляторы убери, горилла!

С трудом поднялся и вышел вон (не в первый раз). Но то была первая их по-настоящему серьёзная перепалка, и с тех пор лишь дипломатические таланты Понце спасали группу от развала: Мёрч то и дело порывался уйти на вольные хлеба.

Кончилось дело тем, что им перезвонил импрессарио: известить, что агентство урезает бюджет, и на вольные хлеба может отправляться группа в полном составе. Последние два альбома провалились в сетевых продажах.

Техники корпорации виноватили ударника: дескать, звук его барабанов с трудом поддаётся оцифровке для миниатюрных носителей, которые к тому моменту окончательно вытеснили CD. Рикенгарп мог бы возразить, указав на головидео, но голо тоже встали намертво.

Какая разница? Vidco собиралась избавляться от бизнеса. Ещё одну фирму засосала чёрная дыра депрессии.

– Это не наша вина, что альбомы не продаются, – сказал Рикенгарп. – Это проблема дисти. У нас полно фэнов, дисти просто не вкуривают, какой к ним нужен подход.

– Хуйня собачья, – ответствовал Моз. – Мы выпали из Сети, и ты об этом прекрасно знаешь. Нас ностальгия держит. Времена двухбитового музона прошли, чувак. Дело кончено.

Басист Джулио что-то провякал на техжаргоне. Рикенгарп не удосужился перевести, потому что это наверняка была чушь. Увидев, что Рикенгарп его игнорирует, Джулио обиделся и свой черёд вышел вон. Ну и ладно, подумал тогда Рикенгарп, нахуя мне эти неженки-техноглоты?

Группа оказалась в положении пассажиров поезда, застрявшего между станциями. У них оставался единственный выход: перейти на вайфай-концерты, а Рикенгарп этого как раз и не хотел. Но контракт есть контракт, а ВольЗона притянула великое множество ностальгирующих фанатов старого рока. Может, это и есть их нынешняя аудитория? Может, надо попытаться её окучить? Чтоб этих грёбаных плясунов вынесло нахер со сцены.

Он обвёл мутным взором Полупроводник и мысленно посетовал, что Ретроклуб закрылся. В Ретроклубе витал дух настоящего старого рока, даже рокабилли. Попадались там ребята, которые реально вкуривали, что такое рокабилли и как он звучит. Ну а Полупроводник – что с него взять? Танцплощадка для минимоно-зомбаков.

У зомбаков были длинные волосы, растущие из одной точки на макушке и хаотично закрученные между плеч, а гребешки причёсок – прямые, как палки. Затылки – размалёваны красным, серым или белым, единственно дозволенными в минимоно цветами. Только минимализм, однородные тона, без полос. Одежда стилистически продолжала причёску. Стиль минимоно сформировался в противовес флэру, отражая хаос войны, скудную экономику военного времени и аморфное копошение в Сети. Флэр уже загибался. Рикенгарпу эти трендовики никогда особо не нравились, но между флэром и минимоно он бы выбрал флэр. По крайней мере, там чувствовалась энергия.

Поклоннику флэра полагалось зачёсывать волосы круто наверх, чем выше, тем лучше: высота причёски служила индикатором настроения. Чем цветастее, тем прикольнее. На флэр-сцене выделиться можно было только экспрессией. Попадались причёски в виде винтов, крючьев, нимбов, многослойных перепутанных клубков. На флэр-парикмахерских многие сколотили состояние – и потеряли, когда стиль начал выходить из моды. Люди часто ограничивались политически стандартным флэром, не утруждая себя поисками подлинно индивидуальной экспрессии. К примеру, можно было придать причёске контур своей любимой страны третьего мира (хотя они давно уже выбрались из нищеты и образовали костяк новой маркетинговой структуры).

Флэры отнимали столько времени, что большинству удобнее оказывались парики. Наркота тоже менялась в угоду моде; скажем, экситативные нейротрансмиттеры создавали иллюзию, что твоё тело ослепительно сияет. Флэристы побогаче носили нимбопояса, окружая себя искусственными полярными сияниями в миниатюре. Хиппи-флэристы считали их самовлюблёнными задаваками, лишёнными эстетического вкуса. Те, кто флэром не увлекался, ржали с неприкрытого чванства обеих категорий.

Рикенгарп никогда не красил волосы, не укладывал их в прихотливую причёску, разве что изредка развлекаясь панк-шпилем. Но панк-рокером он не был. Рикенгарп ассоциировал себя с допанковскими временами: концом 1950-х, 1960-ми, ранними 1970-ми. Он гордился своей анахроничностью. Он был просто хардкорный рокер, редкая птица. Так же анахроничны показались бы посетители Полупроводника или бибоперы на танцплощадках 1980-х.

Рикенгарп смотрел на одноцветные, уныло-серые и прямые, как палки, спины минимоно-зомбаков, затянутых в прыжкостюмы и туники. Загар равномерный, браслетофоны одинаковые – чёрные кругляшки. Их легко было спутать, как печеньки в коробке. Обязательной чертой костюма минимоно была серьга в стиле ПерСта – всегда одна, и всегда в левом ухе. Хайтек-фетишисты считали Колонию священным местом и мечтали туда вознестись, как раньше растафариане – вернуться в Эфиопию. Рикенгарп подумал: забавно, что Колонию заблокировали русские. Прикольно будет видеть, как получившие укол противосамолюбительного минимоно-зомбаки выйдут из транса, разобьются на тесные группки и недовольно зашипят, проклиная русских варваров, посмевших взять в осаду их обетованную землю: почему, дескать, цивилизованный мир сидит сложа руки?

Отупляюще однообразная музыка бухала, отдаваясь между стен, пульсировала вибрацией под его ногами. Прислонясь к стене, можно было почувствовать её позвоночником. В клубе, впрочем, крутились несколько старомодных флэристов, и Рикенгарп возлагал на них определённые надежды. Флэристы относились к старому року с почтением.

Музыка вдруг стихла, и чей-то голос проревел:

– Джоэль Ньюхоуп!

По сцене заплясали световые пятна. Первый акт вайфай-драмы. Рикенгарп глянул на часы. Десять. Ему предстояло выступить в перерыве, в 11:30. Рикенгарп живо представил, как зал пустеет, стоит ему подняться на сцену. В этом клубе он ещё не успел обзавестись поклонниками.

Тем временем на сцене возник Ньюхоуп. Худой до анорексии, бесполый после операции: радикал-минимоно. Это подчёркивала и его нагота: на теле ничего, кроме серых и чёрных пятен от грим-спрея, член туго сжат клипсой. Как этот чувак вообще ссыт? подумал Рикенгарп с интересом. Наверное, вон через ту щёлку в паху. Танцор походил на ожившего манекена. Центры эротического наслаждения выведены на затылок: единственный хромированный электрод возбуждал нужные участки мозга в течение дозволенного законом периода недельного катарсиса. А какой же ж он худющий... такое впечатление, что на чёрном рынке ему церебростим вставили для лучшего коннекта с пульсатором. Хотя минимоно вроде бы зациклены на легальности...

Нейротрансмиттеры в торсе, кистях и ногах Ньюхоупа ожили, сигнал пошёл в пол сцены. Из потайных динамиков раздался протяжный похоронный плач, интонации менялись, следуя движениям артиста. Для минимоно не так уж плох, сделал вывод Рикенгарп: мелодию уловить можно, ритм танца соблюдён, и вообще постановка чуток сложнее, чем обычно у ММ-зомби. Толпа двигалась в геометрически правильных конфигурациях, между диско и сквером; паттерны возникали и распадались, как в калейдоскопических массовках Басби Беркли, по формулам, которые приходили на ум сами собой, если пропатчить нервы и окунуться в ММ. Но стоило лишь влить в хореографию зомбаков струю индивидуальности, и тебя в ответ окатят ледяным, как арктический ветер, душем презрения, выраженным теми же движениями тел.

Выпадали деньки, когда Рикенгарп из чувства протеста врывался в толпу с кислотным танцем. Просто чтобы их позлить. Группа заставила его это прекратить. Ты их не зли, чувак, а то, чем чёрт не шутит, это будет наш с тобой последний высер.

Нейротанцор изгибался под цифровые ритмы, смутно напоминавшие волынку. Стены ожили.

В нормальном рок-клубешнике 1965, 1975, 1985, 1995, 2012 или 2039 года должны быть узкие, тёмные, провоцирующие клаустрофобию помещения с монохромными – либо чёрными, либо зеркальными – или нарочито цветастыми стенами. Граффити, авангардные и аляповатые, по вкусу. А в Полупроводнике эти принципы дизайна творчески сочетались.

Начался концерт в тесной берлоге с чёрными зеркальными стенами, но затем, реагируя на музыку, напичканные звукосенсорикой стены пошли плясать цветными сполохами, осциллоскопными импульсами, чёрно-белыми узорами на высоких тонах, красными и пурпурными на басах и перкуссии, меняясь при каждой ноте; зрелище было гипнотическое. Минимоно-зомбакам реактивные стены не нравились, они полагали, что это кичуха.

Танцор плясал, а Рикенгарп уныло созерцал его движения, пытаясь беспристрастно оценивать технику. Это тоже рок-н-ролл, твердил он себе. Так христианин, вынужденный наблюдать за ритуалами буддистов, успокаивает себя: В конце концов, Бог у всех один, и эта церемония – тоже Его проявление.

Настоящий рок лучше этой хуйни, подумал Рикенгарп. Настоящий рок возвращается, говорил он почти всем, кто соглашался его слушать, а таких было мало.

Появилась хаотичикса.

Рикенгарп приободрился: какая-никакая, а компания. Хаотики ближе к нормальным рокерам. Лысая, с узорами по сторонам головы, на правом плече – татуировка: символ Сетедруга. Юбка, имитирующая травяную, сшита по меньшей мере из двухсот лоскутков разной синтетики, и перехвачена кожаным поясом. Соски обнажённых грудей проколоты тонкими винтиками. Минимоно с отвращением воззрились на чиксу: они были известные ханжи, и подчёркнутая сексуальность их раздражала. Девушка ослепительно улыбнулась зомбакам. Лицо с явными семитскими чертами размалёвано краской, макияж такой, словно его набрызгом наносили, зубы художественно высверлены.

Рикенгарп сглотнул слюну. Бля, вот это цыпочка. Она была в его вкусе. Вот только... девчонка явно на синемеске. От мочки правого уха к правой ноздре тянется нюхалка, похожая на перевёрнутый знак вопроса. Девушка то и дело склоняла голову набок – вынюхать немного синего порошка. Рикенгарп, молча чертыхаясь, отвёл взгляд. В мозгу разом сложилась искомая песня. Новая песня. Оставайся в завязке.

Синемеск. Или синкок. Или героин. Или амфетаморфин. Или XTZ. Скорее всего, синемеск. Он вызывает привыкание. Синемеск ещё называли «синим боссом». В его действии сочетались некоторые эффекты мескалина и кокаина, обрамлённые желейной сладостью метаквалона. Но, стоило завязать с наркотиком на некоторое время, как жизнь теряла смысл. В строгом смысле слова это была не ломка – лишь пробирающая до мозга костей депрессуха. Чувство собственной бесполезности, распылённое по всем клеткам тела, заползающее в каждую пору, как червяк.

Некоторые называли синемеск «приглашением к самоубийству». Попытка завязать превращала тебя в угольщика, погребённого глубоко в шахте, и шахтой этой был ты сам.

Рикенгарп истратил доход от единственного своего хитового диска на синтеморф и «синего босса». Он едва выкарабкался. Не так давно, ну, пока в группе не начались траблы, смысл жизни понемногу стал возвращаться к нему.

Глядя, как снифферша проходит мимо, затягиваясь синемеском, Рикенгарп ощутил внезапные угрызения совести, будто при встрече с давней возлюбленной. В завязке это бывает. Винишь себя, что предал любимый наркотик.

Он представил сладкий пожар в её носу, остаточный лекарственный привкус на нёбе, приход и автоэротическую петлю обратной связи, дарующую наслаждение. Его коснулась давняя тень, фантомная соблазнительница. Вкус, запах, весь комплекс ощущений ожили в памяти... сотни похороненных заживо воспоминаний всплыли на поверхность, пока он смотрел, как девушка закидывается, и тяга становилась почти непреодолимой. (Где-то на задворках сознания заговорил слабый голосок, пытаясь достучаться до него, предупредить, уберечь: Эй, ты вспомни, что в завязке жить не захочется. Ты вспомни, что от «синего босса» становишься дурашлив и самоуверен. А как насчёт твоих кишок, которые он изгрызёт в труху? Слабый, неуверенный голосок.)

Девушка остановила на нём взгляд. В глазах её мелькнуло приглашение.

Он непроизвольно потянулся к ней.

Голосок стал громче: Рикенгарп, если ты за ней увяжешься, то снова сядешь на синемеск.

Он тоскливо отвернулся, полный отвращения к себе. Потом побрёл, расталкивая плотную пену звуков, света и монохромных людей, прочь, в раздевалку, где остались гитара, наушники и спасительный мир музыки.

– Это ты мне его отдал, – сказал Стейнфельд, наклоняясь совсем близко к Пэрчейзу, хотя гомон бара и так заглушал беседу. – А теперь я его тебе верну. Но думаю, что мы оба считаем его своим.

Пэрчейз с улыбкой кивнул.

– Стиски – подлинная находка. Дар Госпожи Удачи.

Пэрчейз был крупным, но заметно оплывшим человеком, с редеющими волосами и широкой физиономией. Даже когда он сидел спокойно, отчётливо слышалось сопящее дыхание. Он часто смеялся, но не упускал нити разговора. Двое мужчин симпатизировали друг другу, хотя в НС их привели разные причины.

Стейнфельд обрёл в НС форму для отливки собственного идеализма; некоторые полагали, что идеализм этот уже перешёл в навязчивую манию. Пэрчейз же просто работал на Уитчера, основного спонсора затей Стейнфельда. Впрочем, нет, мысленно уточнил Стейнфельд, чуть передвинувшись за стойкой коктейль-бара ВольЗоны. Пэрчейз работал сам на себя. Это могло бы стать поводом для подозрений. Но не стало: Стейнфельд доверял ему больше, чем многим бойцам-смертникам НС.

– Есть трудности с блокадой? – спросил Пэрчейз, теребя пальцами золотую запонку. Стейнфельд нахмурился.

– И да, и нет. Я проскользнул, но это было нелегко. В нас никто не стрелял, но, если б заметили, то наверняка пришили бы. Иногда я ловил себя на желании попросить пилотов Уитчера не сообщать, что за нами следят. Я предпочёл бы, чтоб нас сбили неожиданно.

– Ты ещё кого-то за собой вытащил?

– Нескольких. Мы не можем себе позволить масштабные перевозки, и даже такие, как сейчас, представляют серьёзную опасность. Боюсь, что я скоро сойду на берег... – Он скорчил гримасу и переменил тему. – Это ведь шёлковый костюм, не так ли? Мне трудно судить, но, кажется, он синий?

– Именно. Тёмно-синий шёлк. – Пэрчейз подал знак принести выпивку. Явилась, позёвывая и потирая виски, официантка с заспанными глазами. – Мне чего-нибудь крепкого и блестящего в высоченном бокале. Ну, вы поняли. Чего-нибудь сладкого. Такого же сладкого, как тот, кто вам всю ночь спать не давал.

Она с трудом сдержала улыбку.

– С пластиковой русалкой и бумажным зонтичком?

– И русалка, и зонтичек абсолютно необходимы.

– Мне скотча со льдом, пожалуйста, – заказал Стейнфельд. Они поглядели вслед официантке. На ней был халатик, в случайном порядке ловивший окрестные вайфай-сети, отчего по фигурке то и дело проскальзывали случайные веб-страницы. Коллажи лиц, в основном модели и детишки из реклам готовых завтраков, перекатывались по изящным формам официантки, задерживаясь на попке и задней стороне бёдер.

Бар граничил с диско-зоной. На танцплощадке кривлялись минимоно. Лихорадочные вспышки света напоминали Стейнфельду сцены посадки НЛО из фантастических фильмов его детства. Им приходилось перегибаться через пластиковую стойку, чтобы слышать друг друга, зато шанс, что их не подслушают, был хорош.

Световые пятна очерчивали лицо Пэрчейза, кожа, казалось, меняла цвет, словно над физиономией агента трудился невидимый экспрессионист. В момент, когда розовато-красные пятна расцветил синий горошек, Пэрчейз как раз спрашивал:

– А как тренировки Стиски?

– Как по маслу. Чем круче, тем лучше. Впрочем, он же когда-то был священником... У него имя уже есть?

– Джон Свенсон. Легенда крепкая: в один год со Стиски действительно родился такой человек, но умер через пять лет. Они со Стиски детишками были похожи. Смерть Свенсона не отражена в архивах их родного города – он утонул, катаясь вместе с родителями на лодке. Лодка перевернулась, они все утонули. На уровне Флориды смерть зарегистрировали, но в базы данных не вносили. Комар носа не подточит. Я разработал комплекс ложных воспоминаний для имплантации... на случай, если повезёт найти хорошие импланты... – Выражение лица Стейнфельда заставило Пэрчейза уточнить: – Ты ничего не имеешь против мемоплантов?

– Играть с человеческими воспоминаниями... неважно, на какой стороне... это... мне это не нравится. Я не... – Он покачал головой.

– Ты считаешь, что это слишком близко к осквернению души?

– Не уверен, что я в неё верю, – сказал Стейнфельд. – Но да. Это слишком близко к осквернению души.

– У них численное превосходство. Мы обязаны использовать все доступные инструменты. Если тебя это немного утешает, то мы не вставляем импланты нашим сотрудникам. Должны бы, но не вставляем. А враг – да.

– Неважно, – сказал Стейнфельд. – Как высоко ты можешь его продвинуть?

Пэрчейз явственно колебался с ответом. Официантка вернулась с напитками. Пэрчейзу принесли какой-то фантасмагорический дайкири. По груди девушки пролетел мультяшный персонаж (кто-то из гремлинов, если Стейнфельд правильно помнил) и тут же исчез, сменившись изображением двух машин на водородном топливе. Автомобили врезались друг в друга и тут же вспыхнули.

– У вас в животе автокатастрофа, – уведомил официантку Пэрчейз.

– Это объясняет мою сердечную боль, – ответила она, проводя элитной Worldtalk’овской кредиткой Пэрчейза по слоту терминала на бедре. Потом вернула карточку и удалилась. На заду девушки появилась Мэрилин Монро и помахала им. На явственно различимый глазом миг груди Монро совместились с ягодицами официантки.

– Блин, – сказал Стейнфельд, – да люди сейчас носят на себе Сеть.

– Лучше б ты помолился Сетедругу, чтоб дизайн телобоев перестали паскудить. Бля, да они уже наверняка его...

Стейнфельд усмехнулся, но улыбка затерялась в густой бороде. Он носил чёрно-белый фальшкостюм. Немного аляповатый для этого места, но сойдёт.

– Я полагаю... полагаю, чтоб ты правильно понимал, – начал Пэрчейз, – что мы сумеем внедрить Стиски – или Свенсона, если так теперь удобнее, – в сам Второй Круг. После краткого, э-мм, испытательного периода. Скажем, через несколько недель.

Стейнфельд уставился на него.

– У нас ушло три года, чтобы продвинуть во Второй Круг Деверо, и это ещё быстро. Он два года толкался среди нижнеранговых, два года, и...

– Я всё это прекрасно знаю, но... – Пэрчейз наклонился поближе. – Но я изучил сестру Крэндалла. Мы смоделировали характеристические структуры её социальной активности. Она влюбляется каждые два года – иногда с точностью до дня! Причём с неизменной пылкостью. Потом, когда любовник ей надоедает, Рик избавляется от него. Мы просчитали, что следующий роман станет для неё более серьёзным переживанием. И время почти подошло – ещё неделя, и я сведу её со Свенсоном. У неё сформировалась потребность в долгосрочной эмоциональной привязанности. Мы исследовали её сексуальные предпочтения. Свенсон точно отвечает желательному архетипу, потому мы и выбрали его. Она встречает Свенсона, Свенсон её очаровывает – а, как мы оба согласимся, он в этом деле собаку съел, – и, оп-па, она начинает двигать его наверх. Разумеется, при условии, что он отлично проявит себя в низших рангах.

– Ты в этом уверен.

– Чтоб я сдох. Хочешь, поспорим на миллион?

Стейнфельд кивнул.

– Миллион, ну-ну. Гм, а ты только что воззвал к божеству, которого почитаешь сильнее всех остальных. Я впечатлён. Хорошо, пускай. Если всё зайдёт так далеко, то Деверо мог бы...

Пэрчейз покачал головой.

– Ты же не думаешь, что Деверо сможет? Ты хоть знаешь, кто там новый шеф СБ? Старый Сэквилль-Уэст. Деверо невротик. Старый Сэкс его за милю унюхает.

– Тогда он и нашего Свенсона унюхает.

– Не думаю. У Свенсона талант. И поддержка Эллен Мэй ему обеспечена. Поверь мне.

Они на мгновение отвлеклись, трудясь над бокалами. Стейнфельд опустил взгляд, посмотрел сквозь стойку и пол. Пол был прозрачным. Дискотека торчала с одной стороны круглосуточного торгового центра. Небоскрёб вздымался на двести этажей над главной вертолётной ВПП ВольЗоны.

Далеко внизу – и на самом деле внизу – садились и взлетали радиоуправляемые коптеры, сверкая в отражённом волнами солнечном свете. Они были похожи на стрекоз. Стейнфельда передёрнуло, и он переместил взгляд на кобальтовую гладь моря.

– Как странно: отсюда волны кажутся правильными, будто следуют с регулярными промежутками. Опуститься ближе – и видишь хаос.

Пэрчейз поднял глаза от бокала. Не вынимая изо рта соломинку, он уточнил:

– Это, я так понимаю, было какое-то поэтическое сравнение?

– Не-а. Но в принципе сойдёт. На большой высоте слишком многое воспринимается как должное. – Мимо скользнула официантка. По её одёжке мелькало телеканалов, наверное, сорок, и Стейнфельд аж поёжился. – Сколько из этих передач... – он ткнул в сторону телехалатика, – от Worldtalk?

– Не слишком много на постоянной основе, но достаточно большая доля в отдельные моменты. Например, на этой неделе мы шпарим на аккаунте ВА. Естественно, Крэндалл хочет, чтобы всё было чики-пики. И всё так и будет. Ты знаешь.

– Я с этим смирюсь. Но ты уж постарайся не отработать с ним блестяще, хорошо?

Worldtalk. Всемирное PR– и рекламное агентство. Пэрчейз был не человек, а ходячая матрёшка. Сам по себе и сотрудник Уитчера. Сотрудник Уитчера и агент Стейнфельда. Агент Стейнфельда и клеврет ВА. Клеврет ВА и слуга Worldtalk.

Стейнфельд верил, что последовательность верная. Он обязан был верить. Слишком мало агентов уровня Пэрчейза.

Вообще говоря, их не было вовсе, кроме Деверо. А Деверо может оказаться пустой тратой времени.

– Свенсона подберёшь через час, и... – Он выудил из кармана пластиковую ключкарту отеля и протянул её Пэрчейзу. Тот принял карточку быстрым, но осторожным движением. – Он там. Отчёт пошлёшь Бен-Симону в израильское посольство. Он по-прежнему мне верен. И Уитчеру. Если он сблизится с ними... с ней, дай мне знать.