Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Поднимаясь в лифте к себе в квартиру и пытаясь собраться с растревоженными мыслями, Кесслер пришёл к выводу, что его испугала не угроза смерти. Он похолодел от мыслей о жене.

Джули выждала, пока он заснёт. Вероятно, установила будильник на столике рядом с кроватью. Проснулась в урочный час, прокралась к двери и тихонько открыла её для людей с чёрным ящиком...

И она сделала это, потому что ей так приказали в Worldtalk. Worldtalk – её муж, её дети, её родители. Вероятно, больше всего – родители, чтоб они посдыхали.

Вероятно, истинной причиной происшествия (понял Кесслер в миг, когда лифт остановился на нужном этаже) была Депрессия Размыва. Десятилетиями общественные структуры, скреплявшие семью, хранившие и оберегавшие её, размывались, корродировали, а потом развалились окончательно. Сломанные семьи порождают сломанные семьи, а те – новые сломанные семьи.

Крупные корпорации меж тем продолжали поглощать маленькие фирмы и, став неповоротливыми из-за огромных размеров, развернули поиск способов стабилизации. Была избрана проверенная временем японская модель: корпорация как продолжение семьи[18]18
  Роман в первоначальной версии (1985) написан до краха так называемой «ниппономики мыльного пузыря», в ходе которого Япония погрузилась в долголетнюю стагфляцию, а традиционная корпоративная модель пожизненного найма стала терять привлекательность в японском обществе. Последствия этого экономического кризиса в полной мере не преодолены до сих пор.


[Закрыть]. Работникам прививали чувство фанатичной преданности и принадлежности фирме. Любой шаг наливался личным содержанием. И они на это шли – или теряли работу. Возможно, всё и впрямь началось в Депрессию Размыва. Работа стала ценней, чем когда бы то ни было. Иметь работу означало – жить. Новая корпоративная система отныне заменяла дом и семью. Крушение традиционных семейных структур усиливало эти процессы. Работодатель был теперь превыше всего, превыше близких и семьи. Если потребуется, ты впустишь его агентов к себе домой – разрушить новую карьеру своего партнёра.

Ну вот, приехали, подумал он, входя в квартиру.

Ну вот и она. Смешивает им обоим выпивку. Они теперь – приветливые незнакомцы в привычном интерьере, не чуждые приятного, ни к чему не обязывающего секса.

– Ты спать ложишься? – позвала она из кровати.

Он сидел на кушетке, позвякивая ледышками в бокале возле уха. Ему этот звук нравился, хотя он сам не понимал, почему. Ему представлялись морозные узоры на стекле... в родительском доме. Мама стоит на крыльце, рассеянно улыбается, глядя, как он играет перед домом, то и дело тянется к «музыке ветра» над притолокой и теребит её пальцами... Он высосал ещё водки, чтобы заглушить подступавшую к горлу горечь одиночества.

– Джимми, – в её голосе была едва различима напряжённая нотка, – тебе и правда надо поспать.

Он боялся идти в постель.

Глупо, подумал он. Нет веских доказательств, что это она. В открытую она не призналась.

– Я просто предположила, – так она потом отвечала.

Он заставил себя опустить бокал на столик, подняться, пройти в ванную и проделать нужные телодвижения с таким видом, словно они не требовали от него трепыхаться в пелене подозрений.

Он постоял на пороге с минуту, глядя на неё. Джули, в шёлковой комбинации, лежала к нему спиной. Он видел отражение лица жены в окне. Глаза её были широко раскрыты и выражали решимость, смешанную с отвращением к себе. В этот миг он понял, что прав в своих подозрениях: она дала им знать, она его выдала.

И незнакомцы явятся снова. Они придут и заберут ещё больше, чем в первый раз. Отнимут разговор с Джули о деньгах, беседу с Баскомбом, навязчивые подозрения. А ещё заберут деньги, которыми опрометчиво понадеялись его купить, потому что оказалось, что его так просто не успокоишь, и силком он подачку не примет.

Примирись с этим, приказал он себе.

Решение простое и изящное. Смириться. Сладкое забвение унесёт боль и страхи. И отношения с Джули станут такими, как прежде. Он вернёт свою любовь.

Он некоторое время раздумывал над таким вариантом. Джули повернулась и взглянула на него.

– Нет, – сказал он ей наконец. – Нет, между нами нет ничего, что стоило бы спасать. Нет. Когда они снова тебя расспросят, скажешь им, что, если они попытаются ещё раз, живым меня не возьмут.

Она мгновение смотрела на него, потом отвернулась и уставилась в потолок.

Он тихо затворил дверь спальни и пошёл к одёжному шкафчику за плащом.

Они ещё не успели отобрать деньги. Деньги оставались на счету. Он вошёл в круглосуточную кредитную будку, заперся, проверил счёт и с некоторым удовлетворением увидел на нём ту же сумму. 760 000. Он набрал номер телефона Чарли Честертона.

– Включить видеофон? – спросила будка.

– Нет, – сказал Кесслер. – Ещё нет.

– Шкоэ? – прозвучал голос Чарли. – Квыишвадо?

Когда Чарли внезапно выдёргивали из глубокого звукового сна, он говорил на техниглише. Что такое? Кто вы и чего вам надо?

– Чарли, я бы попросил тебя перейти на стандартный английский, если не...

– О, привет, чувак! Кесслер, что с тобой? Ты чего на ночь глядя? Да включи ты этот долбаный визор!

– Я не знаю, чем ты занят. Я решил поосторожничать, как обычно.

Он включил видеосвязь, и на экране, над клавиатурой телефона, возникло миниатюрное изображение Чарли. Тройной ирокез, каждый гребень своего цвета, и каждый цвет что-нибудь символизирует; красный посерёдке – профсоюз техников-радикалов; синий справа – его профессию видеотехника; зелёный слева – его район, искусственный остров Нью-Бруклин. Он улыбнулся, показав инициалы, вытравленные золотом на передних зубах – ещё одна аляповатая причуда техников. Чарли носил телефутболку, которая в данный момент показывала сцену потопа из Метрополиса Фрица Ланга.

– Ты чего в телеболке спишь? Батарейка сядет.

– Она от солнца заряжается, – гордо ответил Чарли. – Ты позвонил присоветовать мне, как лучше спать?

– Мне нужна твоя помощь. Пока что – контактный номер шанхайского банка для анонимной транзакции.

– Я тебе говорил: это на самой границе легальности и, может, чуток по ту сторону. Ты это понимаешь, чел?

Кесслер кивнул.

– О’кей, чувак. Поехали. Включи у себя захват экрана... но ты учти, это твоя работка, я никаких таких транзакций не проводил...

В офисе Баскомба было душно, потому что там плохо работала вентиляция, а молочно-жёлтые стены словно бы концентрировали тепло.

Баскомб сидел за столом светлого дерева, костюм-тройка у него был трафаретный, а вид – малость ошалевший. Он осторожно улыбался. Кесслер сидел напротив и чувствовал себя, точно между мельничных жерновов.

Баскомб говорил:

– Я совершенно уверен, что мы не встречались, Кесслер. – Он хмыкнул. – Названный вами клуб мне очень хорошо знаком, и я уверен, что не был там той ночью. Я там уже месяц не был. Я бы вспомнил, уверяю вас.

– Вас не слишком заинтересовало моё известие, но вы сказали, что возьмётесь за дело. – Слова застревали у Кесслера во рту. Он понял, что произошло: на лице Баскомба не было и следа притворства или нервозности. Баскомб на самом деле ничего не помнил.

– Итак, вы отказываетесь представлять мои интересы? – спросил Кесслер.

– У нас нет опыта подобных разбирательств... связанных с вмешательством в мозговую...

– Это забавно, учитывая, что такое вмешательство, несомненно, претерпел ваш собственный мозг.

Баскомб посмотрел на него оскорблённым взором человека, не верящего ни в какие теории заговора.

Кесслер не сдавался.

– И я могу показать вам записи, удостоверяющие, что вы занимались подобными делами. Но они... – Он замолк и помотал головой. Отчаяние снизошло на него, подобно кислотному дождю; он его обонял, осязал и вкушал. – Они снова влезут вам в башку. Из принципа.

Он торопливо подхватился из кресла и покинул офис. Наверняка это место поставят на прослушку. Но снаружи его никто не задержал.

Чарли углубился в очередную свою политинформацию, и Кесслеру ничего не оставалось делать – только слушать; перебить Чарли было трудно.

– ...то есть, – говорил Чарли, – среднестатистический техник говорит на стандартном английском не лучше ребёнка, разве я не прав, и не читает ничего, кроме листингов программ, а обучают его на видеоуроках, его натаскивают делать то и это, чинить это и то, но он, ну, социально отрезан от повышения в ранге, ведь экономическая элита пользуется стандартным, в совершенстве им владеет, читает на стандартном...

– Если им вправду нужно, техникам, – ответил Кесслер раздражённо, – они учат и стандартный. Ты же смог.

Он стоял у окна, глядя на пустые, стеклянисто блестевшие керамобетонные улицы. Искусственный остров, присоединённый к Бруклину со стороны материка. В этот час суток Нью-Бруклин казался вымершим. Всё его население либо в городе, либо дома у телевизоров, либо по барам зависает.

В плавучих округах жить было особенно скучно. Компактные кварталы, типовые дома, скученные, скруглённые по углам, точно ряды моляров, молчаливые – лишь кое-где мигают в сумерках окошки, словно компьютерные мониторы.

Нельзя исключать, что они за мной следят, думал Кесслер. Они могут следить за мной сотнями способов, и я ни о чём не догадаюсь.

Он развернулся и отошёл от окна. Чарли мерял шагами комнату, заведя руки за пояс, склонив голову: вошёл в роль юного пылкого радикала-теоретика.

– Я хочу сказать, у меня связи на ПерСте, в Колонии, они там в какую-то реальную заварушку втянулись, а это же ПерСт, чувак, это микрокосм классовой борьбы!..

В квартирке Чарли было не протолкнуться от книг и стопок древних компактов; кроме них, Чарли собирал шёлковые шарфы Трёх Цветов, и куда ни глянь, они маячат, создавая многоцветную фоновую дымку и размывая детали интерьера.

– А в Европе... бля, там серьёзно...

– Да, Чарли, война – это всегда серьёзно.

– Я не про блядскую войну, чувак. Я про её побочные эффекты. Ты вообще в курсах, что там в Европе творится, э? ВА там военный переворот готовит! Всё подстроено. Фашизм, fait accompli[19]19
  Зд.: прими это как данность (франц.).


[Закрыть].

Кесслер застонал.

– Фашизм? Хватит с меня уёбищных левацких клише...

– Да как ты можешь? После того, что они с тобой сделали?

– Это издержки бизнеса, хе-хе. Никакой политики.

– Бизнес трудноотличим от политики в мире, где корпоративная глобализация с каждой секундой усиливается. Впрочем, ты не был так уж негативно к ней настроен. Может, они какие-то политические идеи тоже зацепили, а? Как ты можешь быть уверен? Я хочу сказать, ну... Ты не помнишь?.. – Чарли усмехнулся. – Или помнишь?

Кесслер пожал плечами. Он чувствовал себя так, словно его отдубасили всмятку. Подумать только, он объявил войну Worldtalk. Может, Джули по-своему права?

– Ты просто поговори с тем, с кем я тебя просил поговорить. А, чувак?

– Мне тут не нужны никакие лекции по левацкой философии от дрочеров-теоретиков, если они одним глазом то и дело косят, как бы примазаться к богатым злодеям, которых привыкли поносить.

– Джимми, ты адвоката дьявола изображаешь. Ты пытаешься уговорить себя сдаться?

Кесслер пожал плечами.

Чарли глянул на него и снова принялся лихорадочно мерять шагами комнату:

– Парень, с которым я хочу тебя свести, он не такой. Он всего неделю пробудет в городе. Он тебе не диванный теоретик, он не... я, если честно, не думаю, что он левый. В смысле, он сюда приехал раздобыть деньжат для европейского сопротивления, и ему пришлось пробираться через блокаду; ему чуть задницу там не прострелили. Его зовут Стейнфельд, или это его псевдоним, а впрочем, какая разница?

Кесслера пробил озноб, он резко развернулся от окна. Тремя этажами ниже стояла женская фигурка – ходячий силуэт замочной скважины. Ляпис-лазурь её пальто резко выделялась на бледно-радужной нефтяной плёнке, покрывавшей улицу.

Она остановилась, глядя на номера домов.

Она, верно, догадалась, к кому он мог пойти, сказал себе Кесслер. Она встречалась с Чарли; они говорили про Чарли.

Она могла подсмотреть адрес Чарли.

Женщина зашагала к подъезду. Прозвенел домофон. Чарли подошёл к двери и взглянул на экран.

– Твоя благоверная, – сказал он. – Сказать, что ты уплыл за моря? В Японию?

– Впусти её.

– Ты что, шутишь, чувак? Да ты точно шутишь, правда? Это же она тебя...

– Просто впусти её.

В нём бурлил ядовитый коктейль эмоций: облегчение при виде Джули, перемешанное с назойливым, как сигнал противоугонной системы, чувством, и пока Джули не появилась на пороге, он не понимал, что это за чувство. Ужас. Она просто остановилась там, в дверном проёме, подсвеченная сзади сиянием коридорных ламп. Она была красива.

Потом коридорные лампы отключились, поняв, что Джули уже в квартире, и фигуру неожиданно окутала тьма. Противоугонный сигнал нарастал, превозмогая облегчение. У него пересохло во рту.

Чарли с отвращением посмотрел на Кесслера и подошёл закрыть дверь.

Кесслер уставился на жену. Глаза её метались. Она разлепила губы, сомкнула, помотала головой. Она выглядела опустошённой.

И Кесслер понял.

– Они тебя прислали, – сказал он. – Они приказали тебе меня найти.

– Им... нужны деньги, которые ты украл, – сказала она.

– Они требуют, чтоб ты пошёл со мной.

Он покачал головой.

– Я спрятал деньги там, где их никто не найдёт без моего на то согласия. Тебе не надоело марионетку отыгрывать?

Она прошла к окну, посмотрела на улицу пустыми глазами.

– Ты не понимаешь.

– Ты в курсе, зачем это делается? Зачем тебе промыли мозги американизированной версией практики японского пожизненного найма? Из экономии. С профсоюзами не надо сюсюкать. Ты не настаиваешь на повышении зарплаты и улучшении условий труда. И тыры-пыры.

– У них свои мотивы. Главным образом, эффективность рабочего процесса.

– Какой у них слоган? Эффективность рождает дружбу.

У неё сделался пристыженный вид.

– Это не то... – Она пожала плечами. – Корпоративная семья ничем не хуже любой иной. Ты не понимаешь кое-чего другого. Я... потеряю работу, Джимми. Если ты не пойдёшь со мной. – Она произнесла потеряю работу тоном, каким Кесслер бы сказал потеряю жизнь.

Кесслер ответил:

– Я подумаю об этом, но сперва ты должна мне рассказать, что они у меня отняли.

– Они... и у меня это отняли.

– Не верю. Я никогда тебе не верил. Думаю, тебе эти воспоминания оставили, чтобы ты за мной присматривала – не пускала вновь той же дорогой. Думаю, ты их и впрямь любишь. Дочерней любовью. Worldtalk – твои мама с папой. Когда мама и папа тебе доверяют, ты...

Её губы изогнулись в гримаске омерзения.

– Ах ты сука.

Она покачала головой.

– Не скажу. Не могу.

– Нет, ты можешь. Ты должна. Иначе мы с Чарли выходим через чёрный ход и начинаем создавать Worldtalk реальные проблемы. А я тебя знаю, Джули. Я тебя насквозь вижу. Так что скажи мне.

Она вздохнула.

– Я знаю лишь то, что мне открыли. Ты заметил, что их пиарщики манипулируют СМИ в угоду клиентам, втайне от аудитории. Они используют свои связи, чтобы внедрить информацию или дезинформацию в новостные выпуски, видео, кино, политические речи. Они...

Она остановилась, порывисто вздохнула и глухо докончила:

– Они манипулируют людьми, а публика получает искажённое представление о действительности, созданное с учётом интересов их клики. Ты разработал компьютерную систему для видеомонтажа, которая умела выискивать наиболее вероятные примеры, как бишь ты выразился, имплантированной информации и преднамеренного искажения фактов. Эта система могла бы вывести их на чистую воду. Ты назвал её МАТ = «МедиАТревога». – Джули снова глубоко вздохнула. – Я не знала, что они так глубоко копают. Я думала, они хотят купить у тебя программу. В известном смысле так и произошло. Я обязана была упомянуть о ней перед Worldtalk. Если бы смолчала... меня бы сочли нелояльной. – Она подмигнула, произнося нелояльной, потому что предвидела его реакцию.

– А как насчёт лояльности, – спросил Чарли, опередив его, – Джиму Кесслеру?

Она пренебрежительно отмахнулась.

– Это уже не имеет значения. Слишком поздно. Они знают... Джимми, ты пойдёшь со мной?

Кесслер размышлял об анализаторе МАТа. Незнакомая концепция – но правильная, он это чувствовал.

– Нет, – медленно ответил он. – Ты можешь мне помочь. Если ты дашь показания в суде, мы их одолеем.

– Джимми, если они... нет, нет, я... – Она прервалась, уставилась на его запястье. – Не дури. Это...

Она отступила на шаг и полезла в сумочку.

Чарли с Кесслером озадаченно переглянулись. Когда Кесслер снова посмотрел на Джули, у той в руке оказался пистолет.

Маленький пистолет с корпусом из воронёной стали. Ствол тонкий, словно карандашик, и это означало, что оружие заряжено разрывными пулями. Они дали ей пушку.

– Девочка, – сказал Чарли,—да ты хоть соображаешь, что эта пукалка умеет делать? Разрывные пульки его по стене размажут.

Голос его сорвался, он сделал шаг к Джули.

Та прислонилась к двери и ответила:

– Чарли, если ты подойдёшь ещё хоть на шаг, я пристрелю его.

Чарли замер. По комнате ультразвуком прокатилась волна опасности.

Джули сбивчиво продолжала:

– Чарли, а почему ты своего приятеля не спросишь, что со мной сделает пукалка в его руке, а? Ты его спроси. У Джимми точно такая же. С такими же разрывными пульками.

Она почти визжала, тяжело дыша и сжимая пистолет побелевшими пальцами.

Кесслер оглядел себя. Его руки бессильно повисли по бокам. Ладони были пусты.

– Джули, опусти пушку, и мы поговорим, – мягко сказал Чарли.

– Опущу, если он опустит свою, – бросила Джули.

– У него же нет никакой пушки, – ответил Чарли, часто моргая.

Взгляд её был прикован к точке футах в трёх от груди Кесслера. Ей там мерещилась пушка. Он собрался было сказать: Джули, они тебя заморочили. Он успел выдавить только:

– Джули...

– Не смей! – заверещала она и подняла пистолет. Тут всё смешалось: Кесслер кинулся на пол, Чарли прыгнул на неё, а стена за спиной Кесслера выскочила на улицу.

Потом Кесслеру показалось, что две раскалённые металлические ладони стиснули его голову, и он заорал от боли в ожидании смерти. Но это был только шум – взорвалась вылетавшая наружу стена. Куски её осыпались на улицу, а из четырехфутовой дырищи в полу наружу, в зимнюю ночь, потянулся дым.

Кесслер, дрожа, поднялся. В ушах у него били колокола. Оглядевшись, он увидел, как Чарли сидит верхом на Джули. У Чарли в руке была её пушка, а Джули уткнулась лицом в пол и рыдала.

– Знирчи, – сказал Чарли, от волнения перескакивая на техниглиш. Лицо его побелело.

– Оставь её, – велел Кесслер. Чарли отпустил её и встал рядом.

Кесслер мягко проговорил:

– Джули, посмотри на меня.

Она подняла на него взгляд, упрямо сжав губы. Потом глаза её широко распахнулись, она уставилась на его бёдра. Она увидела, что он безоружен.

– У меня нет пушки, Джули. Они тебя закодировали. А теперь я возьму пушку... Чарли, отдай мне пистолет, пожалуйста. – Не сводя с неё глаз, он протянул руку в сторону.

Чарли поколебался, потом вложил оружие в раскрытую ладонь Кесслера. Джули поморгала, прищурилась.

– А теперь у тебя их две, – сказала она, пожав плечами.

Он покачал головой.

– Встань.

Она машинально повиновалась.

– Подойди к постели Чарли. Там чёрный пододеяльник. Видишь? Сними его. Сними, стащи с постели и принеси сюда.

Она гневно поджала губы, словно намереваясь на него крикнуть. Он быстро сказал:

– Пока молчи. Делай, что я сказал!

Она подошла к постели, сняла чёрный атласный пододеяльник, нетерпеливо дёргая за края, и принесла ему. Чарли что-то ворчал насчёт копов, но Кесслер так на него посмотрел, что Чарли тут же заткнулся, угадав план Кесслера.

А если не сработает, ну что ж, тогда кислотный дождь промочит его до костей, выбелит их, чтобы останки Кесслера послужили предупреждением другим путникам, которые вздумают задержаться у этого отравленного колодца – у этой женщины.

Он произнёс:

– Теперь разорви пододеяльник – прости, чувак, я тебе новый куплю... и оторви от него широкую полосу. Отлично. Намотай мне её на лицо, закрыв глаза. Заклей скотчем со стола, чтобы увериться, что свет не проникает.

Двигаясь, точно в замедленном повторе, она замотала ему глаза. Снизошла тьма, а с нею шепотки страха: Джули заклеила повязку очень основательно.

– Я всё ещё целюсь в тебя из двух пушек?

– Да.

Но в голосе её больше не было уверенности.

– Отойди в сторонку. Нет, на несколько шагов, спокойно. Обойди меня. – Тихие шаги. Сдавленный выдох изумления.

– Ствол пушки следует за тобой?

– Да. Да. Один из них.

– Но как это возможно? Я же тебя не вижу! А почему движется только одна пушка – та, которую ты увидела первой? А как ты думаешь, почему я позволил тебе ослепить себя, если целюсь в тебя и готов убить?

– А странный у тебя прикид, однако, – заметил Чарли.

– Прикольный и страхолюдный.

– Чарли, заткнись, будь добр. Джули? Отвечай! Я тебя не вижу! Как, по-твоему, я могу в тебя целиться?

– Не знаю!

– Забери у меня обе пушки! Стреляй в меня! Давай же!

Она издала рассерженное шипение и выхватила у него пистолет. Он приготовился умереть, но Джули сорвала повязку с его глаз и посмотрела.

Заглянула ему в глаза.

Пистолет выпал из её руки.

– Теперь ты поняла? – тихо спросил Кесслер. – Они с тобой это сделали. А ведь ты была одной из «семьи». Корпоративная семья для них ничего не значит.

Она опустила взгляд на его руки.

– Пушки нет. – Сонно: – Пушки нет. Всё изменилось.

Завыли сирены. Ближе.

Джули упала на колени.

– Я для них ничего не значу, как и все остальные, – проговорила она. – Как и все остальные. Ничего не значу.

Лицо её исказилось. Как будто из неё вырвали некую внутреннюю опору, как если бы она провалилась внутрь себя.

Сирены и проблесковые маячки. В дымном столбе, продолжавшем подниматься оттуда, где раньше была стена, затрепетали хромированные крылья полицейской дроноптицы. Машинка зависла в дыре, совсем как живая, с широкими алюминиевыми крыльями, будто у исполинской колибри, но вместо головы у неё была небольшая камера.

Из-за решётки динамика на серебристой груди птицы раздался радиоголос:

Это полиция. За вами наблюдают, ведётся запись. Не пытайтесь убежать. Входная дверь заблокирована. Через несколько секунд прибудут офицеры полиции и примут у вас показания. Повторяю, это полиция...

– Да слышу я, слышу, – уронила Джули. – Дам я вам ваши показания. Я вам всё расскажу. О да. – Она грустно рассмеялась. – Я дам показания.

Кесслер склонился к ней и взял за руку.

– Послушай, я...

Она отстранилась.

– Не трогай меня! Просто не трогай, ладно? Ты так любишь всегда быть прав... Хорошо, я им расскажу то, что ты хочешь, чтоб я рассказала. Только не трогай меня.

Но он остался с ней. Они с Чарли стояли, глядя на синий дым от рваной дыры на месте стены, а из дыры на них глядела глазами-камерами механическая птица.

Он остался с ней, как оставался всегда, а потом за дверью послышались шаги.

– Нельзя уходить, не узнав, кто за нас поручился, – сказала Джули.

Она сидела, скорчившись в три погибели и глядя в пространство безжизненными глазами. Каким-то образом ей удавалось держаться.

Кесслер кивнул.

– Это могли быть люди Worldtalk, Чарли.

– Я видел его в том кабинете, – покачал головой Чарли. – Это один из наших.

– Из твоих, Чарли, – сказал Кесслер. – Не моих.

В офисе детектива Биксби из мебели имелись серый металлический стол и пластиковые стулья вокруг него. На стульях они и осели, совсем без сил.

Потолочные флуоресцентные лампы противно гудели, до некоторой степени заглушая их разговор от консоли на столе, чей терминал тихо жужжал сам по себе. Монитор смотрел в сторону. Выдвижные полки в стенах были загромождены кассетами, распечатками, фотографиями и дискетами. Грязные стены выкрашены типичной для таких местечек бледно-зелёной краской. Биксби ушёл совещаться с копами из недавно образованного отдела церебропреступлений – эти занимались расследованием нелегальных экстракций, – а их оставил взаперти.

– По крайней мере, – сказала Джули, вонзив ногти в ладони, – тут мы под защитой.

Чарли опять покачал головой.

– Я звонил Семнадцатому. Он сказал, что Worldtalk нас и тут достанет.

– Какому, етить твою мать, Семнадцатому? – взорвался Кесслер. Он устал и сделался раздражителен.

– Моему связному в НС...

Он осёкся, метнув взгляд на экран. Консоль поворачивалась монитором к ним. На экране возникло, заполнив его практически до рамок, толстощёкое румяное лицо Биксби.

– Порядок, – сказал Биксби. – ЦП взял ваше дело в разработку. Ваши видеопоказания внесены в журнал, залог уплачен. Как только владельцы вашего дома определятся с ущербом от выбитой стены, остаток вам вернут. Проблем не возникнет. Если решитесь на попечительский арест (не такая уж и скверная идея, я так думаю), поговорите с дежурным сержантом. Дверь открыта. – Замок щёлкнул, дверь приоткрылась на несколько дюймов. Они были свободны. – Удачи.

Биксби исчез с экрана.

– Идём, – сказал Чарли, – пока эта блядская дверь не передумала!

В подвале было грязно и темно, со стен облетали чешуйки старой краски. Там их ждал человек. Он сидел на старом скрипучем трёхногом стуле, в круге света от единственной лампочки без абажура. Сидел, развернув стул спинкой к себе, умостив руки на перекладине спинки и вытянув ногу взамен четвёртой ножки. Он приветствовал их кивком и улыбкой.

Кесслер посмотрел на Чарли. Тот покачал головой.

– Это человек из Worldtalk? – спросил Кесслер.

Джули ответила безжизненно:

– Я его не знаю. Не видела. Может, они его наняли.

– Я работаю на Worldtalk, – сказал человек на стуле. – Я работаю на ВА. Я работаю на Стейнфельда. Не в этом порядке.

Он был крупного телосложения, но разжирел и в целом имел вид великовозрастного зубрилы. Волосы выкрашены серым и синим – человек из руководства, с единственным белым просверком – это значило, что он «воспитанник компании». Может, начинал как учётчик или надзиратель за офисным планктоном. Он мог бы смыть краску, ранг это позволял. Некоторые высокопоставленные функционеры, впрочем, сохраняли ранние ранговые отметины в знак предупреждения: я этот пост зубами выгрыз, и они у меня ещё не выпали, так что держитесь от меня подальше. Он носил сизый костюм из настоящей ткани с удавкой, которая топ-менеджерам заменяла галстук.

– Слышь, чувак, – сказал Чарли, – тебе не кажется, что ты ошибся этажом?

Человек в сером костюме фыркнул.

В одном конце подвала было пусто, а на другом высилась куча мусора, сброшенного с верхних этажей. Заметное место в ней занимали причудливо нагромождённые заплесневевшие драные ковры, и казалось, что из них вот-вот выползет какая-нибудь тварь.

– Меня зовут Пэрчейз, – сказал человек с золотистой удавкой.

Он протянул им руку. Они обменялись рукопожатиями, но никто больше не представился. Рука Пэрчейза была тёплой и потной.

Чарли пожал плечами.

– Ну, значит, это он.

Пэрчейз взглянул на часы.

– А ты кого ожидал, человече? Джона Рида, что ли?

Кесслер покосился на Чарли.

– А пароль или кодовая фраза будет?

Пэрчейз ответил вместо Чарли:

– Это место и есть пароль. Кто бы ещё сюда явился?

Кесслер уставился на Пэрчейза.

– Мне не нравится, что ты юлишь. Ты упомянул Worldtalk, ВА и Стейнфельда. В смысле, по всему судя, я не должен тебе доверять. Почём я знаю? Вдруг они приходили прошлой ночью и внушили нам с Чарли и Джули одинаковую галлюцинацию? Может, они пытаются разложить НС через пропагандонов – ты знаешь, к революции частенько жирные коты примазываются. Вспомни руководителей ИРА или ООП, которые на чёрном рынке состояния сколотили. А если тебя тут вообще нет, и я общаюсь с пустым стулом?

Пэрчейз кивнул.

– Это не невозможно, однако исключительно маловероятно. Думаю, прошлой ночью вы сменялись на часах. Да я и не революционер. Я никогда не утверждал обратного. Я наёмный работник. Я работаю на Стейнфельда, делая вид, что работаю на ВА, делая вид, что работаю на Worldtalk. ВА считает меня своим агентом в Worldtalk, но в действительности я – человек Стейнфельда в ВА. Кроме того, я не радикал. Если, разумеется, не считать радикализмом желание, чтобы Соединённые Штаты Америки и дальше оставались Соединёнными Штатами Америки. Я патриот – и я крот, внедрённый в Worldtalk. Я высматриваю тех, кто намерен превратить Соединённые Штаты в Фашистские Штаты Америки. Вам этого недостаточно? Два дня назад я получил секретную рассылку по Worldtalk, в которой говорилось о программе мистера Кесслера. Так вышло, что я знаю об аналогичном проекте Стейнфельда. Вы ему нужны. Господи, какая ж это херня. Как здесь сыро. Неужели обязательно всё это обсуждать именно здесь? У меня там наверху, через улицу, комфортабельный вэн. Там и поболтаем.

Кесслер колебался. Может, стоит всё-таки обратиться в союз защиты гражданских свобод? Но Джули с Чарли настояли на том, чтобы уйти в подполье.

– Стейнфельд вернёт мне работу? Вернёт мне жизнь?

– Он тебе поможет. Если ты поможешь ему.

Кесслер глубоко вздохнул и кивнул.

Они вышли из подвала и стали подниматься по лестнице.