Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

ГИТАРИСТ: Вы говорите о групповой динамике, но мне кажется, что вы имели в виду не то, что обычно понимают под словом динамика.

РИКЕНГАРП: Чтобы сколотить классную банду, надо просто найти друг друга, как случается в любви. В барах, клубах, ещё где-нибудь... Музыканты группы – всё равно что пять реагентов, которые вступают в сложную химическую реакцию. Если всё по прописи, как надо, аудитория тоже вовлекается в свою реакцию – социохимическую, да.

ГИТАРИСТ: А может, всё сводится к чистой психологии? То есть к вашей потребности органического единстве членов группы?

РИКЕНГАРП (после долгой паузы): Наверное, у меня и вправду есть какая-то потребность вроде этой. Мне нужно кому-то принадлежать. Я хочу сказать, что я не конформист, но, да, на определённом уровне мне требуется принадлежность. Рок-группы – как суррогатные семьи, у музыкантов обычно всё очень хреново с семьёй, потому банда заменяет им семью. Эти ребята мне нужны. В отрыве от них чувствую себя ребёнком, у которого убили маму, папу, братьев, сестёр...

И снова:

 
НЕТ НИЧЕГО СЛАЩЕ БОЛИ!
Только боль в мире есть и была, если хочешь, детка, моей зачерпни, раз у него насосать не смогла.
НЕТ НИЧЕГО СЛАЩЕ БОЛИ!
В мире нет ничего, кроме боли,
если хочешь, детка, моей зачерпни...
 

Он скорее не пел, а орал, переходя на рык в конце каждой ноты, исполняя пренебрежительно да пошли вы все-волшебный трюк: мелодичный крик. Он видел, как распахиваются дверцы, за которыми таились истинные лица слушателей. Даже у минимоно, даже у нейтралов, у всех этих флэров, ребов, хаотичников, препов, ретров. Музыка объединила их, заставив отринуть субкультурные классификаторы. С него пот лил градом под жаркими софитами, он выжимал из гитары звуки натруженными пальцами, он чувствовал, как песня обретает форму в руках, точно Рикенгарп был скульптором, а музыка – его глиной, и казалось, что музыка напрямую попадает в усилители из его головы. Мозг, тело и пальцы стали элементами замкнутой на себя сверхпроводящей цепи. Частью себя он наблюдал за толпой, стремясь отыскать в ней ранее подмеченную хаотичиксу. Он немного расстроился, не найдя её, и поспешил напомнить себе: Ты радуйся, что её нет. Ты бы от неё живым не ушёл, она бы тебя на «синего босса» опять присадила.

Но потом он увидел чиксу – она протолкалась вперёд и едва заметно, заговорщицки, кивнула ему. Он не сумел утаить радости и задумался, что подсознание ему приготовило... все эти мысли мелькали и гасли, а большую часть времени разум его оставался полностью сфокусирован на звуках и обратной связи с аудиторией. Игра его была наполнена печалью, тоской в преддверии потерь. Его семья скоро умрёт, и каждый аккорд источал скорбь по каждому члену группы. А группа фантастически сплотилась, гештальт принёс невиданное единение, и он подумал: Сейчас им хорошо вместе, но после концерта всё полетит коту под хвост. Так разведённой паре может быть классно в постели, но с полным осознанием того, что хорошее дело браком не назовут. Вылезут и снова разбегутся.

А пока что – фейерверк.

На последней руладе атмосфера в клубе так сгустилась и пропиталась электричеством, что, как однажды выразился Моз с мелодраматичным рокерским заплетом, проткни её ножом, и кровь потечёт. Дофамины, конопля и табачный дым, словно сговорившись с огнями сцены, придавали происходящему оттенок магической отстранённости от всего мира. С каждой переменой освещения в начале очередной песни, от красного к синему, потом к белому и сернисто-жёлтому, по залу прокатывалась волна эмоционального сопереживания. На сцене бушевала энергия, искавшая выхода, и Рикенгарп указывал ей этот выход – через свой громовой жезл марки Stratocaster.

А потом концерт закончился.

Рикенгарп выдал последние пять нот совсем один, словно гвоздями вбил кульминацию в воздух. Потом сошёл со сцены. Из зала нёсся рёв, но он его с трудом воспринимал. Обнаружил, что бредёт по белому грязному коридорчику с кирпластиковыми стенами. Затем оказался в раздевалке, не помня, как туда попал.

Ему почудилось, что граффити психоделически извиваются на стенах. Всё вокруг казалось более реальным, чем на самом деле. В ушах звенело, как у Квазимодо на колокольне. Он услышал шаги и обернулся, готовясь произнести то, что должен был сказать группе. Но вошла хаотичикса и с ней кто-то ещё, а за этим кем-то ещё появился третий чувак.

Кто-то ещё был худым парнем с каштановыми всклокоченными волосами. Вряд ли это дизайнерская причёска субкультуры, скорее само так получилось. В приоткрытом, немного обвисшем рту виднелся чёрный сгнивший резец. Крылья носа обветрены, на тыльных сторонах костлявых рук синие узелки вен. Третий – японец, маленький, кареглазый, непримечательный, с мягким выражением лица, но, кажется, настроенный дружелюбней, чем это обычно с ними бывает.

Худощавый европеоид носил армейскую куртку без нашивок и эмблем, светлые вытертые джинсы и теннисные кроссовки, подошвы которых явственно просили каши. Руки европейца нервно подрагивали, словно он что-то привык ими держать, а теперь этого предмета не стало. Инструмент? Кто его знает.

Японец был в ЯБлоке – сюрприз, сюрприз, – небесносинего цвета и чистеньком, словно только что с вешалки. В районе бедра намечалась шишка. Просунув правую руку через полурасстегнутую молнию, парень с лёгкостью мог бы коснуться этой шишки, и Рикенгарп уверился, что там пушка.

У всех троих имелась одна общая черта. А именно, они выглядели так, словно умирали с голоду.

Рикенгарп вздрогнул: на концерте он вспотел, а теперь тело остывало.

– Чоткоестряслось? – спросил он. Фраза слиплась во рту. Он смотрел мимо них. Ждал, пока появится его банда.

– Твоя банда за кулисами, – сказала хаотичикса. – Басист велел тебе передать... короче, он сказал Сжимувожопукам. – Рикенгарп невольно улыбнулся: под техниглиш Джулио она подделывалась талантливо. Скажи ему, чтоб волок свою жопу к нам.

Потом пьянящая дымка несколько рассеялась, и он услышал, что в зале вопят от восторга. Его вызывали на бис.

– Господи, меня на бис зовут, – произнёс он вслух. – Как же давно это было.

– С’шь, паря, – сказал худой, судя по акценту – британец или австралиец. – Я тя на Стоунхенджской тусовке пять лет назад видел. У тя тады второй хит х’шо пошёл.

Рикенгарп чуть поморщился, услышав это второй хит. Парень, может быть, и не желая того, подчеркнул, что у Рикенгарпа хитов получилось только два. Вдобавок все прекрасно знали, что новых не предвидится.

– Меня Кармен звать, – представилась чикса. – Это Уиллоу и Юкё.

Юкё стоял в сторонке. В его позе было что-то странное: Рикенгарпу показалось, будто япошка сканирует взглядом коридор, стараясь не выдавать себя. Кармен увидела, как Рикенгарп покосился на Юкё, и сказала:

– Скоро придут копы.

– С чего бы? – спросил Рикенгарп. – Клуб на лицензии.

– Они не по твою душу. И не тусовки. По наши.

Он посмотрел на неё.

– Блин, я не собираюсь попасть в кутузку из-за... – Перехватив гитару поудобнее, он шагнул в зал. – Пока им ещё интересно, надо выйти на бис.

Девушка тоже прошла за ним в зал, где бушевали аплодисменты и крики: Ещё, ещё!

– Можно мы тебя в раздевалке подождём?

– Да пожалуйста, но из неё святилища не делают. Ты можешь туда пройти. Копы, разумеется, тоже.

Они оказались за кулисами. Рикенгарп дал знак Мёрчу, и группа возобновила игру.

Стоя рядом, она проронила:

– Это не совсем обычные копы. Они с этим местом не должны быть знакомы. Станут искать нас в толпе, а в раздевалке не догадаются.

– Ты оптимистка. Попрошу вышибалу постоять тут. Если сунутся, скажет, что тут никого нет, потому что он уже проверял. Может, сработает. Может, не сработает.

– Спасибо.

Она зашла обратно в раздевалку. Поговорив с вышибалой, он вернулся на сцену, чувствуя себя опустошённым. Гитара казалась неподъёмной, но он подпитался бурлившей в зале энергией и сумел отыграть ещё два выхода на бис. Оставив аудиторию не до конца удовлетворённой, он поплёлся в раздевалку, липкий от пота.

Они ждали его. Кармен, Юкё, Уиллоу.

– Там чёрный ход со сцены есть? – спросил Юкё. – Выход в переулок?

Рикенгарп кивнул.

– Подождите в зале. Я сейчас выйду и покажу.

Юкё кивнул, и трое утянулись в зал. Им навстречу проследовала группа, не обратив на Кармен, Юкё и британца особого внимания. Рокеры приняли их за обычный закулисный фанатский планктон. Только Мёрч, заметив сиськи Кармен, напустил на себя плейбойский вид и сделал жест барабанными палочками.

Сидя в раздевалке, ребята хлопали друг друга по плечам, обменивались рукопожатиями, смалили, у кого что было. Рикенгарпу не предложили, потому как знали – тот в завязке.

Рикенгарп упаковывал гитару в футляр, когда Моз обратился к нему:

– Ты был охуенен!

– В смысле, он тебе хорошо отсосал? – уточнил Мёрч, и Джулио хихикнул.

– Угу, – сказал Понце, – у этого парня отличный ротик, прекрасные ключицы, офигенские почки...

– Почки? Рик тебе до почек достаёт? Бля, да я щас усрусь!

Своеобычный поток непристойных подколок означал, что у всех отменное настроение. Они как могли оттягивали неизбежный момент расставания, но Рикенгарп сказал:

– Моз, ты хотел о чём-то поговорить?

Моз поднял на него взгляд. Остальные заткнулись.

– Я же знаю, ты хотел со мной поговорить, – мягко сказал Рикенгарп. – Тебя что-то гложет, э?

– Ну, – начал Моз, – Понце тут одного агента знает, и этот парень согласился с нами поработать. Он технарь, и выступать будем для технарей, но работу он нам обеспечивает. Это неплохо для начала. Правда, придётся выгрузиться...

– Вижу, ребята, вы времени зря не теряли, – Рикенгарп застегнул футляр и выпрямился.

Моз пожал плечами.

– Слушай, мы бы не стали этого делать за твоей спиной. Он только нынче вечерком к нам подкатил. Мы с тобой даже поговорить не успели. В общем, у нас всё будет как было, но придётся сменить костюмы, переименоваться, новые песенки сбацать, и вообще...

– Мы себя потеряем, – ответил Рикенгарп. Ему показалось, что он падает в тёмную пещеру. – Если подсядем на это сетевушное говно, мы себя потеряем. Там все одинаковые.

– Рикенгарп, да чтоб тебя! – вспылил Моз. – Рок’н’ролл – это тебе не блядская религия!

– Угу, это не религия. Это больше, чем религия. Это стиль жизни. А теперь послушайте, что я вам предложу. Новые песни в том же стиле, что до этого. Вы же видели, как сегодня классно получилось! Вот он, новый поворот! Мы останемся здесь и станем окучивать новоприобретённую аудиторию! Мы их сделали, парни, они нас любят!

Без толку. С таким же успехом он мог швырять монеты на дно Великого Каньона и пытаться услышать, как они упадут.

Рокеры просто стояли и непонимающе смотрели на него.

– Ладно, – сдался Рикенгарп. – Ладно. Мы это уже десять тыщ раз проходили. Я понял. Ладно. Всё. Конец. – У него была заготовлена торжественная речь на случай расставания, но слова застревали на языке. Поэтому он просто развернулся к Мёрчу и произнёс:

– Ты думаешь, они вам позволят делать то, что хотите? Дебил ты жопоголовый! Они обойдутся без ударника. Шёл бы ты лучше на курсы быдлокодеров записался, и поскорее.

Потом к Мозу, понизив голос:

– Чтоб ты сдох, Моз.

К Джулио. Басист стоял, уставясь на дальнюю стену раздевалки. У Джулио был такой вид, словно под граффити скрывалось какое-то чрезвычайно важное зашифрованное сообщение.

– Джулио, усилители можешь забрать себе. Я путешествую налегке.

Он развернулся, взял гитару под мышку и вышел в полной тишине.

За дверью он сделал знак Юкё с приятелями, чтоб те прошли за ним до выхода со сцены. В конце пути Кармен сказала:

– Ты поможешь нам с прикрытием?

Рикенгарпу отчаянно нужна была компания. Дурная компания.

Он кивнул.

– Ага, если ты поможешь мне с «синим боссом».

– Замётано, – ответила Кармен.

Они вышли из клуба в переулок.

ПерСт. Колония

В борделе не хватало стульев, поэтому пришлось всем сесть прямо на пол. К тому же Молт и не хотел, чтобы кому-то достались стулья, пока остальные сидят на полу. Ему нужен был прямой контакт – с глазу на глаз, на одном уровне.

Их было двадцать два. Восемнадцать мужчин, четыре женщины. Они сидели кружком на матрасах. Техники, закончившие вахту или только на неё собравшиеся. В комнатушке воняло: фильтры секции работали в запредельном режиме. Впрочем, так или иначе все скоро нюхнут другого воздуху.

Уилсон всё бубнил и бубнил, и даже в переводе с техниглиша его фразы сливались бы в одно огромное предложение:

– ...поэтому нам стоит обострить ситуацию, чуть-чуть доведя её до конфронтации, затем остановиться на самом краю и угрожать им дальнейшим обострением, чтобы с ними было проще договориться, потому что, если мы и в самом деле пойдём на конфликт и примемся с ними сражаться, мы, скорее всего, проиграем, но даже зная, что могут нас победить, они не рискнут идти на обострение, потому что системы очистки воздуха Колонии наверняка пострадают; не исключены и потери на их стороне, так что им дорого обойдётся восстановление уничтоженного имущества, и по всему по этому я решительно высказываюсь...

Он никак не мог заткнуться. Молт потерял терпение. Толстопузый коротышка Уилсон зачёсывал светлые волосы вверх на манер короны, но та всё время норовила опасть, как увядающий одуванчик. Глазки у него были голубые, нос картошкой, маленький красный рот всё время двигался, и вообще казалось, будто Уилсон сидит на какой-то хайтек-наркоте для богачей, даром что припёрся в грязной рабочей одежде техника воздухофильтров. Уилсон всеми силами пытался пробиться в руководство восставшими. Общепризнанными лидерами радикалов были Молт, Бонхэм и Баркин, но Уилсон на них ворчал, потому что Молт и Бонхэм-де не урождённые техники и говорят на техниглише со стандартным акцентом. Молт считал Уилсона расчётливым мерзавцем-популистом и возражал против его присутствия на совещании, но маленький ублюдок каким-то образом всё же прополз; наверное, попросил дружков замолвить за него словечко перед Баркиным. Маленький подонок мать родную продаст, подумал Молт.

– Целую минуту назад, Уилсон, – перебил Молт, – ты уже говорил, что они боятся идти на обострение, хотя понимают, что победа будет на их стороне. Но ты не до конца понимаешь, как обстоит дело. – Разумеется, Молт сказал это на техниглише. – Они уже основательно напуганы тем, как мы им вжарили, и они боятся признать, что у нас больше сил, чем они думали, потому что...

– Есть ещё одна возможность, – вмешался Бонхэм.

Молт покосился на него. Он не любил, когда его перебивали, и постепенно терял доверие к Бонхэму. В новых условиях они конкурировали за лидерство, и прежняя дружба испарилась.

Бонхэм, сидевший рядом с Уилсоном, подмигнул Молту, потянулся, опершись на локти, словно только что пробудился ото сна, поморщился, провёл пальцами по волосам. Молта раздражало чегеварское выражение на физиономии Бонхэма.

– Можно соорудить баррикаду. Или несколько баррикад. Перехватить управление центральным сектором техгорода. Это конфронтация и в то же время не конфронтация. То есть, по-настоящему большую баррикаду. Полностью заблокировать коридор D.

– Прежде чем мы успеем её наполовину возвести, они уже нагрянут, – возразил Баркин. Молт отметил, что сегодня на Баркине нет фальшкостюма. Грёбаный лицемер явился в униформе механика, хотя в ремонтных ангарах его ни разу в жизни не видели. Сидел он на корточках, старательно избегая касаться грязного матраса иначе, нежели подошвами. Ему, верно, не хочется потом оттирать комочки спермы и пятна пота клиентов борделя. Чистенькая униформа, наверное, в магазине купленная по случаю. Иисусе.

Бонхэм покачал головой.

– Устроим диверсию. Отвлечём их, пару бомбочек бросим или что-нибудь – на главном перекрёстке. Мы уже приготовили подъёмники и всё такое. В нужный момент просто подтащим их.

– Ты будешь защищать баррикаду в коридоре D, – сказал Молт, – ты отвечаешь за оружие, а ты координируешь стрелков. Стрелять надо на поражение, потому что баррикада их не остановит. Они через неё полезут.

Уилсон затряс башкой, словно терьер, которому в ухо блохи залезли.

– Нет, постой. Я думаю, Бонхэм прав: достаточно предупредительных выстрелов, захватим небольшую территорию, они не посмеют нас оттеснить, потому что не хотят открытого противостояния, по крайней мере ещё не...

– Я не слишком уверен, что они его ещё не хотят, – сказал Баркин, но, кроме Молта, его никто не услышал. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга и обсуждая идею баррикады. Потом из интеркома донёсся свист: по коридору приближались админские охранники, готовясь прочёсывать бордель. Радикалы действовали, как на тренировках: отход через служебный туннель и кухню. Когда амбалы появятся в борделе, заговорщиков уже и след простынет.

Но откуда они узнали, что мы встречаемся здесь?

• 08 •

Каждый вдох причинял ему боль. Но боль эта постепенно вплелась в ритм жизни, сделалась едва ли не обнадёживающим признаком, и Дымок приучился её не замечать. С чем ему было тяжелее свыкнуться, так это со скукой, адским гамом и вонью. Он занимал себя раздумьями: куда он попал? что тут вообще творится? Но лубки (чёрт, зудит-то как!) не давали ему углубляться в размышления.

Поначалу рядом вообще не было ни одного англоговорящего. Через пару дней он с грехом пополам разведал, что находится в Бельгии, к юго-востоку от Брюсселя, в каком-то военном госпитале.

После того, как ему наложили лубки, врач заговорил с ним только однажды.

– Тебе повезло, – сказал врач с сильным бельгийским акцентом. – Мозг не повреждён. Было внутреннее кровоизлияние, но мы его остановили. У тебя сломана грудина, раздроблена рука, ключица тоже. Лёгкое сотрясение мозга. Ожоги... второй степени, до свадьбы заживёт. Тебе сильно повезло, что у нас есть... – Он произнёс ещё несколько слов на фламандском.

– Что у вас есть? – спросил Дымок.

– Машина, которая лечит переломы костей током, помогает им быстрее заживать. Ну всё, до свидания. – Прощание прозвучало решительно. И впрямь, Дымок врача так больше и не увидел, разве что краем глаза, когда фигура доктора сновала туда-сюда по огромной палате, склоняясь над койками других пациентов.

– Ублюдок-бельгиец, – сказал человек на соседней койке. Француз. Дымок больше ничего о нём не знал, поскольку не мог повернуться на другой бок и посмотреть так далеко в ту сторону. – Бельгийцы имбецилы, помяни моё слово, все бельгийцы. А эта электрическая машинка, она тебя точно убьёт. Точно-точно. Bientôt[14]14
  Наверняка (франц.).


[Закрыть].

Дымку было больно говорить так много, поэтому он не ответил. Больше они не разговаривали, а через два дня француз скончался.

Иногда Дымок забавлялся со своей болью. Боль накатывала волнами, и, когда приходил гребень волны, становилась почти ощутимой. У него всегда было ощущение эдакой внутренней руки. Области низко под грудиной, которую он считал центром своих ощущений. Там сияло эмоциональное наслаждение и горчила душевная боль. Иногда ему казалось, что в месте этом, центре ощущений, закреплена некая невидимая эктоплазменная рука (он понимал, что эктоплазмы там нет, но представлял её себе именно так), и он воображал, как рука тянется ощупать другие части тела. Если коснуться ею левой ноги, та дёрнется. Когда приходила боль, он тянулся к ней невидимой рукой и ощупывал. Когда боль становилась почти невыносима, он простирал к нему внутреннюю руку и рассекал ею волны боли, приглушал и разделял их, мял, как желатиновую массу, пальцами внутренней конечности; при таком «контакте» перед мысленным оком возникала картинка игры радужной нефтяной плёнки на глади лужи, за которой он следил с детским любопытством. Боль удавалось перекодировать в визуальные ощущения, приглушить, нейтрализовать. Боль становилась почти безболезненной.

Но иногда царившее вокруг страдание пробивало эту защиту. Больные на матрасах были везде, как и сами матрасы; люди в буквальном смысле валялись на полу. В палате, конечно, воняло, и подчас к запашку этому добавлялась особенно унизительная едкая примесь его собственной вони: медсёстры выбивались из сил и не успевали менять ему памперсы.

Ночью гомон немного стихал, но никогда не прекращался полностью. В госпитале всё время стонали и ругались на четырёх-пяти языках. Бормотали проклятия, булькали в приступе безумия что-то бессвязное – это было тяжелее всего слышать. Когда за стенами госпиталя бухало, рявкало и скрежетало (бомбы?), Дымок испытывал нечто вроде извращённой благодарности. Эти редкие звуки давали представление о мире за пределами невыносимо скучной больничной мельницы жизни и смерти.

Некоторое время большую часть госпитального контингента составляли беженцы, и тогда к противной симфонии стонов добавились подобные сиренам детские вопли, эхом отражаясь от потолков и стен. Но в госпиталь принимали только солдат НАТО – Дымок слышал, как медсестра, британка из Красного Креста, возмущается по этому поводу, – так что вскоре беженцев перевезли в какой-то лагерь: можно сказать, на верную смерть, по крайней мере, тяжелобольных. В лагерях беженцев еды было в обрез. Критически больные попросту мёрли с голоду, потому что на них экономили.

Дымку довелось видеть голландские лагеря беженцев. И слышать истории о том, что там творилось... Сотня, две сотни тысяч перемещённых лиц – число изгнанных из домов и бездомных, бредущих по дорогам за пределами европейских городов, всё время менялось. Поначалу они бежали от войны на машинах, но шоссе быстро сделались непроходимы, завалены обломками и усеяны кратерами от снарядов, а топливо и так было сложно достать. Теперь беженцы шли пешком или катили тележки – иногда целые семьи можно было увидеть за фургончиком, переделанным из выскобленного стекловолоконного автомобиля со снятыми электрическими или пропановыми движками. Легионы людей брели за изуродованными автотележками, словно рабы после восстания машин. Летом – в пылевом облаке, зимой – поскальзываясь на ледовой корке, шлёпая по снежной грязи; они узнали, что такое трещины в пятках, цинга и вши, холера, гепатит и гангрена.

Некоторые сбивались в племена для самообороны, обыкновенно по этническому признаку, с расовой селекцией. Люди, до войны вполне равнодушные к расовым чертам соседей, пали жертвами старых слоганов вроде «хитрые евреи жируют на запасах» или «проклятые арабы обчистят вас до крошки, если за ними не следить с пушкой в руке!». В силу некоего негласного консенсуса шоссе обычно считались нейтральными зонами, и там племена образовывали слитную массу мертвоглазых несчастных, над которой разносились плач, стоны, крики, проклятия.

Тысячи их добирались до моря, выходили в плавание на самодельных лодках и при некоторой удаче – если лодки не топили или судёнышки не тонули сами – находили убежище на Ближнем Востоке, в Израиле или Египте; несколько тысяч отправились в Шотландию; ещё много тысяч – в Канаду и США. Но в Северной Америке нарастала волна враждебности к иммигрантам, и под влиянием пропаганды и кризиса, вызванного глобальным потеплением, иммигрантская квота была быстро выбрана. Поток беженцев в Америку быстро оскудел и затем вовсе пересох, когда гражданское авиа– и морское транспортное сообщение между берегами Атлантики практически прекратилось.

Большая часть беженцев застряла в Европе. Подавляющее большинство образовывали горожане-космополиты, до войны озабоченные в основном покупками новых гаджетов, ремонтом машин или проблемой, как скопить на августовский отпуск. Теперь их заботили еда, вода, оружие, укрытие, тепло и лекарства. В лагерях беженцев еды было достаточно, чтобы продлевать страдания, но не хватало, чтобы вдохновить на поиск выхода из ситуации. Англофоны называли лагеря «the shitpits»[15]15
  Выгребные ямы (англ.).


[Закрыть]. Временные убежища возводились из водонепроницаемого картона, но выдерживали не больше трёх-четырёх дождей.

Поначалу в лагерях поддерживали чистоту и порядок, сопоставимые с армейскими базами: жить трудно, но можно. Но война продолжалась, волонтёры заболевали или ожесточались сердцами; военные больше не могли выделять им свои отряды на подмогу; русская блокада разрушила гражданские цепочки снабжения лагерей беженцев, поскольку русские подозревали, что маршрутами этими втихаря пользуются и силы НАТО.

Второму Альянсу поручили наладить альтернативные поставки; Стейнфельд утверждал, что большую часть грузов организация присваивает или использует не по назначению. Лагеря провоняли и прогнили, люди кишели там, точно личинки червей. Вспыхивали и быстро угасали, не принося никаких результатов, бунты против своеволия лагерных администраторов. Обычным делом стали межплеменные стычки, а за ними – акты городской партизанской войны, когда одна группа беженцев нападала на другую, чтобы похитить еду или медикаменты. Там и сям появлялись агенты Второго Альянса, исподтишка подбрасывая обездоленным немного еды и много обещаний. Тех, в ком ВА видел «особый потенциал», они рекрутировали. Люди эти исчезали из лагерей, а впоследствии появлялись в рядах Второго Альянса, беспрекословно верные организации, которая спасла их от голода, даровала надежду, вырвала из нищеты, отмыла, обогрела, указала путь и очертила порядок, подпитала и усилила тлевшие под спудом предрассудки.

Дымок некоторое время полагал, что скоро отправится вслед за беженцами, поскольку солдатом НАТО никогда не был. Но санитары, возившие его на процедуры по заживлению костей, называли Дымка «американским солдатом». Вероятно, его вышвырнут из госпиталя, как только ошибка вскроется. Или не вышвырнут, если ошибку эту устроил Стейнфельд. Зачем? Это ему явно недёшево обошлось. С какой стати Стейнфельду так стараться ради Дымка? Стейнфельд ни разу не рефлексирующий альтруист. Стейнфельд – одержимый человек.

Работая оперативником-одиночкой Нового Сопротивления, Дымок ухитрился собрать по кусочкам мозаичную биографию Стейнфельда. Дымок временами проявлял больше интереса к деталям структуры НС, чем полагалось бы оперативнику его ранга и обязанностей. Так он узнал, что Стейнфельд был некогда агентом Моссада, израильской разведки.

Стейнфельд управлял сперва постом прослушки, потом его повысили до офицера по полевым операциям, управляющего работой агентуры. Как полевой агент Моссада, Стейнфельд завязал контакты с рекрутерами Второго Альянса. Он заинтересовался их деятельностью и собрал доказательства того, что в рядах ВА полно активных антисемитов, не исключая и людей, которые десятки лет назад укрывали от преследования за военные преступления дряхлых, прикованных к инвалидным креслам нацистов. Стейнфельду было свойственно живописать угрозу Второго Альянса перед Моссадом в таких красках, что многие полагали его свидетельства за-ангажированными. Это и стоило ему поста в разведке (наряду с неприкрытой симпатией к палестинцам). Он добивался восстановления в должности. Не преуспев в этом, стал налаживать собственную сеть, «ушёл на вольные хлеба». Финансирование он поначалу выбивал у сочувствующих – некоторые говорили, что даже у палестинцев. Теперь счета Стейнфельда оплачивал американский предприниматель Квинси Уитчер. И никто в точности не знал, зачем ему это.

У Стейнфельда оставались симпатики в Моссаде; иногда они снабжали его разведданными, провиантом, оружием или небольшим дополнительным кредитом. Моссадовские боссы делали вид, что не в курсе, поскольку Стейнфельд всё ещё был им полезен. При этом он фигурировал и в жёлтом списке: перечне лиц, которых следовало убить, если в этом возникнет потребность, если действия Стейнфельда будут сочтены опасными. Некоторые настаивали на внесении Стейнфельда в красный список: перечень лиц, которых следовало ликвидировать как можно скорее. А если его захватят? говорили они. Он видел нашу организацию изнутри, он слишком много знает. Тем не менее на переговорах за чаем в дешёвых кафушках и вином в лучших ресторанах Тель-Авива было решено, что Стейнфельда пока не станут взрывать или травить. Во всяком случае, Моссад за это не возьмётся. В конце концов, он делал полезную для Моссада работу, и они могли чистосердечно отрицать свою к ней причастность.

Лёжа в пластиковом панцире, как парализованный лобстер, и глядя, неделю за неделей, в неизменный желтоватый потолок, покрытый грязными пятнами, Дымок много размышлял о Стейнфельде. Поэтому в каком-то смысле даже не удивился, когда Стейнфельд посетил его. Могло показаться, что Дымок сам его вызвал.

Стейнфельд был в синей нейлоновой ветровке. Животик у него немного выпирал. Новое Сопротивление перенесло базу в Париж, где после Амстердама жить было сравнительно комфортно.

– Кажется, в Париже еды вдоволь, – проскрежетал Дымок, когда Стейнфельд присел на самый чистый уголок его койки.

Стейнфельд с улыбкой кивнул. Глянул на капельницу, потом на язвы, покрывшие предплечье Дымка.

– А ты не так уж плохо выглядишь, – заметил он, – если не считать этой руки. Что с ней?

– Заразу подцепил, – сказал Дымок. – Игла капельницы. Они в несколько разных мест её втыкали, не могли в вену попасть. А потом, что ещё хуже, забыли сменить бутылочку. Эта грёбаная штука опустела и стала меня вампирить. Высасывать из меня кровь. Кровь потекла вверх по трубке. Адски больно, я тебе скажу.

– Они очень заняты, – сказал Стейнфельд.

– Знаю. И не жалуюсь. В любом случае, жалоб они не слушают.

– Но однажды, – продолжал Стейнфельд, глядя на него, – ты пытался им сказать, что ты не солдат, что тебе тут не место. Мне так передавали.

– Они всё равно меня не слушали.

– Если бы послушали, ты бы уже умер. А ты всё ещё хочешь умереть, Дымок? – спросил Стейнфельд.

Дымок не ответил.

– Думаю, что хочешь. Но тут одна проблемка.

– Какая же?

– Дымок, – сказал Стейнфельд, – проблемка в том, что теперь ты мне должен.

Дымок слабо улыбнулся.

– Понимаю.

Стейнфельд кивнул.

– У тебя на меня свои планы, – хмыкнул Дымок.

Теперь Стейнфельд не ответил.

– У меня зуд от этого лубка, – сказал Дымок. – Хорошо, когда есть кому пожаловаться.

– Угу. А еда?

– Омерзительна, – ответил Дымок.

– Продолжай, – сказал Стейнфельд.

– Они редко меняют простыни, – продолжал Дымок оживлённым тоном, – и редко меня переворачивают. У меня образовались пролежни, и туда каким-то образом занесли заразу. Мне дали антибиотик, язвы немного поджили. Потом они снова забывают меня перевернуть, и всё начинается сызнова. И так далее. Я тут ору на них, чтобы не свихнуться.

– Я бы сказал, что тут в любом случае лучше, чем в тех развалинах разбомблённого дома в Амстердаме, учитывая, что ты отсюда рано или поздно выберешься. Но тут мы снова возвращаемся к проблеме твоего желания смерти.

– Другие выжили? Остроглаз и?..

– Насколько мне известно, да. Я некоторое время отсутствовал в Париже.

Дымку хотелось ещё кое о чём спросить, но он себя чувствовал как-то глупо. А в этом месте опасно терять достоинство. Только дай себя царапнуть, и быстро загрызут.