Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

– Господин Пэрчейз, я нахожу несколько подозрительными явственные признаки вашего волнения: учащённые сердцебиение и потовыделение. Полагаю, вам было бы лучше...

Пэрчейз обернулся к ним и поднял пистолет.

Но один из охранников уже сделал шаг в его сторону и замахивался парализатором. Дубинка негромко свистнула. Пэрчейз даже с предохранителя свою пушку снять не успел. Он услышал хруст, потом внутри взорвался ком боли, и больше он ничего не почувствовал.

Боец МКВА приложил его чуть сильнее, чем следовало. Вероятно, из-за пистолета. Спустя шесть месяцев Пэрчейз всё ещё лежал в коме на больничной койке госпиталя, принадлежащего ВА. Четыре последовательных экстракции не дали результата. Кончилось дело тем, что судья-эвтанатор подписал нужные бумаги, и представитель Worldtalk отключил систему жизнеобеспечения.

И после этого Пэрчейз наконец умер.

Техники-радикалы контролировали относительно небольшой участок Колонии. Задний сектор коридора D и, какое-то время, половину жилой зоны Техсекции. На двадцать седьмой день, примерно через два месяца от начала блокады Колонии русскими, эсбэшники атаковали забаррикадированную жилую зону и отбили её. Около двадцати процентов радикалов попали в плен. Кроме того, эсбэшники нашли полуразложившиеся останки Гая Уилсона в его запертой комнате. Уилсона, по их мнению, забили насмерть, «вероятно, прикладом ружья». Админы, не указывая источников, официально обвинили Самсона Молта в убийстве Уилсона, впрочем, в отсутствие обвиняемого. Они предупредили техников по ИнтерКолонии и через интеркомы, что Молт «всё ещё на свободе».

На самом деле Молта и бывших с ним сорвиголов загнали в коридор D. Повстанцы заблокировали его и укрепились в сожжённом торговом центре, кафетерии и на кухне, а также на основной эстакаде. Однако им удавалось поддерживать связь с симпатизировавшими техниками вне баррикадной зоны через наскоро стачанные вайфайные трансмиттеры. От своих информаторов Бонхэм и Молт узнали, что штурмовики готовят решительное наступление по всем возможным маршрутам. Они скопились за развилкой и в промежуточном туннеле, отделявшем захваченный радикалами коридор от жилой зоны Техсекции. Источник сообщал, что у бойцов СБ фонарики и ружья.

Через считанные минуты после того, как пришёл этот отчёт, свет в коридоре D вырубился.

Сразу вслед за тем раздались панические вопли «Без паники! Без паники!». Лучи фонарей зашарили по потолкам и стенам, словно пытаясь пробиться сквозь них и нашарить невидимого врага.

Бонхэм точно знал, когда погаснет свет. Они с Клэр условились встретиться на пересечении коридора D с Шестьдесят седьмым туннелем. В сорока ярдах от главной баррикады. Передовая баррикада со стороны админской секции охранялась лучше всего.

На тыльной баррикаде остались дежурить лишь трое часовых, поскольку информаторы снаружи не зафиксировали заметных передвижений сил СБ в конце коридора. Саботажники завалили мусором эстакаду, ведущую к задней баррикаде. Эсбэшникам там было не пробиться, не расчистив предварительно горы хлама.

Единственный маршрут в обход их пролегал через тыльные ангары. Штурмовики могли бы, вероятно, перелететь в шлюпках или ремонтных челноках из админской секции к тыльным ангарам и атаковать баррикаду оттуда. Но ангары там были куда теснее админских, и поместилось бы в них от силы два небольших аппарата одновременно. Кроме того, через воздушный шлюз могло бы за один раз пройти не более пяти человек. Поэтому десант через тыльные ангары отнял бы значительное время, и даже наскоро состряпанная радикалами система наблюдения его бы засекла. Но когда вырубился свет, перестала работать и она. Тыл мятежников остался без присмотра. Трое часовых спорили, как поступить. Очевидно было, что на радикалов наступают с носовой части станции, поэтому один из часовых предлагал помочь защитникам передовой баррикады. Двое других склонны были оставаться в тылу.

Бонхэм и Клэр прятались по обе стороны прохода во мраке, вслушиваясь в их перепалку.

– А если они останутся на баррикаде? – прошептала Клэр.

– Меня они пропустят. Они привыкли видеть во мне лидера. – Но в голосе его не было уверенности.

В коридоре было черным-черно, если не считать мест, куда решёткой падали косые лучи света. По стенам и потолкам танцевали световые пятна от фонариков, то и дело истерически дёргаясь в те стороны, куда их наводили по воплям сзади. Где-то спорили, где-то орали «Без паники!». Тридцатью футами левее Клэр старший по тыльной баррикаде кричал:

– Ладно, блядь, остаёмся, но если Молт...

Остаток его фразы съели возмущённые крики напарников.

Клэр прислонилась к холодной металлической стене, куснула костяшку пальца и, напрягая глаза, всмотрелась в испещрённый стробоскопическими пятнами света мрак. Где там отец?

– Чёрт подери, где папа? Чёрт подери, я ж ему говорила, я ему расписала, как сюда пройти!

– Надо было его с собой взять.

– Меня Молт на баррикаду уволок. Папу опасно было туда с собой брать. Он бы принялся проповедовать, ты понимаешь... его бы...

Она пожала плечами. Бонхэм не видел этого жеста во мраке, но догадался о нём.

Старик скорчился под длинным поварским столом на кухне кафетерия, с отсутствующим видом усмехаясь во тьму. Тьма была почти непроглядной. Там и сям по стене брызгали световые вспышки, когда мимо пробегал кто-нибудь с фонарём, и тут же гасли.

Мир старика был погружён во тьму, но сбрызнут светом. Ему было холодно, и в то же время его била лихорадка. Так и в космосе: тьма, расколотая световыми пучками, стылая, но пронзённая теплом радиации. Возможно, подумалось ему, это из разряда старомодных знамений. Дыхание грядущего – того, что ожидает ПерСт и его обитателей, когда Колония вывернется наизнанку. И тогда все мы растворимся в пустоте.

У Римплера ныла спина. Почти бездумно он изменил позу, чтобы боль немного унялась. При этом развернулся и случайно углядел светящийся циферблат карманных часов, которые достала для него Клэр. Автоматически отметил время и понял, что давно уже опоздал на встречу с ней.

Нужно было решиться. Решение пришло: то самое, зревшее в нём уже много дней. Он сидел тут, во мраке, уже добрый час, ни о чём в особенности не думая, но всё это время часть его сознания напряжённо размышляла, постепенно приходя к неизбежному выводу. Он взвалил на себя сокрушительно тяжёлый груз ответственности, но поступил так по собственной доброй воле. Точно так же, по собственной воле, он и свалил его с себя. Отбросил. Теперь нужно было снова принять его на себя. Неважно, что уже слишком поздно, что задача практически невыполнима. Он собирался отыскать груз во тьме и снова взвалить его на плечи.

Он подумал, как бы ей это всё объяснить, как вразумить её, убедив, что он отдаёт себе отчёт в своих действиях. Какими словами? Клэр, я дал тысячам людей шанс переселиться на иной план бытия, в новый мир, начать всё сначала. Мой замысел обратили против меня. Я дурно управлялся со своими обязанностями. Я потерял мир, который был мною сотворён... Он легко мог вообразить её ответ: Хочешь сказать, что Иегова отказал тебе от франшизы? В такие мгновения она больше напоминала свою мать, чем позволяла себе признавать.

Я грезил, Клэр. Я позволил части себя забыться сном из-за того случая с Терри – и ещё потому, что творение всей моей жизни начало распадаться вокруг меня. Теперь я намерен снова взяться за дело, и управиться с ним как следует.

А что бы она ответила на это? Она бы обвинила его в детских мечтаниях. Не сработает. И он понимал, что именно так и случится.

Он вспоминал, как рассказал Клэр про человека, который долгие годы возводил башню, башню привычек, наклонностей и неискоренимых решений. Он представлял её себе личной Вавилонской башней и видел мысленным оком, как она качается, кренится, начинает падать...

Трудность состояла в том, что в этой башне Римплер был не один. С ним там оказались все мужчины, женщины и дети Колонии.

Ощупывая руками стены, он выбрался с кухни, пересёк кафетерий и выпрямился, соображая, где находится. Впереди должна быть дверь в коридор D. Оттуда доносились крики, там метались световые сполохи. Ему надо туда.

Он открыл дверь и выбрался на стылые просторы коридора.

На него кто-то налетел. Крупный человек с пистолетом в одной руке и фонарём в другой. Человек был в бешенстве. Это оказался сам Молт.

– Римплер, откуда они полезут? Как охрана сюда проникнет? Через перекрёсток с жилой секцией? Сзади? Спереди?

– Вероятно, они предпримут лобовую атаку, – отсутствующим тоном ответил Римплер. – Я намерен выйти им навстречу и заявить, что снова принимаю на себя админские полномочия. Следовательно, беспокоиться не о чем. Мы начнём переговоры с твоими людьми. Я обещаю вам амнистию.

У Молта отвисла челюсть. Римплер и забыл, на кого похож: заросший густой бородой, с немытыми сальными волосами, помятый и грязный старикашка. Забыл, что уже много дней пребывает на грани безумия. С тем же успехом алкаш из бауэрской[55]55
  Бауэри – улица на Манхэттене.


[Закрыть] ночлежки мог притащиться в кабинет мэра и заявить, что приступает к исполнению должностных обязанностей.

– Ты, тупоголовый старый хрыч! – процедил Молт. – Ты реально чокнулся, ебанат несчастный.

Римплер презрительно фыркнул.

– Я чокнулся? Ты на себя посмотри. Ты в осаде. Тебя окружают вражеские бойцы-профессионалы, у них более совершенное оружие. У твоих людей почти нет источников света, а скоро не останется воздуха. На тебя объявлена охота! И ты утверждаешь, что я спятил? Это ты нас во всё это втянул, Молт. Ты, тщеславный вонючий сморчок, затащил толпу растерянных легковерных обывателей в свою естественную среду – выгребную яму. А теперь ступай скажи им, что я...

Молт его не слушал. Он внезапно завертел головой, озираясь. Лицо его, озарённое снизу светом фонарика, потемнело от нахлынувших подозрений.

– Где Бонхэм?

Он схватил Римплера за шиворот, резко тряхнул и бросил на пол.

– Где чёртов мудила Бонхэм? Свет отрубили, охрана наступает, а Бонхэм слился!

Римплер сидел на полу и молчал. Молт нагнулся, подтащил его к себе, поставил на ноги и снова встряхнул. Римплер понял, что всё пошло не так. Все силы, обратившиеся против него, воплотились в Молте, который тряс Римплера, цепко ухватив за плечо, бил и кричал на него.

– Где Бонхэм? – истошно орал Молт.

– Нету его! – Римплеру почудилось, что ответ сам пришёл откуда-то изнутри. – Ушёл! Они с Клэр скрылись через потайной ход, их тут уже нет! Можешь забыть про Бонхэма!

– Что?! Ах ты ж грёбаная свинья! Ты как... Да ты... – У Молта захватило дух от ярости, и он сорвался на бессловесный вой. Потом опустил фонарик и с размаху ударил им Римплера между глаз.

Римплер видел, как приближается фонарь. Время так замедлилось, что он чётко различал траекторию движения сияющей электрической кометы: та по дуге снижалась к нему. Ревущий свет метил ему прямо в переносицу.

– Терри! – крикнул Римплер. Он услышал хруст, а потом звук, подобный падению Вавилонской башни.

Клэр видела светящийся циферблат часов Бонхэма, когда тот поднимал руку свериться со временем.

– Сейчас, – произнёс он.

Клэр затаила дыхание. Миновало пять секунд. От передовой баррикады донёсся треск полуавтоматической винтовки. За ним последовало гулкое хумп: это разорвалась граната, брошенная кем-то из наступавших в серёдку баррикады. Преграда частично обрушилась.

Снова треск очередей, и впереди в коридоре сверкнуло пламя. Механический рокот и оглушительный скрип: эсбэшники расчищали дорогу каким-то бульдозером. Опять выстрелы, стробоскопические вспышки, и ещё один взрыв, такой силы, что металлическая стена, к которой прислонилась девушка, завибрировала.

Она сжала руки в кулаки, вонзив ногти в ладони. Напрягла глаза, пытаясь разглядеть отца в сумятице бегущих людей, сверкающих огней и мечущихся лучей фонариков. Инстинктивно подалась вперёд, на шум, позвала:

– Папа?

Кто-то схватил её за руки и оттащил назад. В следующее мгновение она узнала Бонхэма. Он горячо зашептал ей на ухо:

– Нельзя! Тебя пристрелят, не успей ты там появиться! Посмотри: позади никого!

Действительно, охрана тыльной баррикады, испугавшись взрыва, разбежалась. Бонхэм потащил девушку к бусику, который мятежники использовали как подпорку для баррикады.

Она прекратила отбиваться от Бонхэма, когда оглянулась через плечо и увидела, что за ними тащится Молт.

– Бонхэм! – заорал Молт. – Стой, сука, не уйдёшь! – Он был всё ещё в двадцати ярдах, но остановился и поднял ружьё.

Вокруг него сложился узор световых пятен. На миг он замер, подсвеченный сзади, на фоне баррикады, точно пещерный человек у костра. Лицо его оставалось во мраке, а фигуру очерчивали мелькающие вспышки. В тот самый миг, как Молт выстрелил в Бонхэма, свет ударил ему в лицо, и он промахнулся – всеми тремя выстрелами. Пули срикошетили о металл бусика. Бонхэм отпустил девушку, развернулся, влез в бусик и спрыгнул по ту сторону барьера. Клэр стояла, точно кролик перед удавом, не в силах отвести взор от Молта. Тот приближался, поднимая ружьё и целясь ей в грудь.

От передней баррикады донеслись крики. Штурмовики прорвались в коридор. Клэр насчитала семерых или восьмерых эсбэшников в полной броне. Лица их были скрыты от неверного света за полупрозрачными забралами. Они ринулись на Молта, крича через усилители шлемов:

– САМСОН МОЛТ, БРОСАЙ ОРУЖИЕ! ТЫ АРЕСТОВАН!

Молт перевёл ружьё на ближайшего штурмовика и выстрелил. Тот пошатнулся, но не упал, поднял своё оружие и высветил Молта фонарём. Молт отшвырнул ружьё и выхватил пистолет.

Она услышала крики Бонхэма позади:

– Клэр! Лезь сюда, нас там ждут!

Молт нажал на курок. В пистолете были разрывные пули: штурмовик упал, броня его раздулась. Нечеловечески усиленный вопль эхом раскатился в стальных стенах. Молт побежал на эсбэшников, что-то вопя. Лучи фонарей стегали его, как световые хлысты.

Клэр прищурилась, выглядывая отца...

Бонхэм продолжал кричать на неё с той стороны барьера...

Молт резко остановился: один из штурмовиков выстрелил в него. Молта, казалось, удивило, что выстрел не причинил ему особого вреда. Он только расхохотался и снова побежал на них.

И в этот миг, заливаясь диким хохотом, устремясь навстречу штурмовикам с пистолетом в руке, – он взорвался. Разрывная пулька замедленного действия прогрызла путь в его груди и сдетонировала. Красная вспышка взрыва, за ней фонтан крови – того же оттенка.

Мы склонны забывать, отстранённо подумала Клэр, что состоим преимущественно из красной жидкости. Теперь ей напомнили, что так оно и есть: Молт превратился в фонтан красной жидкости. Пара капель долетела до Клэр и омочила ей лоб.

Штурмовики двинулись на неё, крича:

– КЛЭР РИМПЛЕР, ТЫ АРЕСТОВАНА!

Папа погиб, поняла она. Безнадёжно.

Она развернулась и полезла через встроенный в баррикаду бусик, пытаясь протиснуться в окошко и всё время ожидая, что сзади просунется рука в доспехах, чтобы схватить её за ногу. Вместо этого появилась рука Бонхэма – тот помог ей пролезть через окошко бусика и поставил на пол с другой стороны баррикады. Клэр очутилась в полумраке, на коленях. Сзади раздавались усиленные громкоговорителями вопли:

КЛЭР РИМПЛЕР...

– Почему они пытаются меня арестовать? – выдохнула она в лицо Бонхэму. – Ты же сказал, что всё устроил.

– Это секретная договорённость. Лишь нескольким из них сказали. Бежим! – Бонхэм помог ей встать, они побежали по коридору, свернули за угол, промчались по эстакаде, взбежали по звякающей металлической лесенке. Ком света от Бонхэмова фонаря хаотически метался по стенам. Наконец она увидела выход в ангар.

Там горел свет и стояли несколько человек в униформе. Вид у них был скучающий. Они ждали их.

Клэр вскрикнула в отчаянии.

– Тихо, – сказал Бонхэм, – это люди ван Кипс. Всё в порядке. Это часть сделки.

– Пропуск на борт транспортника? – потребовал один из незнакомцев.

– Сейчас... где он... вот, – Бонхэм подал ему листок бумаги.

– Лады. Идите сюда.

Клэр разрыдалась.

Отец погиб. Она его бросила.

СРОЧНО: Уитчер – Стейнфельду.

Текст расшифрованного сообщения: Они обработали Стиски экстрактором. Сообщается, что он мёртв. Эллен Мэй Крэндалл тоже мертва. Они сцапали Пэрчейза. Они знают, где ты. Повторяю: они знают, что полевое командование НС находится в Париже, и ты в частности. Мы перехватили сообщение от Уотсона их парижским отрядам. Он требует оцепить город и «стереть с лица земли, если потребуется». Они перебрасывают туда новое вооружение. Беги из Парижа. Повторяю: беги из Парижа.

СРОЧНО: Бен-Симон, израильское посольство – Уитчеру.

Текст расшифрованного сообщения: Ваше сообщение перенаправлено Стейнфельду. Однако ущерб, причинённый русскими спутниковой группировке союзников, а также некоторые другие факторы делают маловероятной доставку сообщения. Из компьютерных анализов следует, что вероятность успешного получения Стейнфельдом вашего сообщения не превышает семи процентов. Есть и хорошие новости стратегического характера: созвано совещание на высшем уровне в Тель-Авиве по случаю новых разведданных о крайне агрессивной антисемитской политике ВА. Моссаду рекомендовано перейти к активной фазе противодействия ВА. Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы вытащить Стейнфельда и его сотрудников.

Часть четвёртая
ОСТРОГЛАЗ И ГАРПИ

• 19 •

Рикенгарп и Остроглаз рыскали в развалинах Парижа, пытаясь определить точное место приземления шлюпки (Стейнфельд утверждал, что та села где-то в километре к северо-востоку), когда увидели, как Бессон жарит себе на ужин последние два пальца левой руки.

Лицо Бессона было искажено мутным, вспученным от жара пластиковым покрытием окна в «макдональдсе», но узнаваемо. Он готовил себе что-то непонятное – с этого ракурса нельзя было понять, что. Жарил на гриле, используя для обогрева забытый тут баллон с пропаном. Полевая кухня Бессона размещалась в двух кварталах от Триумфальной Арки, на Елисейских полях. Вернее, на том, что от них осталось. Бессон от Арки далеко не уходил: его жену погребло заживо, когда обрушился дом в паре сотен ярдов оттуда.[56]56
  Видимо, недосмотр редактора. Ранее говорилось, что жена Бессона погибла при бомбардировке Парижа тактическими ядерными зарядами. Сомнительно, чтобы в этом случае Триумфальная Арка смогла бы уцелеть и практически не пострадать.


[Закрыть] Бессон с тех пор постоянно возвращался к дому по ночам. Поговорить с женой.

Рикенгарп утверждал, что и сам видел призрак жены Бессона. Прозрачную светоносную фигуру: та плыла в воздухе над грудой обломков и загадочно улыбалась. Так он говорил.

Вполне возможно, что он её и впрямь видит, подумал Остроглаз. И двух дней не прошло с момента, как фронт опять сместился на север, оставив Париж в руках ВА (вернее, его французского крыла, Stratégie Actuel[57]57
  Действенная стратегия (франц.).


[Закрыть], и стайки запуганных копов), а Рикенгарп уже отыскал на чёрном рынке барыгу и сторговал у него половину унции синемеска за антикварный китайский серебряный браслет с нефритовой вставкой. (Рикенгарп купил браслет на доходы с первого настоящего хита. Любой другой человек на моём месте купил бы машину, заметил он.) Если вынюхать достаточно синемеска, увидишь всё, что пожелаешь.

Вечер был промозглый и мрачный, но закат ещё окрашивал край неба слабым румянцем. Метёлки тумана, собираясь в узелки, дрейфовали в тёмно-синих тенях полуразваленных домов.

Они стояли у витрины разграбленного «макдональдса». Приклад бельгийского пулемёта холодил Остроглазу руки. Спускалась ночь. У Остроглаза на правом бедре висел ещё пистолет калибра 0.45, а Рикенгарп вооружился уворованным со склада ВА автоматическим ближнебойным дробовиком «Хеклер и Кох» третьей модели. Дробовик 12-го охотничьего калибра, с газоотводной трубкой, плавающим затвором, пламегасителем и вынесенным вперёд спусковым крючком, тридцатичетырехдюймовый, угловатый, из лёгкого пермапласта, углеволокна и пластмасс прочнее стали. Двадцатипатронный. Рикенгарп добыл к нему семь полных магазинов и тренировался до одури, так что теперь мог бы утку влёт сбить. На расстоянии до ста пятидесяти ярдов дробовик этот был смертельным оружием.

Рикенгарп говорил:

– А что ты себе думаешь, чувак? Ну пойдём же, посмотрим, как там Бессон. Мы с ним единственные гражданские в Париже. Не считая, разумеется, той шайки каннибалов из Пигаля.

Остроглаз пожал плечами.

– Стейнфельду это не понравится. Мы должны добраться до шлюпки раньше фашиков, Гарпи.

– Наверное, это и не шлюпка была вовсе. Откуда бы тут орбитальная шлюпка? Наверняка это обычный коптер. И, скорее всего, фашиков.

Фашиков. Фашистов.

– За сенсорами смотрел Юкё, а он в космотехнике разбирается. Впрочем, ты прав. Хрен с ней, заглянем к Бессону.

Войдя в «макдональдс», он начал:

– Лишних пять минут не... Еба-ать!

Тут он увидел, что именно жарил Бессон. Собственные пальцы.

Они не единожды наведывались в лагеря беженцев и видали там кое-что похуже, но ни разу прежде у Остроглаза так не сводило кишки от ужаса.

Бессон нанизал пальцы на вилку, запихал их в рот и начал равнодушно жевать. Глаза его были пусты, а на правом плече висел русский автомат. Наверное, с какого-нибудь трупа снял.

– Эй, Бессон, парень... – мягко проговорил Рикенгарп. – Опусти пушку и... это всё. Идём с нами. Мы тебе еды дадим. Мы ж не знали, что тебе так худо. – Глупость, конечно: а кому сейчас легко? Лицо Рикенгарпа побледнело даже под слоем грязи, отощавший кадык заходил ходуном, точно он с трудом сдерживал рвоту.

Бессон посмотрел на них и зарычал.

Остроглаз посмотрел в его маленькие красные глазки, увидел шрамы на истощённом лице. Волосы выпадали, на черепе зияли раны. И он понял, что Бессон свихнулся. Окончательно и бесповоротно. Возможно, забрёл в опылённый нейротоксинами сектор, сам того не понимая, в поисках пищи. Надышался этой дряни, а теперь она его убивает. Но прежде чем убить, сведёт с ума. Так она разработана.

Бессон поднимался, наводя на них автомат здоровой рукой. У него во рту всё ещё торчал обугленный палец. Он снова зарычал, словно пёс, у которого отбирают кость.

Скорее всего, он их застрелит при любом движении, даже если они отступят. Люди после прогулок по жёлтой пыли и не такое вытворяют.

Рикенгарп притворился, что падает в обморок. Он вздохнул и осел на усыпанный осколками пол. Бессона это смутило. Он конвульсивно зевнул, обугленный палец выпал из его зубов.

Наконец изуродованный нейротоксинами мозг принял решение: если что-то шевелится, даже просто падает, лучше в него выстрелить.

Поэтому он опустил автомат, намереваясь выстрелить в Рикенгарпа, но Остроглаз поднял пистолет и прервал страдания Бессона.

Во лбу Бессона появилась круглая чистенькая дырочка. Безумец повалился рядом с Рикенгарпом.

Рикенгарп разрыдался.

У Остроглаза внутри всё помертвело. Он потянулся к Рикенгарпу и поднял того на ноги.

– Думаешь, Кармен рада была бы тебя такого увидеть? – спросил Остроглаз с расчётливой жестокостью. – Утри сопли. Пошли отсюда.

Рикенгарп вывалился из дверей и стал судорожно глотать ночной воздух. Остроглаз стоял и смотрел на него.

– Позже вернёмся, – сказал Рикенгарп, – и похороним его. В его старом доме. Рядом с женой.

– Ладно. Ему так лучше, Гарпи.

– Да уж, могу представить. – Он вытащил из кармана старую, украшенную резьбой деревянную коробочку, открыл, выгреб щедрую понюшку синего порошка ногтем большого пальца, который специально отращивал, вынюхал наркотик и, продолжая ковыряться ногтем в носу, добавил: – Да уж... – Затяжка. – Наверняка ему сейчас лучше... – Затяжка. —... чем за многие годы. – Затяжка.

Остроглаз посмотрел на него с тоской.

– Слушай, я тебе и ружьишка-то давать в руки не должен, когда ты под кайфом. Ты мне большую услугу окажешь, если завяжешь.

– Да ну. Я от этого лучше стреляю.

– По серым человечкам и призракам? Не сомневаюсь.

– Чувак, я сам себе режиссёр и продюсер своих глюков, поверь мне на слово.

– Хватит болтать, пошли.

Остроглаз зашагал по узкому переулку, на одной стороне которого дома почти полностью уцелели. Они снова повернули на северо-восток.

– Ты веришь в загробную жизнь, Остроглаз?

– Не знаю.

Он не верил, но сейчас ему не хотелось откровенничать об этом с Рикенгарпом.

– А я верю. – Затяжка.

– Какая неожиданность.

– В смысле, верю в какой-то иной план существования. Странно, что мы ещё живы. Как странно быть здесь... – Затяжка. – Как странно продержаться так долго, чувак. – Затяжка.

– Ты перестанешь нюхать эту гадость? Б ля, чувак, ты совершаешь одну крупную ошибку. Нет, серьёзно. Завязывай с меском.

– Ну скажи это вслух, Остроглаз. Мозговая гниль. Оставайся в реальности, чувак, оставайся в реальности, а не то получишь черепно-мозговую травму! – Он захохотал. Его лицо обветрилось, осунулось, покрылось грязью, и ухмылка Рикенгарпа в такие моменты могла бы напугать костюмера съёмочной группы фильма ужасов.

Но Остроглаз не вернул усмешки, и Рикенгарп, посерьёзнев, пожал плечами.

– Ну да, я знаю. Я уже дважды соскакивал, и во второй раз – надолго. Но я так себе думаю, какой смысл беречь здоровье здесь? Что толку-то? Нас тут наверняка подстрелят, рано или поздно. Я не знаю, облечён ли ты знанием этой сверхсекретной информации.

– Знаешь что? Стейнфельд говорит, чтобы мы трепались поменьше, потому как у фашиков везде посты прослушки. И не только радио. Шумосенсорные микрофоны тоже. Понял? Если ты подумаешь об этом как следует, то поймёшь, отчего я прошу тебя завязать с наркотой.

– Ты чо, обиделся?

– Нет.

– В смысле, мы же никогда не следуем этому правилу, и...

– Рикенгарп!

– Я понял, понял. Заткнись. Ладно?

Остроглаз улыбнулся.

Они пошли дальше. Миновали полностью разрушенный участок, где по открытым небу лестничным клеткам сновали крысы размером с кошку, горы мусора уходили в бесконечность. Остроглаз не мог отделаться от мысли, что гибель Бессона – дурной знак. Что топор уже занесён над его шеей, и вот-вот прозвучит свист лезвия.

Они повернули за угол. Открылась выжженная пустыня бывшего парка Бют-Шомон.

– Вот парк, – пробормотал он.

Прижавшись к стене, он внимательно оглядел парк через авеню Симона Боливара. От издырявленной земли тянулись струйки чёрного дыма. На мостовой громоздились брошенные сгоревшие машины, засыпанные пеплом. Ничто не двигалось. Под его взглядом тьма, казалось, сдвигала тени плотнее друг к другу.

– Ну хорошо, – сказал Рикенгарп. Они направились туда, срезав угол через тротуар возле разграбленного магазина; под ногами захрустели кирпичные и стеклянные осколки (проклятье, слишком громко!). Пригибаясь за скелетами машин, они неуверенно перебежали дорогу к парку. Проклятое чувство уязвимости не пропадало.

Мы словно крысы, подумал Остроглаз. Словно грёбаные крысы.

Они оказались в парке. Между кратеров и гор мусора ощутимо воняло гарью. В почерневшем джипе американской армии без колёс сидела группа расчленённых скелетов.

– Бля, – сказал Рикенгарп, – да нет тут никакой шлюпки, зуб даю.

Но шлюпка в парке была. Они обнаружили её в дальнем конце парка, за обгоревшими, как спички, деревьями; за холмами, оставшимися после осколочных бомб; за грудами искорёженного металла и безводной ямой, где когда-то плавали утки. Приземистая шлюпка на шести выдвижных опорах, похожая на фантастического механопаука, стояла на относительно ровном участке, и стенки кратера, оставленного её собственным приземлением, продолжали слабо парить. Чуть в сторонке лежало исполинское серебристое одеяло: шлюпка замедляла спуск в атмосфере на парашюте. Шлюпка едва просматривалась в сумерках на фоне чёрных безжизненных руин на окраине парка, но по периметру тепловой завесы из иллюминаторов на землю падали тонкие лучи красного света.

Они учуяли запах её топлива и раскалённого металла, а потом увидели, как между опор шлюпки суетятся тени.

Люди-тени выбирались из шлюпки. Трое человек поднимались им навстречу по раздолбанной приземлением асфальтированной дорожке.

Остроглаз скользнул в сторону. Рикенгарп следом. Так было всегда, сколько они работали вместе.

Они скорчились за холмиком на краю кратера, наблюдая за пришельцами и озираясь вокруг. Почему тут ещё нет фашистов из ВА? Может, они заняты.

Активистов парижского НС становилось всё больше: в среднем половина узников из каждой вызволенной группы присоединялась к ним. Город казался мёртвым, но в нём много чего происходило. Стейнфельд не давал фашистам расслабляться.

Трое незнакомцев приближались. Человек впереди нёс фонарик, ощупывая его бело-голубым лучом землю, как слепец – палкой. Остроглаз проверил оружие, перевёл пулемёт в автоматический режим, снял с предохранителя и прищурился, стараясь разглядеть, какого цвета униформа пришельцев.

– Эй, Остроглаз, – прошептал Рикенгарп, – а что, если на окраине и впрямь егернауты, как Стейнфельд говорил? Если они в активном режиме, то заметят тепловой след шлюпки. Они придут сюда.

– Расслабь задницу и не будь параноиком, чувак. Это всё твой синяк... тсс.

Пришельцы зашагали параллельно. Мимо них. Остроглаз встал, поднял пулемёт и гаркнул:

– Стоять! Оружие на землю!

Пришельцы застыли. На дорожку упали два ствола.

Остроглаз скользнул ближе и встал перед ними, держа на прицеле женщину и двоих мужчин. В свете фонаря он увидел, что женщина молодая, с короткими мягкими рыжевато-каштановыми волосами, личиком эльфа, странными кукольными губками и большими тёмными умными глазами. Она была невысока и стройна. Носила серый прыжкостюм админского фасона Колонии. В лице девушки было что-то знакомое.

– Мы нейтралы, – сказал толстяк рядом с девушкой. У него были маленькие глазки, крупный нос и пепельные волосы ёжиком. Он носил пилотский прыжкостюм и тащил тяжёлый рюкзак. – Мы беженцы с ПерСта. Из Колонии.

– А вы, э-э, на чьей стороне? – спросил другой. Высокий, худощавый, с печальными карими глазами.

Рикенгарп точно язык проглотил. Он во все глаза смотрел на девушку.

– Опустите луч фонарика на землю, – велел Остроглаз.

Она повиновалась. Он подошёл и забрал оружие. Два маленьких пистолета, притом один – для разрывных пулек.

– И пули тоже, – сказал Остроглаз.

Долговязый глянул на спутников, полез в карман, извлёк холщовый пакетик размером с колоду карт. Остроглаз зарядил разрывными пулями свой пистолет. Долговязый шагнул к нему...

Рикенгарп упёр в тощее плечо приклад CAWS, наставил пришельцу в грудь и рявкнул:

– Ещё шаг, и пострадает твоя нейтральная жопа, дружок.

Долговязый стал подобен статуе, но словоохотливой.

– Как пожелаете. Меня зовут Фрэнк Бонхэм[58]58
  Ранее в романе этот персонаж назван Джозефом. Причина расхождения неясна.


[Закрыть]. Это Бретт Курланд, наш пилот. А это Клэр Римплер. Дочь профессора Бенджамина Римплера.

Остроглаз прищёлкнул языком.

– А я всё думал... Ладно. – Он опустил ствол.

– Порядок, Гарпи, – сказал он Рикенгарпу.

Рикенгарп не опускал дробовика.

– И что?

– Убери свою пушку. Я её узнал. – Ему нелегко далась эта фраза. – Я написал когда-то доклад по социологии об административной системе Колонии. Тогда я посмотрел интервью с профессором Римплером и его дочкой. Это она. Она ещё девчонкой тогда была. Это Колонисты. Нейтралы.