Текст книги "Полное Затмение"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

– Вероятно, в этом их слабость, – заметил Юкё. Краткая реплика в самый нужный момент. Это было на него так похоже (подумал Дымок).

Фортевен кивнул.

– У нас внедрены...

Стейнфельд осадил его одним взглядом: Остроглазу и Дженкинсу ещё не до конца доверяли.

Остроглаз и Дженкинс тоже переглянулись.

Внезапно всем в комнате стало ясно, что, разуверься Стейнфельд в лояльности Остроглаза и Дженкинса, он прикажет их убить на месте. А если бы Фортевен не ляпнул У нас внедрены... – такая необходимость не возникла бы.

У Сопротивления имелись кроты в среде бойцов ВА. Партизаны намеревались вбить клин между рядовыми и командованием. Не стоило озвучивать эту информацию.

Стейнфельд посмотрел на Остроглаза не без жалости.

Дымок видел, как пальцы Остроглаза сжались на прикладе ружья, да так, что костяшки побелели.

Дженкинс уловил растущее напряжение и вопросительно глянул на своего товарища.

Фортевен с Юкё и Уиллоу смотрели на Стейнфельда.

Дымок приготовился отскочить в сторону. Его приготовления выразились только в том, что он вроде бы рассеянным жестом положил руку на голову ворона, чтобы птица не попала под пули.

Стейнфельд принял решение сделать вид, будто ничего не случилось. Продолжая беседу, он надеялся убедить новичков в своём расположении. Подождём, посмотрим...

– Говорят, что Прёдингер недавно умер, хотя слухи противоречивы. В любом случае, высшее командование ВА с недавних пор пополнилось Крэндаллом и его сестрой...

– Его сестрой? – искренне поразился Остроглаз, и это каким-то образом помогло снять повисшее между ними напряжение. Фортевен с Уиллоу добродушно прихохотнули.

– Его сестрой, – подтвердил Дымок. – Эллен Мэй Крэндалл. Вероятно, именно она – движущая сила организации. Она подготовила первый выход Крэндалла в эфир, так-то.

Стейнфельд кивнул.

– Они из семьи баптистов-южан. Крэндалл считается духовным наставником ВА, но редко появляется на публике для проповедей – то есть за пределами ВА. Крэндалл – формальный командующий ВА, но в действительности за него большую часть работы делает военный стратег, человек по фамилии Уотсон. Бывший полковник, снюхавшийся поначалу с расистским подпольем, которое готовило переворот в Южной Африке после смерти Манделы... МКВА прошла боевое крещение в деревенских районах Южной Африки. Они не преуспели в тот раз, но многому научились. Затем приобрели боевой опыт, подавляя восстания в Пакистане, Эфиопии, Гватемале...

Остроглаз проявлял признаки нетерпения.

– И что, НАТО планирует передать большую часть Западной Европы под управление этих людей? – перебил он. – Этих... неонацистов под прикрытием? Ты это серьёзно?

– Они называют ВА не ассоциированной с Союзниками военной силой. Официально декларируется, что НАТО нанимает ТНК, предоставляющую услуги в сфере безопасности, для обеспечения первичного порядка в Европе, пока не будет восстановлен прежний политический строй. Некоторые в это, пожалуй, искренне верят. Натовцы просто отчаялись навести порядок собственными силами. В общем-то, именно так приходили к власти национал-социалисты в Германии в 1930-х. Люди молили о стабильности, а Гитлер пообещал им мир и устойчивое экономическое развитие. Поклялся положить конец политическому хаосу Веймарской республики. Объединить Германию.

– Ну ты же не серьёзно?

– Они немного умнее действуют. Лоббисты ВА в среде европейских и американских правительств, особенно американцы и британцы, и есть то самое потайное ядро новых антисемитов и расистов. Сопротивление политике мультикультурности нарастало десятилетиями. Ты вспомни французских Новых Правых, британский Национальный Фронт, в Америке – Совет Консерваторов, Лейбористскую партию США, унитарную церковь... и всех прочих. ВА активно использует своих агентов в масс-медиа, подкупленных Прёдингером, уже восемь лет, создавая иллюзию, будто во всех мировых бедах повинны еврейские заговорщики. Рост преступности валят на иммигрантов...

Остроглаз медленно кивал.

– Я кое-что из их передач видел в Америке по ящику. Нет, никаких открытых заявлений... но это действует чуть ли не на подсознательном уровне.

– Грёбаные полицейские ВА уже в Италии, Германии, Британии, Бельгии, Испании. Скоро во Францию завалятся. И сюда, чувак, – подчеркнул Уиллоу. – Сюда, слышь?

– И ты думаешь, – сказал Остроглаз, внимательно глядя на Стейнфельда, – что они договорились с натовцами организовать нечто вроде переворота?

Стейнфельд кивнул.

– Военного переворота во всей Западной Европе.

Повисло молчание, нарушаемое только скрипом табуреток под тяжестью тел.

Дженкинс разбил тишину вопросом:

– Насколько близко к методам Гитлера они собираются подойти?

Стейнфельд глубоко вздохнул.

– Там, где они уже водворились, евреи, негры и мусульмане согнаны в забаррикадированные сектора городов. Крэндалл мусульман даже сильнее ненавидит, чем евреев, как я слышал...

Остроглаз фыркнул и покачал головой.

– Если это всё правда, то что ты собираешься им противопоставить?

Стейнфельд пожал плечами.

– Ты уже знаешь. Партизанскую войну. Хочешь узнать побольше о нашей стратегии?

Остроглаз кивнул.

– Нет, – сказал Стейнфельд, качая головой.

И снова собравшиеся в комнате посмотрели на негласных вожаков, у каждой группки – своих.

Но тут вошёл человек, которого Дымок не знал. Тонкий, чернокожий, на носу – очки в роговой оправе, на шее – полевой армейский бинокль, через плечо на перевязи перекинута полуавтоматическая винтовка. Он развернулся к Стейнфельду и, казалось, только тут понял, что сказанное им услышат все в комнате. С сомнением оглядев их, вошедший наконец произнёс:

– Хорхе по радио поймал. Русские взяли Колонию в блокаду. Космическую Колонию. Орбитальные боевые станции в полной готовности.

Все в комнате подумали одно и то же, но никто не сказал этого вслух.

Может быть, уже конец?

Их неизменно преследовало ощущение пустотности, бесполезности, тщетности всех планов и затей. Всё равно что разрезать фрукт и увидеть, что он сгнил изнутри. Молчаливо подразумевалось, что рано или поздно обычная война таки перейдёт в ядерную. Возможно, это и не будет конец света, но по всем практическим меркам – хорошее приближение к нему. Стейнфельд первым стряхнул с себя парализующее отчаяние.

– Ну что же, обстановка снова накаляется, – бросил он, пожав плечами. – Обычная война просто переместилась на новое поле битвы, только и всего.

Дженкинс покачал головой.

– Зачем всё это? К чему сражаться за то, что уже через пару месяцев станет комком радиоактивного пепла?

– Может... – начал было Остроглаз и осёкся, глянув в окно.

Это услышали все: скакорабль. На этот раз совсем близко. Военные.

С нижних этажей и крыши донеслись крики: часовые Стейнфельда предупреждали об опасности. Скакорабль подкрался незаметно. У них такая особенность: мгновение назад всё чисто, а в следующее скак уже висит в десяти футах над головой, паря на вертикальных ретродвижках.

Комната задрожала от стонущего рёва и рыка. Остроглаз скользнул к двери. Чернокожий часовой в панике метнулся к окну, положил руку на задвижку. Стейнфельд застыл на месте и крикнул что было силы:

– Нет!

Но его крик потерялся в рёве скакорабля. Часовой распахнул окна. Пилот скака уловил свет ламп, сочившийся из комнаты.

Дымок и Остроглаз инстинктивно замерли на пороге, глядя мимо часового в распахнутое окно. Зрелище завораживало. Скакорабль класса «Гончий пёс» был разработан, в виде прототипа на воздушной подушке, ещё в начале 1980-х, но эта модель, особо проворная, пошла в массовое производство только в первые десятилетия двадцать первого века.

Два бугрящихся движка по сторонам судна, контролируемые компьютерной системой, могли направлять корабль почти в любую сторону: вверх, вниз, влево, вправо, а отточенный искусственный интеллект и генераторы на эффекте Казимира добавляли скаку манёвренности и подъёмной силы. Он был похож на вертолёт, зависший футах в тридцати под окном, слегка отклонённый в вертикальной плоскости, так что были видны эмблемы ВВС США на подкрылках.

Они чуяли колоссальную инженерную мощь в изгибах прецизионно изготовленного холкорпуса, жарком выдохе двигателя, химической вони горящего топлива, проникавшей в комнату.

В этот нескончаемый миг скак показался Остроглазу драконом из пластика и стали, а Дымку – исполинским насекомым. Если скомбинировать оба образа, получилась бы стрекоза-мутант: великанская стрекоза[9]9
  По-английски dragonfly, но эта игра слов теряется при переводе.


[Закрыть], посрамившая японские фильмы ужасов. Длиной шестьдесят футов, она парила в воздухе, словно готовясь ужалить, сотрясаясь от металлической ярости. Очерченная перламутрово-звёздным светом голова пилота в шлеме по ту сторону лобового стекла кабины казалась неуклюжим аркообразным вкраплением мрака посреди кристаллического машинного совершенства. Вероятно, корабль полностью управляется компьютером, а пилот там просто на всякий случай. Вероятно, решения принимает не пилот, а сам скак.

Корабль принял решение стрелять.

Из-под брюха скака выдвинулась пушка шестидесятимиллиметрового калибра, изогнулась, нацелившись прямо в окно. Механическая стрекоза тоже отклонилась, чтобы не попасть под удар. Люди в комнате стряхнули оцепенение. Стейнфельд сгрёб бумаги со стола, одним точным движением, выдающим долгую практику, запихнул их в кожаный чемоданчик, перепрыгнул через стол и устремился к двери. Уиллоу и Фортевен прикрыли вожака сзади, Дженкинс следом, а Остроглаз колебался. Он что-то крикнул Дымку, тот обернулся и увидел, как Остроглаз поднимает старое ружьё «Уэзерби Марк V».

Ебать твою мать, только и пронеслось в голове у Дымка, да этот псих собрался палить по скаку из своей пук...

«Уэзерби» издало громоподобный грохот, пуленепробиваемое стекло кокпита скакорабля треснуло, и арка тьмы в шлеме дёрнулась.

Это было явно не обычное ружьё. Это пукалка была всем пукалкам пукалка.

Скак вильнул, дал крен, выровнял положение.

Пушки-«шестидесятки» засуетились, выцеливая врага.

С момента, когда Стейнфельд начал сгребать бумаги в чемоданчик, прошло пять секунд.

Ворон с оглушительным карканьем взмыл с плеча Дымка. Дымок запоздало стукнул рукой по плечу – птицы и след простыл. Вместо ворона Дымку на глаза попался негр-часовой: тот всё ещё торчал перед окном, в ужасе уставясь на скак. Корабль лишился пилота, но это ничего не значило: им управляла кибернетическая система.

Остроглаз потащил Дымка за собой через порог. Дымок подумал: нет, ну он же не...

Выстрела как такового он не услышал. Залп пушки калибра 60 мм оказался непосилен для слухового нерва: сначала тонкий писк, будто звенит натянутая и отпущенная гитаристом струна, а потом жуткий металлический лязг и...

ничего. Потом комнату облизал язык пламени, и полетели тёплые брызги: незадачливого часового разнесло на ошмётки.

Всё это пошло фоном, регистрируясь как вторичные ощущения, первичным же было чувство, будто воздух вокруг места, куда выстрелила пушка, твердеет, превращаясь в сляб холодной стали, и этот-то сляб впечатал Дымка в стену, РАЗМАЗАЛ по стене. Ему почудилось, что тело оставило контур на штукатурке; внутри что-то переместилось, хрустнуло, булькнуло, и пришло ощущение невероятной, всесокрушающей тяжести, под которой, скрипя, пошли ломаться кости.

Всё это усугублялось омерзительно садистским субъективным замедлением времени; Дымок в невероятно чётких подробностях ощущал, как ломается и выворачивается правая рука, трещит таз, выгибается грудина, хрустят рёбра...

Затем пролился слепяще-белый дождь невероятной боли, и... и он пришёл в себя с мыслью: Где мой ворон?

Он попытался произнести это вслух, и по нему ударил стальной молот боли, да так, что удар отдался в костях. Он попытался разглядеть что-нибудь вокруг, но в глазах кишели чёрные мушки.

– Дай ему ещё морфина, – велел чей-то далёкий, как во сне, голос. Голос Стейнфельда.

Дымок не почувствовал укола иглы, но ощутил, как его переломанное тело укрыли одеялом тупой немоты всех чувств. Боль не ушла полностью, но тоже отупела, размылась, потускнела, точно уголья догорающего костра в тумане.

Он открыл глаза с таким усилием, точно оконные задвижки отодвинул. Ему показалось, что это движение отдалось в спине. В тумане полубреда он различил угол какого-то подвала, фрагмент фигуры Юкё, проходящей мимо. Услышал голос Остроглаза:

– ...нам нужна гарантия, что нас вывезут из Франции в любое удобное нам время.

– Если поверишь мне на слово, – голос Стейнфельда, – потому что другой гарантии я тебе дать не могу. Но ты дурака не валяй. Ты же в любой момент мог от нас ответвиться, пока мы драпали, и как бы мы тебя вернули? Никак. Ты стрелял по скаку, чтобы Дымок успел отбежать. Это уж точно не шутки! Тебе было бы безопасней подальше от нас, и ты это знаешь, но ты остался, прилип, блин, как банный лист!

Остроглаз теперь в НС, подумал Дымок, и что я за это получил? Внутреннее кровотечение и множественные травмы, от которых, скорее всего, сдохну без врачей и лекарств. Чёрная мошкара снова замелькала перед его глазами и принялась жалить. Последняя мысль, которую он запомнил, была:

Где, чёрт побери, моя птица?

• 05 •

Доктор наук Бенджамин Брайан Римплер, шестидесяти двух лет от роду, председатель комитета по вопросам жизнеобеспечения проекта ПерСт, сиречь главный по Первой Станции в пятой точке Лагранжа, упёрся коленями в белый ковёр из настоящей шерсти посреди мебели с мягкой обивкой, вознося молитвы затянутой в латекс чёрной богине.

Её звали Гермионой. Герм для друзей, Госпожа Гермиона для Римплера в моменты ролевой игры. Римплер платил ей двести новобаксов в час, чтобы облегчить душу.

Она была высокая, чуть светлая для негритянки – до тёмной бронзы – амазонка с крашеными медными волосами и губами, подведёнными белой помадой. Веки тоже белые. Это резко контрастировало с её прикидом – костюмом БДСМ-госпожи из чёрного латекса, туго обтягивающим промежность, с непременными ботфортами и клипсами на обнажённых, припудренных тальком сосках. Вокруг одного соска завивались тёмные волоски. В паху тоже красовался густой слой пудры.

Груди Гермионы весело колыхались при малейшем движении, точно стремясь вырваться из латексной оплётки, а в особенности – когда она стегала раба автомобильной антенной, держа её правой рукой в шипастой перчатке за специальную чёрную пластиковую рукоятку. Перчатка была не простая, а с нейроконнекторами в шипах, замкнутыми на чувствительные точки черепа. Римплеру нравились эти мультяшные детали, а Гермиона проявляла лучшие актёрские таланты среди всех станционных шлюх. Впрочем, повелительная властность голоса плохо сочеталась с акцентом уроженки Квинса. Но, когда Гермиона отдавала Римплеру приказы и стегала его антенным хлыстом, акцент этот терял значение. Оставалась только сладостная вспышка боли, погружавшая его в иллюзию.

Она снова стегнула его, на этот раз больнее. Римплер испустил непроизвольный стон, потому что поверх боли накатило головокружение.

– Погоди, – пробормотал он. Профессионалка повиновалась и отступила. У неё не возникало вопросов, каково тут истинное распределение ролей.

Подлинным хозяином был Римплер. Бледный лысый – бритый налысо – коротышка с крупными набухшими синими венами, начинавший толстеть. Глаза его сейчас плотно сомкнулись.

В отличие от большинства жилых помещений Колонии, апартаменты Римплера в центре админской секции состояли более чем из двух комнат. Если считать ванную, то из трёх. На открытом пространстве у Римплера был ещё домик, но он им не пользовался.

Римплер придал стенам ванной косоугольную форму, отключил сиявшие обычно на них виды Биг-Сур, что в Калифорнии, убавил освещение, влив в него чувственный розовато-красный оттенок. Из потайных динамиков зазвучали Страсти по апостолу Луке Пендерецкого.

– Ладно, продолжай.

Гермиона покосилась на часы и скорчила гримасу. Блядь, да когда наконец старый пердун кончит? Тычется ей в киску, как слепой щенок, пока она хлещет его по узловатому позвоночнику, плюёт на лысую голову, обзывает мерзким тараканом... и у него до сих пор толком не встал!

– Ты свою роль бы хоть выучил, маленький подонок! – проскрежетала Гермиона, наградив его очередным рубцом между костлявых плеч.

Римплер механически пробормотал извинения. Гермиона была права. Он и вправду не мог сконцентрироваться на игре. Ум его блуждал, отдельные фрагменты его словно бы отрывались от целого и образовывали чудовищные, увенчанные ментальными телекамерами островки самостоятельного сознания; предательские высеры разума ополчились против хозяина и сардонически оглядывали его, поставляя исчерпывающие унизительные доклады мятежной половине личности.

Вспышки боли перестали ослеплять его разум, как должны были, а, наоборот, привели в чувство. Включилось нечто вроде эйдетического восприятия, услужливо подстилая иронизирующей части ума слепяще-белый фон для призрачных картинок. И он увидел своё творение на мыслеэкране болевых сполохов. Узрел Колонию, величественно обращающийся ПерСт, технологический тотем, сходный с перенесённым в космос идолом острова Пасхи. Космос был чёрен и бесконечно пуст, бриллиантово сиял и лучился немыслимыми энергиями. Космос бомбардировал станцию высокоэнергетическим излучением по всему спектру. Перед мысленным оком Римплера промелькнули, как на чертеже, тысячетонные конструкции ПерСта, мили первоклассной электронной начинки, миллионночиповые вычислительные кластеры, тысячи компьютерных мозгов, управляющие тысячами стянутых воедино сегментов, и роящиеся посредь всего этого, во чреве исполинского машинного организма, точно бактерии кишечной палочки в пробирке, люди – независимые от хозяина-ПерСта и вместе с тем взаимосвязанные. Он увидел системы жизнеобеспечения, фильтры и воздущные регенераторы, десятки резервных модулей, призванные в случае катастрофы противостоять вечно грызущим станцию снаружи клыкам стылого космического вакуума, и атмосферную заслонку от солнечного ветра. Он представил себе конструкцию Станции, будто на экране инфракрасного сканера, с залитыми красным и жёлтым светом горячими участками и более холодными синими, с ослепительно сияющими на солнце панелями фотоэлементов...

Он прокрутил в уме посекционную сборку комплекса, отнявшую двадцать лет. Медленный процесс этот в памяти Римплера немыслимо ускорился, сегменты Колонии наплывали друг на друга и оседали, тянулись в космос, точно отростки кораллового рифа, внутри которого вместо рыбёшек сновали инженерные челноки. Станция начала разрастаться с секции A. В те времена ПерСт напоминал скорее атолл, одинокий островок в безбрежном море. Затем появились секции B, C, D, а теперь готовилась к стыковке секция E. Годы кропотливой работы, материализующей бриллиантовое совершенство технологии.

И это он, Римплер, разработал проект, надзирал за его воплощением, наращивал вокруг себя годовыми кольцами. Вокруг себя! понял он с ужасающей, омерзительной ясностью. Он уподобился раку-отшельнику, бегущему от собственной наготы. Колония была всего лишь защитным панцирем Бенджамина Брайана Римплера.

В детстве он восхищённо наблюдал за плывущими в небесах спутниками. Мальчишку очаровывало величие небосклона, одолевали мегаломаньяческие фантазии подвесить туда собственную звезду. На планете становилось всё теснее и дискомфортнее, человечество с самоубийственным энтузиазмом вгрызалось в экосистему и пожирало её. Подросшего Римплера это пугало. Он возмечтал обзавестись альтернативным, самодостаточным миром, экосферой, управляемой по разумным принципам, где человек получил бы второй шанс найти общий язык с природой и ответ на вызовы демографического взрыва – ибо то должен был оказаться лишь первый искусственный мир в цепи себе подобных.

Во всяком случае, так он твердил себе и журналистам. Колония примет и накормит бедных. И действительно, большую часть населения ПерСта составляли низкооплачиваемые технари. Выглядело это благородно. Никакого эгоизма, что вы...

Но теперь он понимал, что Колония – монументальный памятник его самолюбию. В навязчивом стремлении возвести его он убил собственного сына.

Здесь, в эксклюзивной жилой секции, где сила тяжести составляла 2/3 от нормальной, а существовать можно было с известным комфортом, Римплер, казалось, каждодневно влачил на себе тяжкий груз Станции, отдавая, впрочем, себе отчёт в невротической природе этой иллюзии. Каждая система жизнеобеспечения, каждый резервный модуль и воздушный шлюз представлялись доктору патетическими анальными затычками.

Он откинулся на пятках, посмотрел на Гермиону снизу вверх и вдруг устыдился собственного пристрастия к паразитическому времяпрепровождению.

– Проваливай! – резко бросил он.

– Ты чего? Ах ты червячиш...

– Нет, правда. Это не игра. Вали отсюда.

– Ну бля, чего ты в бутылку лезешь, урод? Ты стареешь. Уж на что я профи, но есть же какие-то физионормы. Если ты закинешься...

– Вали отсюда!

Она отступила на шаг, опустила хлыст, с трудом возвращаясь от образа доминатриссы к подлинной своей ипостаси девушки по вызову.

– А деньги?

– Я тебе авансом заплатил. Пошла вон.

Гермионе шутить с лицензией не хотелось. Негритянка отвернулась, что-то недовольно пробормотала и поплелась к двери, захватив только свой прыжкостюм, небрежно брошенный на кровать. Даже из каучука вылезти не дал, сморчок паршивый! (И вправду сморчок.) Но Римплер был самым могущественным человеком на борту, кроме, может, только Прегера. Если захочет, её вышвырнут через шлюз.

Я в админской секции, молча размышляла Гермиона, если сейчас зайти в телефонную будку и вызвать Прегера... Старый пердун всё ещё на подчинителях. Если я... чёрт...

Римплер смотрел ей вслед. Инфантильная, склонная к автоэротизму часть его разума мечтала окликнуть Гермиону, извиниться, припасть к её ногам и снова ощутить удары хлыста. Римплер мысленно отвесил таившемуся в себе невротику хорошенькую оплеуху. Заткнись, сука.

Забвения эти игры больше не принесут. БДСМ не вставляет. Может, наркотой закинуться? Уснуть и видеть сны...

Он представил, как проходит в эвакошлюпку.

Все шлюзы настежь, воздух долой, и я падаю голый в пустоту... Он мысленно – и наяву – сжался, подтянув колени к подбородку.

Там снаружи Терри...

Он отогнал и эту мысль.

Попытался подумать о еде, выпивке...

Он сидел на пятках, полностью обнажённый. От тела пахло вазелином, а от лица – феромонными духами, спина горела от рубцов. Его раздирало настойчивое стремление кинуться к ближайшему шлюзу и нагим выпрыгнуть в космос. Обрести свободу. Мимолётную свободу.

– Папа?

У него кишки узлом завязались, спину свело судорогой. Страх накатил кислой стылой волной. Клэр! Голос Клэр. Такого ужаса, как сейчас перед Клэр, он даже перед собственной матерью, снежной королевой семейного масштаба, не испытывал.

Он до усёру боялся своей дочери.

Если Клэр видела Гермиону, то... Но нет, её голос прозвучал из дверного динамика. Гермиона ушла по техкоридору, с Клэр они не могли столкнуться.

– Клэр, я сейчас! – крикнул он. – Я в душе.

Потом нажал кнопку на двери и сказал динамику:

– Семь-три.

Дверь проанализировала голос, подтвердила его принадлежность хозяину и открыла. Спальню, однако, Римплер оставил пока запертой.

– Я сейчас! – крикнул он через внутреннюю дверь. Метнулся в ванную, включил ультразвуковой душ, постоял под ним, ёжась. Мысль, что сейчас на звуковых волнах играет композиция Стравинского, принесла ему облегчение. Слышать он её не слышал, но ощущал на собственной шкуре.

С каким бы удовольствием он влез под душ из настоящей воды. Но техники же немедленно разнесут слух по всей Колонии, стоит ему только установить водяную систему. В конце концов, как её установить без технарей-то? Комментаторы техноволны с наслаждением набросятся на сюжет о немыслимой роскоши Админов-элитистов. Админаетгах возтрышат! скажут они. Админы купаются в деньгах, а наши воздушные фильтры на ладан дышат.

Прегер, чёрт бы его побрал, велел себе установить водяной душ. Уже через час об этом пронюхали все техники.

Прегер, председатель попечительского совета ИК ООН на борту. При мысли о Прегере Римплера потянуло блевать.

Он вышел из душа, и кабинка утянулась в кафельную стену. Шагнул к зеркалу, нажал кнопку с цифрой 8 под стеклом. Изображение в зеркале вывернулось, предъявив Римплеру его собственный бритый затылок. Он отыскал анестетический спрей и сбрызнул им рубцы на спине. Снова подступило глухое сожаление.

Переодевшись в кимоно и хакама из синего шёлка, он вышел в гостиную и встретился глазами с Клэр.

– Привет, пап, – дружелюбно улыбнулась дочь. В глазах её не было и тени подозрений. У него сжался желудок.

– Ты как, солнышко? – спросил он, потянувшись чмокнуть её в лоб. Он не видел Клэр почти две недели.

– Пап, да я-то в порядке, но...

Он сел напротив. Какая-то она скованная.

На ней был костюм из светло-серой мягкой ткани с тройной застёжкой. Губы поджаты, щёки напряжены.

– Ты про то странное интервью, которое... – Он расхохотался. – Да забудь! Подстава. Все, кто посмотрел, должны были это уразуметь.

– Пап...

Теперь напряжение проявилось во всём облике, аж колени побелели.

Блядь, неужели опять этот мудак Прегер? подумал он.

– Пап, когда ты попросил тебя не трогать четверо суток...

– Думаешь, не вовремя? Сразу после того, как ты сцепилась с этим мальцом? Я же сказал...

– Папа! Я... я только что узнала, что ты приказал тебе ещё и не звонить. Я... никто не понимает, почему ты молчишь и не комментируешь...

– А... ну да. Какой может быть отдых, если тебя всё время дёргают по тем и этим проблемам Колонии? Да десяток людей с удовольствием заняли бы моё место.

– Папа!!!

Её голос отчаянно зазвенел. Римплер непонимающе уставился на дочь. Он не замечал за ней такого всплеска человеческих эмоций уже несколько лет.

С момента гибели Терри.

– Клэр, Бога ради, давай выкладывай.

– Папа, уходя в автономку, ты ведь разрешил беспокоить тебя в случае ЧП? – И с неожиданным сарказмом: – Ведь верно, ведь правильно?

– Ну да, конечно!

Он нервно захихикал. ЧП. Да какое может быть ЧП? С системами жизнеобеспечения? Невозможно...

– Папа, у нас ЧП. Я хочу сказать... это скорее с тобой ЧП. – Она сорвалась на въедливый учительский тон. – Папа, у нас всё к чертям собачьим летит. Ярко-красный код. Полная тревога. Прегер отдаёт приказы, а тебе ничего не говорит. То есть, я не знаю наверняка, должен ли он... но, по всему судя, должен?

Римплеру стало плохо.

– Что случилось? – прохрипел он.

– Пап...

– Ты прекрати уже со мной папкать и просто скажи, что, мать твою так, творится! – Страх перед Клэр покинул его. Он встал как мог прямо, сжав руки в кулаки.

– Нас заблокировали русские. Здесь война. Они захватили последний корабль с припасами. А другого не будет! Отсюда тоже никого не выпускают. Они даже коммуникации глушат. Мы пытались пробиться, но...

– Почему ты раньше не пришла? То есть... как давно?..

– Три дня. Пап, меня не пускали. Я не могла сюда добраться. А ты отключился от сети. Мятежи... я не могла сюда попасть из-за мятежей.

– Мятежи?

– Какой-то Бонхэм подбил техников на общую забастовку. Там четверо организаторов. Человек по имени Джозеф Бонхэм, человек по имени Самсон Молт...

– Ой, да зачем мне их имена? Ты эсбэшникам передай. Я тебе кто, полиция мыслей? – Он поймал себя на том, что сверлит взглядом бокалы на столике. – Блядь. – Ему чертовски хотелось выпить, но решимости потянуться к столику не осталось. Ему мерещилось, что от этого движения вся Колония разлетится вдребезги.

Его панцирь. Его доспехи. Его защита от Земли.

– Они говорят, что, раз мы отрезаны от поставок с Земли, техникам нужно предоставить расширенные полномочия.

Иначе в условиях военного положения они окажутся под полным нашим контролем.

– Ну, в этом что-то есть... – горько рассмеялся он. Руки ожили, заработали по собственной воле – принялись разливать джин по бокалам. Одним глотком осушив бокал, он пожал плечами. – Прегер так и поступит. Военное положение и техников на поводок. ЧП, что поделаешь. Это записано...

– Ты с ними заодно? – Она не удивлялась, а скорей упрекала. Он снова пожал плечами. Выпил ещё порцию. Расхохотался. – Мятежи! – Помотал головой в изумлении.

– Я создал эту... это... – Он махнул рукой, обводя жестом комнату, но имея в виду всю Колонию. – И проходит три дня, прежде чем кто-то удосужился мне сообщить о блокаде. Ах да, и о мятежниках.

– Папа... это Прегер не хотел тебя извещать.

Они переглянулись, и в воздухе повис неозвученный вывод из этого утверждения. Она оформила его в слова.

– Я думаю, они затеяли переворот. ИК ООН хочет полностью перехватить управление Колонией.