Текст книги "Королева скандала"

Автор книги: Джилл Пол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

Глава 46
Нью-Йорк. Апрель 1935 года

Весной 1935 года, когда на деревьях на площади Вашингтона распустились свежие молодые листочки, Мэри и Жак расстались по-настоящему: они разделили имущество и переселились из своего милого дома на съемные квартиры неподалеку. Мэри ждала, что после объявления о разрыве супружеских отношений многие люди из ее окружения от нее отвернутся, но большинство друзей поддержали ее. Они, как и раньше, приглашали ее на разные мероприятия и частенько пытались свести с одинокими мужчинами из числа своих знакомых, отчего Мэри чувствовала себя неловко. С Жаком они на развод не подавали и остались в дружеских отношениях. Примерно раз в неделю она приглашала его на ужин, беспокоясь, что он плохо питается.

Мэри нравилась богемная атмосфера Вилладжа, где в бывших подпольных питейных заведениях – «спикизи» – часто собирались художники и писатели, а почти в каждом квартале был джазовый клуб или маленький театр. Ее новая квартира находилась на четвертом этаже здания из красно-коричневого песчаника на Бликер-стрит. От площади Вашингтона его отделяло всего несколько улиц. И Мэри, сидя на пожарной лестнице, наблюдала за жизнью вокруг, которая кипела в округе дотемна.

Она постоянно писала Уоллис и, читая ее ответы, пыталась между строк узнать, как подруга разбирается в тонкостях взаимоотношений с двумя мужчинами сразу. Мэри подметила, что Уоллис всегда писала именно о принце. Эрнест редко удостаивался упоминания. Похоже, его роль свелась к обязанностям сопровождающего, чтобы Уоллис могла находиться в Форте Бельведер все выходные и при этом не вызывать любопытства прессы. Ни одна живая душа, не вхожая в круг общения принца, не заподозрила бы ничего дурного в том, что в списке гостей, опубликованном в «Придворном циркуляре», значатся мистер и миссис Симпсон. В британских газетах ни разу не появилось и намека на инсинуацию, а вот американские пестрели статьями о «принце Уэльском и его американской подруге миссис Симпсон».

Мэри обрадовалась до умопомрачения, когда Эрнест сообщил в письме, что летом приедет по делам на два месяца в Нью-Йорк, и выразил желание увидеть ее. Она искренне ответила, что будет вся в его распоряжении, и спросила, не приедет ли с ним Уоллис. Ответ она знала еще до того, как он пришел: Уоллис проведет лето с принцем. Он пригласил ее погостить на виллу в Каннах, но на этот раз в компании не было тети Бесси, чье присутствие помогло бы соблюсти благопристойность, и Мэри понимала, что слухов будет не избежать. Уоллис будто больше не интересовала ни своя собственная репутация, ни мужнина.

* * *

Эрнест прибыл в Нью-Йорк жарким днем в конце июля 1935 года, и Мэри пришла на пристань ветре-чать его. Он спускался по трапу загоревший за время путешествия и выглядел таким спокойным, каким Мэри его давно не видела, словно бы приехал в отпуск.

– Ты появился как раз в самую жару, – поприветствовала она его из-под белого солнечного зонтика. – Голубое небо и длинные солнечные дни. Какая досада, что тебе надо в офис.

– Я постараюсь освободиться пораньше, – ответил он; – Всегда очень приятно прогуляться около воды летним вечером и понаблюдать, как мимо, пыхтя, проплывают паромы.

– Ты навестишь Доротею и дочек? Они ведь уже достаточно взрослые.

Эрнест открыл дверь такси и поддержал Мэри за руку, пока она садилась.

– Одри тринадцать, и я, конечно же, буду видеться с нею как можно чаще, – пояснил он. – А Синтии уже двадцать один, и я редко получаю весточки от нее.

Мэри вспомнила, что Синтия не была дочерью Эрнеста, а родилась у Доротеи в предыдущем браке.

– Я надеюсь, ты будешь заезжать ко мне, как только у тебя выдастся свободный вечер, – сказала она. – Считаю своей обязанностью сделать все возможное, чтобы ты не чувствовал себя одиноко. Ты не возражаешь, если мы начнем с ужина прямо сегодня?

– На самом деле, – улыбнулся Эрнест, – я не представляю, чему я мог бы обрадоваться больше.

* * *

Мэри попросила повара приготовить американские блюда, которые нравились Эрнесту: креветки по-креольски, жареную курицу по-мэрилендски, кукурузный хлеб и гритс с овощами. Она пригласила еще две супружеские пары, и разговор шел о новых зданиях, которые построили в Нью-Йорке. Эрнесту не терпелось взобраться на Крайслер-билдинг и на Эмпайр-стейт-билдинг, которые он видел только снаружи, и Мэри заявила, что тоже хотела бы побывать в этих небоскребах, и добавила:

– Мне нравятся завитушки в стиле ар-деко. Когда глядишь на них, кажется, что острые углы выглядят старомодно.

Улучив момент, когда гости отвлеклись, Мэри и Эрнест продолжили разговор об Уоллис, и Мэри спросила, живет ли та такой же бурной жизнью, как и полгода назад.

– Даже более чем, – ответил Эрнест с ничего не выражающим лицом. – Просьбы Питера Пэна весьма необычны, и он почти не оставляет ей свободного времени. Я автоматически кланяюсь, когда переступаю порог собственного дома, предполагая, что он может оказаться там, как, собственно, всегда и бывает.

– Я очень переживаю, как бы британская пресса не прицепилась ко всей этой истории и не превратила вашу семью в объект насмешек. Неужели Уоллис это никак не волнует?

Эрнест пожал плечами:

– У нас практически нет времени на то, чтобы поговорить об этом. Я уж и не припомню, когда проводил вечер с женой. Порой я вижу, что внимание принца становится ей в тягость, но мы-то с тобой знаем, что она пользуется привилегиями своего положения, так что все это дело хрупкого равновесия.

Она действительно очень устает от необходимости постоянно «присутствовать».

Мэри хотела расспросить Эрнеста о его чувствах, но манера, в которой он отвечал ей, не располагала к еще более личным вопросам. Скорее всего, он помнит, как она пыталась отговорить его связываться с Уоллис много лет назад, так что она будет последней, кому он захочет довериться.

* * *

Дружеские отношения, подарившие им столько радости в Лондоне, снова возобновились. Когда у Эрнеста было свободное время, Мэри заходила к нему в офис на Бэттери-парк ближе к концу дня, и они шли пешком, наслаждаясь видами на Нью-Йоркскую бухту. Вечерами вместе ужинали, ходили в гости к друзьям или на концерты, а по выходным либо гуляли по городу и осматривали его постоянно меняющийся архитектурный облик, либо бродили по картинным галереям. Эрнест был консервативен в своих художественных предпочтениях. Ему нравились Тернер, Рембрандт и Гейнсборо, а Мэри обожала современную американскую живопись, представленную в музее Уитни, который находился сразу за углом ее дома.

– Я не понимаю, что это такое, – жаловался Эрнест, глядя на абстрактные полотна.

– Лучше подумай, что ты чувствуешь благодаря им, – переубеждала его Мэри. – Ой как же мне нравится, что появилась хоть одна область, в которой я разбираюсь лучше тебя! Это такая редкость!

Во время прогулок она часто брала Эрнеста под руку, понимая, что они смотрятся как супружеская пара. И ей нравилось это ощущение. Эрнест никогда не отстранялся и выглядел довольным, прогуливаясь так, а их беседа лилась, как ручеек.

Одним летним вечером после ужина дома у Мэри они сидели в креслах, вынесенных на площадку пожарной лестницы, попивали скотч с содовой из высоких коктейльных стаканов и старались уловить хоть малейшее дуновение ветерка. Горничная убирала в столовой. Улица внизу купалась в желтом сиянии фонарей, а разговоры прохожих сливались с гудками машин, доносившихся от дверей клуба, расположенного через два дома вниз по улице.

Эрнест снял пиджак и галстук и закатал рукава рубашки, а Мэри в пылу разговора коснулась его открытой руки. Она допивала уже третий скотч. Жара и непривычно большое количество алкоголя развязали ей язык.

– Ты видел статью в сегодняшней «Нью-Йорк таймс» про Уоллис и принца в ночном клубе в Каннах? – спросила она, прекрасно понимая, что он не мог не видеть. Эрнест постоянно читал эту газету.

– Вероятно, они танцевали румбу, – произнес он безразличным тоном.

Мэри глотнула еще скотча и прокрутила в голове то, что собиралась сказать вслух.

– Если ты хочешь спасти свой брак, тебе нужно бороться за нее, – наконец произнесла она.

– Как можно бороться с наследником престола? – спросил Эрнест. Повисла тишина, а потом он тихо добавил: – К тому же я не уверен, что хочу это делать.

Несмотря на жару, у Мэри пробежали мурашки по коже.

– Правда? – прошептала она. – Но ведь ты же обожаешь Уоллис.

– В последнее время наши супружеские отношения нельзя было назвать гармоничными. Каждый из нас жил своей отдельной жизнью. Если принц желает на ней жениться, я не буду ему препятствовать.

Сердце Мэри забилось сильнее:

– До этого не дойдет, правда ведь? Уоллис говорила мне, что принц должен жениться на той, что способна дать ему наследника.

– Прошло шесть месяцев с тех пор, как ты впервые увидела их вместе. – Эрнест повернулся к Мэри и в упор посмотрел на нее. – За это время Питер Пэн сделался еще навязчивее. Он постоянно ходит за ней по пятам и бывает счастлив, только если всё ее внимание принадлежит ему безраздельно. Я не думаю, что он так легко отпустит ее, даже если она сама этого захочет. Все это странно выглядит. – Эрнест поставил свой стакан и неожиданно взял руку Мэри в свою. – А у нас с тобой очень много общего, Мэри, – проговорил он взволнованно. – Мне иногда кажется, что я женился не на той.

Они долго смотрели друг на друга, и Мэри показалось, что от переполнявших эмоций она может лишиться чувств. Эрнест наклонился к ней, поцеловал в губы, и она не отпрянула.

«Это неправильно, – подумала Мэри. – Я должна остановить все это». Но его поцелуи вызывали в ней такую бурю чувств, что перед ними было невозможно устоять.

И тут, как нельзя кстати, их отвлекла подошедшая к окну горничная.

– Простите, мэм, – вы не будете против, если я лягу спать? – Девушка спала в комнатушке этажом ниже.

– Конечно нет, – зардевшись, ответила Мэри. – Увидимся утром.

Они дождались, когда закроется входная дверь, и Эрнест предложил:

– Может быть, пойдем внутрь и сядем перед вентилятором? Там у тебя должно быть прохладнее, чем здесь.

Это, конечно же, было только предлогом. На диване в гостиной Эрнест снова начал целовать Мэри, а она отвечала ему со всей страстью, скопившейся в ней за долгие годы. Она поняла, что все это время не переставала любить его. Она была ему прекрасным другом, но в ее сокровенных мечтах он всегда оставался идеальным мужем.

Поцелуи перешли в интимную близость. Сначала это имело вид не вполне пристойной возни на диване, а потом Эрнест перенес вентилятор в спальню, и они продолжили на кровати, а поток воздуха ласкал их обнаженную кожу. Он был вторым мужчиной, с которым Мэри довелось заниматься любовью, и ее поразила разница между ним и Жаком. Эрнест осыпал поцелуями ее шею, руки, грудь, снова и снова проводил рукой вверх по спине и, запустив пальцы в ее волосы, проходился по ним, как гребнем. Мэри стеснялась округлости своего живота и полноты бедер, но он зарывался в них головой и вдыхал благоухание ее тела. А когда он вошел в нее, она в полной мере ощутила себя настоящей женщиной. Мыслей никаких не было; были только чувства.

После, когда он уснул, положив голову ей на грудь, Мэри была как пьяная. Она коснулась его волос, осязая их текстуру и вдыхая исходивший от них легкий аромат средства для ухода. И все происходящее воспринималось как нечто правильное, словно так и должно было быть всегда.

Эрнест ушел в пять утра, еще до появления горничной, а Мэри лежала без сна, заново переживая ночь и стараясь оправдать свое поведение. Похоже, Уоллис Эрнест был уже не нужен. Она слишком долго нацеливалась на принца и пренебрегала мужем. Эрнест заслуживал счастья, а не чьей-то жалости, сквозившей в перешептываниях о том, что он стал рогоносцем. И она, Мэри, тоже заслуживала немного счастья. Она любила Эрнеста еще задолго до того, как с ним познакомилась Уоллис. По справедливости, все это время он должен был быть ее мужем.

Но даже составляя этот список самооправданий, в глубине души она понимала, что заниматься любовью с мужем лучшей подруги неправильно. А что, если Эрнест почувствует необходимость очистить совесть чистосердечным признанием? Уоллис ни за что ее не простит. Мэри была тем человеком, которому она доверяла больше, чем кому-либо. Они были сестрами, которые сами выбрали друг друга, и произошедшее было самым страшным предательством.

На следующий вечер Мэри приехала к Эрнесту в офис к тому времени, когда он заканчивал работать, намереваясь твердо сказать ему, что нравственное падение, которое они допустили накануне вечером, больше никогда не нужно повторять, но он опередил ее, заговорив первым.

– Прошлая ночь была восхитительна, – сказал он Мэри, прижав к себе ее руку. – Ты сделала меня счастливым. Но я боюсь и подумать о последствиях, если Уоллис узнает об этом.

– Я тоже, – облегченно выдохнула Мэри.

– Но несмотря на это, весь день я думал о тебе и всем сердцем надеюсь, что ты не откажешься от нашей близости в дальнейшем.

Мэри почувствовала, как ее внутренности будто стали жидкими, а лицо залила густая краска.

– Ты согласна провести это лето со мной, зная, что осенью я должен буду вернуться в Лондон к жене? Я понимаю, что прошу о многом. – Он отвел глаза.

– Да. Согласна, – сказала Мэри. Отказать было выше ее сил.

– Кто знает, буду ли я к осени считаться женатым хотя бы номинально, – произнес Эрнест, нежно гладя Мэри по лицу. – Думаю, одному богу известно, что будет дальше.

Глава 47
Нью-Йорк. Октябрь 1935 года

Мэри заливалась слезами, а буксиры толкали лайнер Эрнеста прочь от пристани в мощное течение пролива Ист-Ривер. Она стояла и смотрела, как судно удаляется по направлению к океану, и уже скучала по любимому, испытывая жгучую душевную боль. Они условились, что ей можно будет со всеми предосторожностями писать ему на рабочий адрес в Лондоне. И как только Мэри вернулась домой, она тут же начала писать письмо, в котором рассказывала, какой пустой стала ее жизнь без него и как сильно она надеется, что скоро они снова смогут быть вместе. Она перечитала послание, порвала и написала в непринужденном тоне другое – о новой книге Хемингуэя, которую только что начала читать, под названием «Зеленые холмы Африки», где описывалось, как автор путешествовал на этот самый континент.

«Я очень сильно хочу побольше путешествовать, – призналась Мэри. – Я даже ни разу не бывала на Западном побережье США, а единственные европейские города, с которыми я знакома, – это Лондон и Париж. Мне хотелось бы когда-нибудь побывать в Риме и Венеции».

Эрнест сразу же по приезде в Англию отправил Мэри письмо на нескольких страницах, которое он написал еще на корабле. В очаровательной манере Эрнест рассказывал о чудачествах других пассажиров, блюдах, которые подавали в первом классе, дельфинах, которые в один из дней плыли за кораблем и играли в кильватере, будто специально красуясь перед прогуливавшейся по палубам публикой, чтобы развлечь ее. В письме не было ни слова о любви и надеждах на будущее, но заканчивалось оно словами:

«Сердечнейше благодарю тебя за то, что ты наполнила мое лето радостью. Ты всегда в моих мыслях».

Мэри обняла себя за плечи. Чувство после прочтения письма было сладостным, но она так жаждала услышать голос Эрнеста. Если бы только можно было взять трубку телефона и позвонить ему… Но теперь ей предстояло довольствоваться письмами.

Уоллис писала из Лондона и делилась забавными историями о ближайшем окружении принца. Герцогиня Йоркская – жена брата Дэвида Берти – вошла в комнату в тот момент, когда Уоллис ее изображала, и теперь отказывается встречаться с ней.

«Мы с Дэвидом зовем ее Булочкой, – писала она, – потому что у нее простоватый вид и она полненькая, – в общем, похожа на повариху, которая слишком много пробует свою стряпню».

Также она рассказывала Мэри, что принц продолжает одаривать ее драгоценностями, в том числе кое-какими «очень милыми камушками», зато остается глух к мольбам отпускать ее от себя время от времени хотя бы на вечерок, чтобы она могла упорядочить отношения с Эрнестом.

«От этого я пребываю в неимоверном напряжении, – писала она. – Эрнест просто ангел, во плоти, но уже и он начинает сердиться из-за того, что ему постоянно приходится обходиться без жены. У нас с ним были жуткие скандалы. Но Дэвид — ребенок, который не думает о последствиях своих действий».

Мэри пребывала в полнейшем раздрае. Она предала подругу, которая ей безоговорочно доверяла. Если бы Уоллис была влюблена в принца, Мэри могла бы как-то оправдать свое предательство и надеяться на счастливый исход, но из писем было совершенно очевидно, что Уоллис его не любила. Ей нравилось, что у него было денег как грязи и что он оплачивал ей дорогую одежду и украшения, назначил щедрое содержание, а все в Лондоне хотели с ней подружиться, но платила она за все это очень высокую цену.

* * *

Сразу после празднования нового, 1936 года Эрнест снова приехал в Нью-Йорк на две недели, и они с Мэри опять стали любовниками. Он проводил с ней каждый вечер, оставался в ее доме каждую ночь и просыпался с ней рядом каждое утро. Влюбленные рисковали тем, что горничная и повар могли рассказать о них своим друзьям, и поползли бы слухи. Мэри приплачивала прислуге в надежде, что за это они будут держать язык за зубами, но в какой-то беспечный момент подумала, что плевать она хотела на последствия, если даже кто-то проболтается. Пребывание Эрнеста в Нью-Йорке было таким недолгим, что она не желала терять ни секунды. Она наслаждалась легкой интимностью тех моментов, когда он, бреясь в ванной, что-то мурлыкал себе под нос, когда они обсуждали газетные заголовки за завтраком или когда она вспоминала, что он любит жареные почки с острой подливой, и просила повара приготовить их.

– Приезжай весной в Лондон, – предложил он, уезжая. – Уоллис будет рада с тобой увидеться.

Они поглядели друг на друга, и Мэри почувствовала себя уязвленной. Здесь, в Нью-Йорке, она могла делать вид, что Эрнест с ней, а в Лондоне такой роскоши не будет. Она не сможет поцеловать его, когда ей вздумается, поправить ему галстук или снять ворсинку с пиджака, потому что там все это должна будет делать Уоллис. Сможет ли она не выдать себя? Не почувствует ли Уоллис изменений в их отношениях? Обычно она сразу улавливала, когда у кого-то начинался роман.

Через три дня после отъезда Эрнеста Мэри разбудила горничная. Она внесла в комнату поднос с чаем и утреннюю газету. Как только раздвинули портьеры, Мэри увидела заголовок на первом развороте. Умер король Георг V. Это означало, что теперь королем должен был стать принц Уэльский.

Мэри охватило беспокойство. Теперь-то уж Уоллис, конечно, не сможет продолжать свой роман с королем Англии. Он будет вынужден найти себе женщину помоложе, ту, что сядет с ним на трон в качестве королевы. И если уж принц больше не будет занимать Уоллис, она, без сомнения, обратит свое внимание на мужа, которым столько времени пренебрегала.

Это был полный провал.

Мэри поднялась, натянула чайное платье и поспешила к письменному столу, чтобы написать два отдельных письма – Уоллис и Эрнесту. Она просила Уоллис передать соболезнования принцу и уточнить, когда он должен взойти на трон. Соблюдением королевского протокола она пренебрегла. Будет ли это означать, что они с Эрнестом будут проводить меньше времени вместе? Расстроилась ли по этому поводу Уоллис? А у Эрнеста она спрашивала, что теперь? К чему это приведет нас?

Она дала письма горничной, попросив ее немедленно отправить их, а сама принялась мерить шагами квартиру, пытаясь представить, насколько тяжкими будут последствия. И, как бы она ни рассматривала сложившееся положение, ничего хорошего не выходило.

* * *

«Вступление Дэвида на престол в качестве короля Эдуарда VIII было провозглашено с балкона Сент-Джеймсского дворца на следующий день после смерти его отца, – написала в ответ Уоллис. – Прозвучали фанфары, раздались орудийные залпы, и трубы сыграли гимн; главный герольдмейстер торжественно провозгласил вступление, а вокруг маршировали солдаты. Дэвид, как ты можешь себе представить, был тих и грустен. Он уже сейчас должен каждый день часами изучать какие-то загадочные красные коробки, в которых находятся документы, описывающие состояние дел в государстве. Ему это не нравится, и мне приходится наседать на него, вынуждая закончить… Моя компания нужна ему теперь даже больше, чем раньше, а светские дамы настойчиво добиваются возможности поклясться мне в вечной дружбе, но я не тешу себя тем, что эта возня имеет хоть какое-то отношение к скромным достоинствам, коими моя личность может обладать…»

Она не касалась вопроса о том, что будет с ней после восхождения принца на престол, и Мэри поняла, что она сама знает об этом не больше остальных. Письмо заканчивалось следующим образом:

«Я надеюсь, он будет современным королем и сможет усовершенствовать многие древние устаревшие обычаи, свойственные институту, представителем которого он был рожден. Он мог бы сталь великим монархом новой эпохи».

В феврале от Эрнеста пришло письмо с поразительной новостью. Тон был сухим, а содержание следующим:

«Вчера вечером новый король пригласил меня отужинать в Йорк-Хаус. Уоллис присутствовать не должна, сказал он мне, и я решил, что наступил подходящий случай, чтобы прояснить наши с ним позиции. Возможно, у него была та же мысль. Я прихватил с собой своего друга Берни Рикатсона-Хэттса в качестве свидетеля. Во время трапезы разговор шел о достаточно общих темах, о политике и подобном, но за бренди и сигарами я поднял вопрос, который занимал всех нас, осведомившись у принца, каковы его намерения в отношении моей жены. “Вы собираетесь на ней жениться?" – прямо спросил я. Король поднялся с кресла и произнес: “Неужели ты на самом деле думаешь, что меня коронуют и при этом подле меня не будет Уоллис?” После некоторого переливания из пустого в порожнее я сказал, что, если он обещает заботиться о ней, я готов расторгнуть свой брак».

Первой реакцией Мэри было ликование оттого, что Эрнест будет свободен и они смогут быть вместе. Но практически сразу ее одолели сомнения: что скажет Уоллис? Мэри предчувствовала, что она придет в ярость из-за того, что эти двое мужчин решили ее судьбу, даже с ней не посоветовавшись.

В следующем письме от Уоллис не было никакого упоминания об этом.

«Ты не передумала навестить нас весной? – спрашивала она. – Я умираю от желания тебя увидеть. Последнюю неделю марта я проведу в Париже на примерках платьев, но почему бы тебе не приехать в самых последних числах месяца?»

Видеть Уоллис и Эрнеста вместе должно было быть мучительно, но Мэри успокаивала себя тем, что примириться с положением будет проще, если она сначала встретится с ним наедине, и забронировала рейс, который прибывал 24 марта. Эрнест встретил ее в Ватерлоо, заключил в теплые объятия, нежно поцеловал, а потом повел к своей машине.

– Как же это чудесно снова видеть тебя, – тихо сказал он, взял за руку и поглядел на нее. – Мне бы так хотелось провести с тобою сегодняшнюю ночь, но, боюсь, слуги на Брайнстон-Корт не так послушны, как твои на Манхэттене. Кто-нибудь из них обязательно проболтается.

– Я понимаю, – кивнула Мэри, хотя в глубине души очень расстроилась. Она так ждала, когда можно будет обнять Эрнеста, и надеялась, что он сможет прийти и лечь к ней на круглую кровать в гостевой комнате, когда слуги уже будут спать. Но он был верным своим принципам джентльменом и не стал бы изменять жене в ее собственном доме.

Пока Уоллис не было, они каждый вечер вместе ужинали, пили виски, которое Мэри распробовала и полюбила, и разговаривали. Как можно было ожидать, беседа часто касалась Уоллис и короля.

– Она не знает о моем разговоре с Питером Пэном, – сказал Эрнест. – Тут есть одно осложнение. Как глава англиканской церкви, он не должен жениться на разведенной женщине. Но я уверен, что он найдет выход.

– А как же наследник?

Эрнест пожал плечами:

– Откровенно говоря, мне кажется, что это последнее, о чем он беспокоится. Ему просто нужно быть с Уоллис. Если у них не будет детей, наследование перейдет к его брату Берти, а потом к старшей дочери Берти – Лилибет.

– А Уоллис этого хочет? Ты у нее спрашивал?

Эрнест покачал головой:

– Я тебе говорил: мы вообще не видимся наедине. Она – королева лондонского общества и редко проводит вечера на Брайнстон-Корт. Коктейльного часа здесь больше не бывает, потому что теперь она смешивает свои коктейли в Йорк-Хаусе. С твоего последнего приезда многое изменилось…

Уоллис вернулась в Лондон в субботу, двадцать восьмого, впорхнула в гостиную в облаке дорогого парфюма и, увидев Мэри, приостановилась.

– Вот так сюрприз! – воскликнула она. – Ты уже здесь. Я ждала тебя только на следующей неделе.

– Здравствуй, Уолли. – Мэри встала, чтобы обнять подругу. – Мне удалось достать дешевый билет в каюте первого класса на более ранний рейс. И я, конечно же, напрочь забыла о твоей поездке в Париж. Выглядишь божественно. Это новое?

На Уоллис был голубой шерстяной костюм в тонкую белую полоску и мягкая фетровая шляпа в тон. Ее наряд был очень похож на мужскую деловую одежду, но тонкая талия, подложенные плечики, длинная узкая юбка и задорный залом шляпы делали его вполне женственным.

– Чарльз Крид. Обожаю его крой. – Уоллис пригладила юбку.

– И какая потрясающая брошь! – три усеянных бриллиантами пера возвышались над золотой короной. – Наверное, подарок короля?

– Перья принца Уэльского, – подтвердила Уоллис. – Я думаю, мне больше не надо носить ее после того, как его повысили. – Она упала в кресло, сняла шляпку и скинула туфли. – О Мэри, я надеюсь, ты захватила с собой свой балтиморский здравый смысл, потому что я сейчас в жутком волнении. Моя жизнь стала просто невыносимой. Ты же ведь скажешь мне, что делать, правда?

– Ответ тебе не понравится, – поддразнила ее Мэри.

Уоллис нажала на кнопку звонка, располагавшуюся на стене возле ее кресла, и, когда появилась горничная, сказала:

– Два мартини, пожалуйста, – и тяжело вздохнула. – Слава богу, на свете есть алкоголь. Клянусь тебе, это мое единственное спасение.

Она выглядела ужасно измотанной, и Мэри почувствовала прилив сострадания.

– Тебе нужен отпуск, – проговорила она. – Неужели нельзя съездить куда-нибудь без короля и побыть одной, чтобы спокойно обдумать свое положение?

– Он меня не отпустит. Мне пришлось сделать невозможное, чтобы он не поехал со мной в Париж на этой неделе.

Мэри горестно улыбнулась в ответ:

– Помнишь, ты мне когда-то сказала, что тебя невозможно любить, что из нас двоих можно любить только меня? Так вот, похоже, ты нашла человека, который будет любить тебя до края света и обратно.

– Это не любовь, – устало покачала головой Уоллис. – Это потребность. Одержимость. Он говорит, что не может жить без меня. По двадцать раз на дню умоляет меня выйти за него, и ответа «нет» для него не существует.

– Но ты-то его любишь? – Мэри с большим трудом решилась задать этот вопрос, поскольку от ответа зависело слишком многое. Он мог изменить всю ее жизнь и либо освободить Эрнеста, либо забрать его у нее навсегда.

Уоллис ответила не сразу. Вошла горничная с напитками, подобрала шляпу и туфли хозяйки, поправила подушки и вышла.

Уоллис пригубила мартини и поставила бокал на столик.

– Он для меня много значит, – сказала она. – Но каждый раз под конец дня я теряю уверенность, что этого достаточно.