Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Джейн Остин

Соавторы: Кэтрин Хаббэк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 35 страниц)

– А вон и лорд Осборн, как раз выходит из задней двери рядом со своими покоями. Видите его?

Эмма посмотрела в указанном направлении.

– Кажется, он направляется к вашему дому, не так ли?

– Да, и скоро мы его встретим, если вернемся на дорогу и продолжим подъем.

– О! Умоляю, давайте побудем здесь, пока он не пройдет мимо. Мне совсем не хочется с ним встречаться.

У ее спутника сделался такой довольный вид, что Эмма густо покраснела. У нее мелькнула мысль, что взгляд мистера Говарда способен причинить не меньше беспокойства, чем взгляд его бывшего ученика.

Само собой, Эдвард не стал настаивать на встрече с лордом Осборном: напротив, он весьма любезно уступил желанию мисс Уотсон, и они оставались в укрытии до тех пор, пока не миновала всякая угроза. Как только его милость исчез за поворотом тропинки, путники продолжили подъем и без происшествий добрались до замка, потратив целых полчаса на дорогу, которую можно было легко одолеть за треть этого времени. Однако Эмме прогулка не показалась утомительной, а мистер Говард даже не заметил, что они подзадержались.

Их провели в гостиную мисс Осборн, где та упражнялась на арфе. Мисс Карр, утопавшая в мягких подушках уютного кресла, приветствовала гостей, едва привстав. Ее подруга же была в высшей степени учтива и доброжелательна. Она ласково пожала руку Эмме, заботливо осведомилась о ее здоровье и горячо поблагодарила за визит.

– Нас ждет ланч, – добавила мисс Осборн. – Маму вы не увидите, она по утрам не выходит… но разве вы не встретили моего брата?

Эмма покраснела и замешкалась с ответом, а потому слово взял мистер Говард:

– Мы видели его лишь издалека.

– Это меня удивляет, – нахмурилась мисс Карр, – ведь он нарочно отправился навстречу, чтобы сопроводить мисс Уотсон к нам. Какой же дорогой вы шли, если разминулись с ним?

– Это легко объяснить, – сдержанно ответила Эмма. – Мистер Говард увел меня влево, чтобы показать чудесный вид на замок, и, пока мы любовались им, лорд Осборн прошел мимо.

– Жаль, что вы его не остановили, – заметила Фанни Карр, – тогда он прогулялся бы не зря.

Эмма промолчала. Она не считала нужным уведомлять мисс Карр, что отнюдь не ищет общества лорда Осборна.

По окончании ланча Роза Осборн повторно предложила показать Эмме картинную галерею, заметив, что им лучше не терять времени, ведь зимой быстро темнеет.

– Но вы тоже должны пойти, – продолжала она, обращаясь к мистеру Говарду. – Вы наверняка знаете о картинах куда больше моего и уж о них‑то сумеете поведать лучше меня.

– Ваша скромность, мисс Осборн, весьма похвальна, – с шутливым поклоном заметил тот.

– О да, я самое скромное создание на свете: допускаю, что в некоторых вещах, например греческом и математике, вы и еще несколько человек разбираетесь лучше, чем я.

– Помнится, ваши успехи в этих двух областях были не слишком выдающимися.

– Уверяю вас, я знаю не меньше того, что знает половина моих знакомых выпускников Итона: они забыли выученное, а вот я забыла выучиться, разница невелика.

– Отнюдь. Очевидно, вы невысоко цените познания ваших знакомых.

– Пожалуй, но, право же, в наши дни редко встретишь истинно мудрых людей: говорят, гении существовали в прежние времена, но, смею думать, они сильно отличались от джентльменов нашего круга. Случись им вновь вернуться к жизни, наши излюбленные развлечения вызвали бы у них полнейшее недоумение.

– Вам известно, что неловкость, стеснительность и рассеянность мудрецов давно вошла в поговорку, и коль скоро вы не готовы терпеть подобные смертные грехи, вам не стоит искать общества ученых мужей.

– В моих глазах вы и есть настоящий ученый, мистер Говард, – рассмеялась юная леди.

– Не готов согласиться с вашим обвинением, мисс Осборн.

– Однако я не считаю вас таким уж неловким, застенчивым и… какое третье преступление вы вменили ученым?

– Уже забыл.

– Какое несносное притворство! – возмутилась мисс Осборн. – Вы добиваетесь, чтобы вас обвинили в рассеянности! Однако вот и галерея. Теперь, мисс Уотсон, попросите мистера Говарда рассказать вам о картинах.

Коллекция действительно оказалась превосходной и привела Эмму в восторг, тогда как мисс Осборн взглянула на две-три картины, прошлась по зале, посмотрела в окно и наконец, вернувшись к своим спутникам, заявила:

– Я только что вспомнила об одном важном деле, ради которого вынуждена покинуть вас. Вернусь, как только смогу, но не торопитесь и не ждите меня. Здесь вам будет удобно, и никто вас не потревожит.

Так благодаря мисс Осборн молодые люди вновь надолго остались тет-а-тет, что немало порадовало мистера Говарда, который находил в разговорах с Эммой все больше очарования.

Устав прогуливаться по галерее и напрягать зрение, они устроились на удобном диване в нише, откуда можно было одновременно наслаждаться прекрасным пейзажем за окном и непринужденно беседовать.

– Вы, без сомнения, привыкли к созерцанию хороших полотен, – заметил мистер Говард. – Вкус к живописи, как и к любому другому искусству, необходимо развивать. Насколько я заметил, вы умеете рассматривать картины и оценивать их достоинства.

– Поверьте, я не претендую на звание знатока, – смутилась Эмма.

– И весьма напрасно: у вас острый глаз и тонкий вкус, которые приводят вас к правильным суждениям; кроме того, я вижу, что вам хорошо знакомы и стили, и великие имена.

– Я почти заподозрила, что вы меня испытываете: не начну ли я рассуждать о том, в чем, по-вашему, не разбираюсь, – покраснев, сказала Эмма.

– Вы несправедливы к нам обоим! Я не позволил бы себе такой вольности, но и вам не грозит опасность ввести меня в подобное искушение.

– Мой милый дядюшка очень любил искусство, – объяснила Эмма, – и водил меня по лучшим собраниям и выставкам, которые были доступны для нас. А кроме того, приложил немало усилий, чтобы развить и направить мой вкус, так что мне скорее следует краснеть за собственное невежество, чем выслушивать комплименты.

– Не знаю, о каком дядюшке речь, – заметил мистер Говард тоном, выдающим его интерес к родственным связям собеседницы. – Вы забываете, что мне почти ничего не известно о вашей семье.

– Я говорю о дяде, который меня вырастил, докторе Мейтленде.

– Значит, вы воспитывались не в Уинстоне?

– Я? О нет… Я жила в дядюшкином доме, а в семью отца вернулась не более двух месяцев назад.

– Вероятно, вы считаете меня весьма недалеким, раз я не понял этого сразу, однако, хоть я и видел, что вы отличаетесь от своих сестер, да и от большинства барышень в округе, мне не приходило в голову, в чем причина.

– Вы, наверное, сочли меня кем‑то вроде Золушки, – засмеялась Эмма. – Добрая фея отпустила меня всего на один бал, но теперь, после того как я побывала в свете, меня не удержать взаперти.

– Вы знаете, что раньше я не бывал у вашего отца, поэтому у меня не было причин воображать, будто ваше место на кухне у очага, а не в гостиной, где я тоже никогда не бывал. Но, признаюсь, ваше внезапное появление меня удивило, ведь прежде я не видал ни в бальной зале, ни на улице, ни в городе, ни в деревне более чем трех мисс Уотсон кряду.

– Охотно верю: столь длительное отсутствие непременно обрекает человека на забвение.

– Позвольте спросить, собираетесь ли вы вернуться в дядюшкин дом.

– Увы, нет. Примерно год назад мой дорогой, милый дядюшка скончался, а тетушка уехала из Англии и поселилась в Ирландии. Теперь мой дом здесь, под отчим кровом.

– Наверное, встреча с ближайшими родственниками вызвала у вас странное чувство, ведь вы были почти незнакомы.

– Я уже свиделась с одним из братьев и двумя сестрами, – ответила Эмма, еле слышно вздыхая, – но мне еще предстоит встреча со вторым братом и еще одной сестрой.

– Мне кажется, – задумчиво произнес мистер Говард, – не совсем правильно воспитывать одного ребенка отдельно от других членов семьи, если в конечном счете им суждено воссоединиться. Во всяком случае, на своем примере я чувствую, что много потерял бы, если бы нас с Кларой разлучили в детстве. Вероятно, нечасто случается, чтобы брат и сестра были так близки, но мы остались сиротами и до замужества Клары были друг для друга всем.

– Не стоит, мистер Говард, предаваться размышлениям о прошлом, если они причиняют огорчение, – пробормотала Эмма, пытаясь сдержать слезы или хотя бы прикрыть их улыбкой. – У моих близких были благие намерения, и, если итог оказался далек от их ожиданий, они не виноваты. Однако сама я, окажись на моем попечении ребенок, не стала бы повторять подобный опыт.

– Вам нравятся здешние места? – осведомился мистер Говард, чувствуя, что не имеет права продолжать прежнюю тему.

– Я слишком мало видела, ведь погода мне не благоприятствовала, но Уинстон не поразил мое воображение. Я привыкла к великолепным пейзажам Западной Англии.

– Тогда вы, разумеется, сочтете наши места однообразными и непримечательными. – Впрочем, в поместье Осборн и окружающем парке есть красоты, которыми вы не сможете пренебречь. Однако, задавая вопрос, я имел в виду скорее здешних обитателей. Есть ли среди соседей вашего отца приятные люди? Я не бываю в деревне.

– Мы живем очень замкнуто, – уклончиво ответила Эмма, не собираясь удовлетворять любопытство мистера Говарда относительно круга общения Уотсонов, – и мне пока не представилось возможности судить об этом. На балу я увидела множество людей, но поскольку вы, надо полагать, тоже их видели, то можете не хуже моего судить о степени их приятности.

– Вы, безусловно, знакомы с мистером Томом Мазгроувом?

– Немного.

– Он из тех мужчин, о которых большинство барышень отзываются с куда большей пылкостью, чем вы. Задай я тот же вопрос пяти из шести моих знакомых девиц, они с восторгом ответили бы, что Том Мазгроув очарователен, бесподобен, что он идеальный пример для всех джентльменов!

– Насколько я понимаю, он всеобщий любимец, – подтвердила Эмма все с той же сдержанностью.

– Я издавна привык считать его образцом совершенства во всем, что касается наиважнейших вопросов моды и туалета, – со всей серьезностью сообщил мистер Говард, – то есть того, что имеет первостепенное значение в глазах дам, а посему твердо намерен подражать его манере повязывать галстук, когда мне захочется быть особенно обворожительным.

– Сомневаюсь, можно ли стать лучше, взяв за образец галстук или башмачные пряжки мистера Мазгроува. Но, боюсь, у меня сознательное предубеждение против любого человека, которого абсолютно все считают приятным.

– Однако вы остужаете мои честолюбивые стремления. Если люди, которых все считают приятными, вам противны, я немедленно оставлю попытки понравиться окружающим. С каким количеством людей позволительно быть приветливым, а у скольких надо вызвать отвращение, чтобы добиться вашего одобрения?

– Я не могу ответить, не располагая дополнительными сведениями для расчетов. Для начала вам придется сообщить, скольким вы привыкли льстить ежедневно!

– Никому, уверяю вас: под солнцем не найдется более искреннего создания, чем я.

– Весьма сомнительно. Но раз уж вы не желаете признаваться, скажите: любимцем скольких человек вы сами себя числите?

– Каверзный вопрос! Хотите уличить меня в том, что я слыву приятным человеком? Но тут мне придет на выручку врожденная скромность: полагаю, обворожительным меня считают не более двух третей моих знакомых. Разумеется, я имею в виду дам: мнение мужчин ничего не стоит, – добавил мистер Говард.

– Ах, это слишком много, чтобы угодить мне. Если бы вы всегда говорили искренне, поверьте, почитателей у вас было бы куда меньше.

– А если серьезно, мисс Уотсон, почему вы питаете явную неприязнь к дамским любимцам?

– Если серьезно, то я им просто не верю.

– Значит, по-вашему, ради всеобщего признания требуется приносить в жертву истину? Но не бросает ли это мрачную тень на вкусы других женщин?

– Я имела в виду нечто иное, – возразила Эмма.

– Не припомню тех, кто не заявлял бы, будто терпеть не может лесть.

– Весьма вероятно, но я пойду еще дальше: мне не нравятся и сами льстецы.

– И по какой же шкале вы их оцениваете? Неужто мерило собственных достоинств у вас настолько выверено, что вы способны мгновенно отличить правду от лести и принимать лишь те комплименты, коих заслуживаете, а остальные отвергать?

– Полагаю, мистер Говард, я склонна определять ценность комплиментов, исходя не из собственного характера, а из характера того, кто их делает. Если человек, будь то мужчина или женщина, осмеливается говорить неприятную правду, его не станешь подозревать в приятной лжи. А если он готов не только осыпать комплиментами присутствующих, но и хвалить отсутствующих, я слушаю такого человека с большой охотой.

– Мужчинам повезло, что не все барышни похожи на вас. Без похвал в адрес присутствующих и хулы в адрес отсутствующих их запас тем для разговоров сильно истощился бы.

– Я придерживаюсь иного мнения, мистер Говард. Если бы никто не прислушивался к клевете, в мире было бы гораздо меньше зла и мы могли бы избежать многих несчастий и мук совести.

– Верно. Называйте клевету своим именем – и все станут шарахаться от нее. Привычка смягчать выражения чревата пагубными последствиями.

– Но самое отвратительное – это лесть из корыстных побуждений. Видеть, как молодой человек ради денег заискивает и увивается за женщиной, которую, будь она бедна, едва удостоил бы словом, и наблюдать, как он за золото продает тело и душу, – о, это всегда вызывает содрогание и заставляет несправедливо презирать весь род человеческий. Омерзительно!

Мистер Говард воззрился на собеседницу с немалым удивлением. Она употребила весьма сильные выражения и явно принимала предмет обсуждения близко к сердцу. Но, поскольку Эдвард не был осведомлен об обстоятельствах замужества Эмминой тетушки, у него мелькнула мысль, что мисс Уотсон, возможно, намекает на него самого и леди Осборн. И пусть он не мог признать себя повинным в действиях, заслуживающих подобного порицания, в глазах Эммы, судя по всему, его поведение предстало именно в таком свете. Молодой человек не стал прикидывать, насколько это вероятно и соответствуют ли такие наблюдения характеру собеседницы, а лишь погрузился в тревожные размышления о собственных манерах. Однако мисс Уотсон вывела пастора из раздумий, вновь обратившись к нему:

– Мне очень стыдно, мистер Говард, за резкие высказывания. Прошу, забудьте о том, что я говорила, если это возможно. По крайней мере, не считайте меня такой уж злонравной. Бывают обстоятельства, размышления о которых неизменно наполняют горечью. Впрочем, что было, то прошло, и не следует позволять минувшему пробуждать в нас гнев.

– Сдается мне, мы далеко ушли от темы, которая привела к такому итогу, – заметил мистер Говард, также пытаясь вернуть себе самообладание. – Наши рассуждения о лести начались с Тома Мазгроува.

– Да, верно, с мистера Мазгроува, я и позабыла, унесясь мыслями на много миль отсюда – и на много месяцев назад.

– Видимо, вы не очень‑то высокого мнения о Томе, – предположил мистер Говард, которому последние слова Эммы доставили большое облегчение.

– Мое мнение о нем не представляет большой важности, а потому не стоит обсуждения. Я плохо знаю мистера Мазгроува, однако мой отец, мне кажется, его не слишком жалует.

– Но нельзя же лишить Тома права на оправдание: ему наверняка есть что сказать!

– О да, и немало – во всяком случае, достаточно, чтобы отнять у других людей необходимость обсуждать эту тему.

– К тому же, по мнению большинства женщин, он красив.

– Я этого не отрицаю.

– И вам известно, что он богат и независим.

– На сей счет я сомневаюсь: именно независимости ему и недостает. Его главная цель, по-видимому, состоит в низкопоклонстве.

– Вижу, вы настроены враждебно.

– А вы, без сомнения, считаете меня предвзятой.

– У меня нет желания опровергать ваши предубеждения или уговаривать вас полюбить Мазгроува против воли.

Последовала пауза, после которой Эмма, очнувшись от глубоких размышлений, воскликнула:

– Уже смеркается! Нам пора домой.

– Верно. Мы можем прийти сюда в другой раз. Уверен, что вам позволят любоваться галереей, когда заблагорассудится, а я буду счастлив сопровождать вас.

В это мгновение дверь распахнулась, и в галерею вошел лорд Осборн. Поздоровавшись, он с минуту помолчал, после чего заметил:

– У вас, должно быть, непреодолимая тяга к живописи, мисс Уотсон, раз вам нравится торчать в галерее даже в потемках, когда уже трудно что‑либо разглядеть. Вероятно, тем, кто ценит искусство, приятно даже просто находиться рядом с картинами.

– Мы задержались дольше, чем хотели, милорд, – признала Эмма, – и я очень обязана вашей сестре за удовольствие оценить ваше собрание картин. Однако мы ожидали, что мисс Осборн присоединится к нам.

– Иметь такую уйму отличных полотен, к тому же снабженных табличками с названиями, чертовски приятно. Право, одна-две нравятся мне самому: картина с лошадьми чьей‑то там кисти, а еще голландский холст с изображением убитой дичи: написано так правдоподобно, что ее можно принять за живую. Вы его не приметили?

– Нет. Я не очень люблю натюрморты.

– Говард знает о картинах все: имена и даты так и сыплются у него с языка. Вы не находите, что слушать его чертовски скучно?

– Напротив, я очень признательна мистеру Говарду за интересные сведения.

– Что ж, я, со своей стороны, тоже был бы рад получить кое‑какие сведения. Какого ч… прошу прощения… каким чудом я разминулся с вами по пути в пасторат, ведь я никуда не сворачивал?

– Это мы свернули с дороги, милорд.

– Что ж, клянусь честью, я был поражен, когда, добравшись туда, узнал, что вы уже ушли – точнее, улизнули. «Ну и ну! Как же так? – сказал я. – Ведь они мне не встретились». «Не встретились? – изумились миссис Уиллис. – Что за чертовщина?»

– Именно так и сказала? – с неподражаемой серьезность осведомилась Эмма.

– Я не утверждаю, что миссис Уиллис произнесла эти слова вслух, но уверен, что так она и подумала, судя по ее виду.

– Что ж, милорд, мы должны пожелать вам доброго вечера, ведь миссис Уиллис ждет нас к обеду. И хотя я не боюсь, что она будет бранить нас, мне не хочется доставлять ей неудобства.

– Ах да, там всем заправляет миссис Уиллис, а пастор, как и я, находится под женским каблуком. Матери и сестры умеют держать мужчин в подчинении. Вот жены, знаете ли, совсем другое дело. От сестры никуда не денешься и кротости да покорности от нее не добьешься: она ведь, в отличие от жены, на это не подписывалась.

– Однако я слыхала, милорд, что и жены иногда нарушают свои обеты и бунтуют, – с притворной обеспокоенностью заметила Эмма.

– Знаете ли, тут виноваты мужья, дающие им слишком много воли. Женщин надо держать в ежовых рукавицах – таково мое кредо.

– Однако советую вам хранить его в тайне, если вы желаете найти себе жену. Поверьте, ни одна женщина не согласится пойти за вас, проведав о ваших взглядах.

– Правда? Что ж, тогда я сожалею, что упомянул об этом.

– О, не волнуйтесь, покамест ничего страшного не произошло. Я обещаю не выдавать вас. Но вот и комната мисс Осборн. Она рассчитывает, что мы наведаемся к ней на прощание, или нам лучше сразу отправиться домой, мистер Говард?

– Посмотрим, здесь ли Роза, – сказал ее брат, открывая дверь. Комната, однако, была пуста, и гостям ничего не оставалось, как вернуться домой. Эмма была раздосадована, когда молодой пэр настоял на том, чтобы проводить их. Хотя беседа с ним оказалась гораздо короче, чем с мистером Говардом, от его милости девушка устала куда сильнее. Единственным средством поскорее избавиться от назойливого спутника было ускорить шаг, и мороз служил для этого благовидным предлогом. Если подъем к замку занял почти полчаса, спуск завершился за пять минут, и запыхавшиеся, но разрумянившиеся путники вскоре добрались до пастората. Здесь лорду Осборну наконец пришлось откланяться, и Эмма поспешила к себе в комнату, чтобы переодеться к обеду.

– Ну, сестрица, – воскликнула Элизабет, – хотела бы я знать, чем ты занималась все это время! Тебя не было целую вечность.

– Я осматривала галерею, Элизабет. Ты же знаешь, зачем я отправилась в замок.

– Верно, я знаю, зачем ты отправилась, но откуда мне знать, почему ты так задержалась. Галерея! Осматривать картины целых два с половиной часа, да еще в сумерках!

Эмма рассмеялась.

– В чем ты меня подозреваешь, Элизабет? – воскликнула она, когда сестра поднесла свечу к ее лицу.

– С кем из них ты флиртовала? – осведомилась старшая мисс Уотсон, беря сестру за руку и пристально изучая выражение ее лица. – С пэром или пастором? Которого из двух своих воздыхателей ты предпочитаешь?

– К чему эти ненужные вопросы? – парировала Эмма, краснея и смеясь, но одновременно стараясь высвободиться. – Сама ты не колебалась бы. Ведь лорд Осборн самый обворожительный, утонченный, жизнерадостный и неотразимый молодой аристократ, за которого с радостью пойдет любая девица, согласна? Неужто ты не приняла бы его предложение?

– Да, пожалуй, приняла бы… Стать леди Осборн, хозяйкой всех этих залов и слуг, экипажей и лошадей! Думаю, я была бы не против, но ведь мне никогда не представится такой возможности.

– Что до меня, я не собираюсь чинить препятствия, если лорд Осборн сделает тебе предложение. Не отвергай его ради меня!

– Хорошо. Когда я стану леди Осборн, то осыплю будущую миссис Говард милостями. И по воскресеньям, а иногда и в будние дни буду приглашать ее обедать у меня.

– Надеюсь, она не станет возражать.

– К Пасхе я пожалую ей новое платье, а на Рождество – манто или капор!

– Твоя щедрость беспримерна, но благие намерения в отношении мифической миссис Говард, боюсь, заставили тебя забыть про миссис Уиллис и ее обед. Если ты сейчас же не переоденешься, то вынудишь ее ждать.

Элизабет последовала совету сестры и завершила туалет со всей возможной поспешностью. Поразительно, что, хотя у нее ушло вдвое больше времени, чем у Эммы, итог усилий старшей мисс Уотсон оказался куда менее удовлетворителен. Впрочем, она никогда не выглядела полностью готовой: то пучок на голове сползал слишком низко, то на платье оставались незастегнутые крючки, то из-под подола торчала нижняя юбка. Элизабет вечно обнаруживала отсутствие завязки, пуговицы или петли как раз в тот момент, когда подобная нехватка была особенно несвоевременной. Мисс Уотсон неизменно спешила, неизменно опаздывала и неизменно кротко извинялась, но была по-прежнему далека от исправления.

Вечер прошел в уютной и спокойной обстановке, вдали от величественного благолепия пэрских чертогов: все собрались у камина, болтали и смеялись, щелкали орехи и лакомились домашними пирогами с таким наслаждением, какое и не снилось замку Осборн с его пышными залами. Говорили о том, что снег уже начал подтаивать, – хотя Чарльз и его дядюшка упорно не желали верить этим слухам, – с пленительной непринужденностью и весельем обсудили сотни других тем, а потом достали с полки книгу. Томик Шекспира очутился в руках мистера Говарда, и тот приступил к чтению, вложив в него столько чувства и вкуса, что слушательницы пребывали на вершине блаженства. К тому времени, когда настала пора расходиться на ночь, дружеская приязнь между хозяевами и гостями многократно укрепилась.

Глава XI

Хотя наутро погода снова не улучшилась, сестер ожидала весьма значительная перемена. Около одиннадцати часов, когда дамы сидели за рукоделием, их внимание привлек скрип колес подъехавшего к дому экипажа. Вскоре мисс Уотсон принесли записку, а вместе с ней на словах передали, что карета подана. Удивленная Элизабет вскрыла послание. Оно оказалось от мистера Уотсона, и в нем сообщалось, что последний, раздосадованный долгим отсутствием дочерей, выяснил, что проселки по-прежнему занесены снегом, и отправил слугу на почтовую станцию за экипажем, в котором девушки могли вернуться домой по большаку: этот путь был значительно длиннее, зато безопаснее и, с учетом нынешних обстоятельств, удобнее. Мистер Уотсон просил дочерей немедленно прибыть домой в почтовой карете в сопровождении слуги, который последует за ними на собственной маленькой повозке. Как ни добры были к ним обитатели пастората, сестры, однако, обрадовались возможности вернуться домой до воскресенья, сознавая, что не стоило так надолго покидать родной кров и что каждый час веселья дочерей для отца, вероятно, оборачивается томительными неудобствами.

Разумеется, прощание с хозяевами не могло не сопровождаться множеством сожалений и тревог по поводу опасностей, грозящих обеим мисс Уотсон в предстоящей поездке. Чарльз многократно предсказал сестрам, что они непременно опрокинутся, и Эмма заявила, что он так уверенно пророчит беду, поскольку сам и подкупил кучера, чтобы тот устроил аварию. Миссис Уиллис явно поставила себе целью погрести девушек под всевозможными плащами, мехами и шалями, чтобы спасти их от мороза, а мистер Говард отмел все затруднения с возвратом одолженных вещей, вызвавшись приехать за ними, как только позволит погода. В завершение визита обе стороны выразили надежду на продолжение дружбы, после чего расстались в наилучших отношениях.

Поездка домой прошла без всяких происшествий. Сестрам даже не пришлось сетовать на холод, так славно миссис Уиллис их укутала. Мистер Уотсон встретил дочерей с распростертыми объятиями, да и Маргарет, завидев Эмму и Элизабет, заметно оживилась.

– В следующий раз я так охотно вас не отпущу, юные леди, – добродушно пожурил их мистер Уотсон. – Я уже начал думать, что одна из вас, должно быть, сбежала с лордом Осборном, а другая – с мистером Говардом. Поверьте, мы очень скучали без вас.

Так прозвучало его приветствие; Маргарет же заявила следующее:

– Что ж, надеюсь, вы хорошенько повеселились и привезли какие‑нибудь новости, которые нас развлекут. Я чуть не умерла от тоски и уныния. Мы тут не видели ни единой живой души, к нам не заглянул ни один человек. Умеет же кое-кто присваивать себе все самые стоящие и приятные развлечения, ничегошеньки не оставляя другим.

Подробности визита поразили Маргарет в самое сердце. Она была готова расплакаться от досады и зависти при мысли о том, что на долю сестриц выпало столько удовольствий, ведь она‑то не сподобилась ни единого. Охваченная злобным любопытством, Маргарет выспросила все до мельчайших подробностей, очевидно с тем, чтобы впоследствии растравлять себе, несчастной и обиженной, душу. Каждое блюдо за обедом, каждый самоцвет в ожерелье леди Осборн, каждое слово, произнесенное дамами в замке, каждое развлечение, предложенное обитателями пастората, впивались в ее душу острым жалом. Маргарет была более чем когда‑либо убеждена, что пострадала от варварской несправедливости, хотя вполне очевидно, что ей в любом случае не удалось бы сопровождать сестер. Тщетно Эмма пыталась перевести разговор на менее болезненную тему: Маргарет упорно возвращалась к первоначальному предмету и выпытывала у сестер каждую мелочь, какую те могли вспомнить.

У людей, населяющих землю, разные вкусы: одни стремятся к счастью, другие же – к его противоположности. Маргарет Уотсон находила радость в озлоблении; ее любимым времяпрепровождением было растравлять себя. Все бы ничего, будь она единственной жертвой своего странного пристрастия, но увы: от него страдали ее отец и сестры, притом страдали поневоле.

Мало-помалу снег растаял, и обитатели дома уинстонского священника освободились из заточения. Едва дороги вновь стали проезжими, Эмма обнаружила, что начала задаваться вопросом, когда же мистер Говард выполнит обещание и приедет за вещами, которыми снабдила барышень Уотсон его сестра. Также она поймала себя на мысли, которая показалась ей непозволительной: видя неприбранные комнаты отцовского дома с потертыми коврами, выцветшими занавесями, захватанными газетами и шершавыми, исцарапанными столами, она мысленно сравнивала их со светлыми, опрятными покоями, в которых распоряжалась миссис Уиллис. Великолепие замка Осборн в ее глазах во многом уступало очарованию, каким обладала маленькая гостиная миссис Уиллис, и Эмма пришла к выводу, что, пожалуй, самое большое счастье на свете – быть хозяйкой такого же дома, имея такого же спутника жизни. Впрочем, она не признавалась в этом вслух, в отличие от Элизабет, которая постоянно твердила, что хотела бы превратить их жилище в подобие дома мистера Говарда.

Как‑то утром в гостиную ввели Тома Мазгроува, которого сестры еще не видали после возвращения из пастората. Том застал одну Маргарет, которая тотчас всполошилась и захлопотала, пытаясь уговорить гостя пересесть на ее место у камина, а также пытаясь и одолжить ему отцовские шлепанцы, чтобы отправить его башмаки на кухню сушиться. Молодой человек решительно отверг ее нежные заботы, заявив, что мисс Маргарет хочет раньше времени сделать из него старика, встал на каминный коврик спиной к огню и принялся насвистывать какой‑то мотив.

– Давненько мы вас не видали, – вздохнула Маргарет. – Время тянулось так томительно.

– Хм… – Том прекратил насвистывать. – Где ваши сестры, мисс Маргарет?

– О, они наконец дома. Кажется, Эмма у отца, а Элизабет на кухне. Вы слыхали, что их долго не было?

– Долго? – удивился Том.

– Со среды до субботы. Мне не с кем было словом перемолвиться, не считая отца и прислуги, дом завалило снегом, а ведь возьми они меня с собой, я бы тоже могла повеселиться.

– Прошу прощения, но что вынудило их уехать? – спросил Том, который не имел понятия об отлучке двух сестер, однако преисполнился решимости выяснить как можно больше, не выдавая своей неосведомленности.

– Видите ли, Элизабет и Эмма захотели нанести ответный визит миссис Уиллис и отправились к ней в коляске, а потом начался снегопад, и они застряли в пасторате. Думаю, сестрицы были только рады задержаться в гостях, ведь иначе они могли бы попытаться вернуться домой. В конце концов отцу пришлось нанять почтовую карету, чтобы доставить их обратно, и в субботу обе уже были здесь.

– Ваши сестры остались весьма довольны, не так ли?

– О да, конечно. Разве не досадно, что мне пришлось остаться? Вечно меня притесняют и обижают!

– Хорошо бы мисс Эмма спустилась сюда. Она вечно сидит взаперти в комнате отца. Я заглянул к вам для того, чтобы повидаться с ней.

– Вероятно, Эмма скоро придет. Садитесь вот здесь, я уверена, что вам необходимо отдохнуть.

– Не могли бы вы пойти и позвать мисс Эмму?

– Она сама придет, когда закончит читать отцу. Прошу, возьмите что‑нибудь – печенье или бокал вина.

– Не нужно, я только что завтракал. Я не придерживаюсь варварского распорядка, как некоторые мои друзья, и умею жить в свое удовольствие, как свободный, независимый человек.

– И, без сомнения, счастливый. Ах, мистер Мазгроув, как вам повезло. Вы не знаете мук, уныния и… и… словом, всех тех напастей, от которых страдаем мы, бедные беспомощные женщины. Сколько душераздирающих терзаний мы переносим молча, какую горечь таим в сердцах!