Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Джейн Остин

Соавторы: Кэтрин Хаббэк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 35 страниц)

Сняв таким образом с Эммы обвинение в том, что ее встречи с доктором были тайными и преднамеренными (это опровергла и старшая мисс Уотсон), следующим делом лорд Осборн вознамерился повидаться с леди Фанни Олстон и выяснить у нее, кто был источником клеветы, в которую она поверила. Оказалось, что ее милость уехала в столицу, но лорд Осборн, отнюдь не обескураженный этим препятствием, поспешил вслед за ней и, не теряя времени даром, явился в ее лондонскую гостиную.

Сперва леди Фанни заявила, что не припоминает такого случая, поскольку на место гувернантки к маленькой мисс Олстон желало поступить много молодых женщин, – нельзя же ожидать, что ее мать вспомнит одну из них по прошествии столь долгого времени, как три-четыре месяца. Но от влюбленного юноши оказалось не так‑то просто отделаться; он приложил массу усилий, чтобы освежить в памяти благородной дамы обстоятельства истории, и в конце концов та была вынуждена признать, что кое-что помнит. Когда же лорд Осборн стал настаивать, чтобы ее милость раскрыла свой источник, она высмеяла героические усилия, предпринимаемые им ради дела, которое ни в малейшей степени его не касалось. С какой целью, поинтересовалась леди Фанни, он интересуется девицей, находящейся в столь неопределенном положении и несчастливых обстоятельствах? Девицей, которая вынуждена искать место гувернантки! Что он может знать о ней? И что должен знать? Мисс Уотсон – дочь жалкого сельского священника, без состояния и связей; нелепо разъезжать по всей стране, чтобы защитить ее от ничтожных провинциальных сплетен. Да простит милорд леди Фанни за насмешку над его рыцарскими замашками, но какая разница, флиртовала упомянутая Эмма Уотсон с кройдонским доктором или нет? И зачем кому‑нибудь утверждать, что она это делала, если ничего подобного не было?

Казалось, под влиянием Эмминых чар и возбуждения, вызванного розысками, характер лорда Осборна совершенно изменился. Его милость и в самом деле признался сестре, что розыски оказались не менее увлекательными, чем охота на лис, и что ему доставило огромное удовольствие выслеживать клеветников. Насмешкам леди Фанни, которые прежде, вероятно, заставили бы молодого пэра отступиться, теперь не удалось отвлечь его от цели. Он спокойно ответил ее милости, что ему дорога репутация каждого человека, тем более бедного и неродовитого. Леди Фанни, коли ей угодно, вольна без зазрения совести поступиться своей репутацией справедливой, благородной и порядочной личности, отказав ему в его просьбе, и тем самым обездолить мисс Уотсон; свет, увидев, что она не перестала быть леди Фанни, возможно, и не придаст этому большого значения. Но подруга его сестры находится совсем в ином положении: у нее, как справедливо заметила леди Фанни, нет ни связей, ни титула, ни состояния, которые могли бы завуалировать клевету, помочь ей в трудную минуту и поддержать само ее существование. И поскольку мисс Уотсон действительно подруга его сестры и в данный момент ее гостья, он решительно настроен добиться справедливости по отношению к ней, как ради нее самой, так и ради своей сестры. Поэтому‑то он и просит леди Фанни открыть, кто был сочинителем лживого навета, если ее милость не хочет, чтобы виновницей сочли ее, – ибо это, безусловно, была ложь и у него имеются другие доказательства.

После нескольких попыток увильнуть от ответа леди Фанни все же созналась, что проведала об обстоятельствах дела от мисс Дженкинс, и под конец даже передала гостю адресованное ей письмо, в котором содержалась вся история со множеством подробностей, которые, как увидел бы любой непредвзятый наблюдатель, были высосаны из пальца, поскольку из самого же письма явствовало, что очевидцев там быть не могло.

Вооруженный этим документом, лорд Осборн вернулся в Кройдон и предъявил письмо мистеру Бриджу. Довольный тем, что обвинения были так легко опровергнуты, священник согласился, что теперь необходимо действовать сообща и заставить мисс Дженкинс отказаться от лживых утверждений.

Оба джентльмена нанесли означенной особе визит и поначалу столкнулись только с дерзостью и увертками. Мисс Дженкинс понятия не имела, кто такой лорд Осборн, и не хотела признавать за ним и мистером Бриджем права подвергать ее действия сомнению. Вообразив, что его милость всего лишь какой‑нибудь Эммин родственник и не заслуживает ни особого внимания, ни учтивого обращения, она вела себя с оскорбительным высокомерием, которое люди низкого происхождения позволяют себе в обращении с теми, кто стоит еще ниже их. Разумеется, мисс Дженкинс пришла в крайнее замешательство, когда, к ее изумлению, выяснилось, что перед ней настоящий барон, а она разговаривала с ним сквозь зубы и едва снизошла до того, чтобы предложить ему сесть.

Поняв свою оплошность, мисс Дженкинс сделалась сама не своя и с трепетом стала уверять, что ей ужасно стыдно и она совершенно раздавлена тем, что посмела так обращаться с его милостью. Не придвинется ли милорд поближе к огню, не займет ли кресло поудобнее? Она выразила надежду, что дорогой гость не откажется от бокала вина и пирога. Точно ли его милости не дует? В углу дивана и со скамеечкой для ног ему будет гораздо лучше. Лорд Осборн решительно и довольно резко отверг все знаки внимания, заявив, что доволен своим теперешним местом и единственное, чего он желает от мисс Дженкинс, это чтобы она открыла источник своих сведений об Эмме Уотсон.

Тогда мисс Дженкинс стала отрицать, что вообще говорила что‑либо порочащее репутацию мисс Эммы Уотсон. Мол, это совершенно невозможно: она питает глубочайшее уважение к упомянутой молодой леди, каковое должна испытывать ко всякой особе, известной как близкий друг леди Гордон и вызывающей интерес его милости. Она и помыслить не могла о том, чтобы возводить поклеп на таких людей! Должно быть, леди Фанни Олстон все перепутала, если вообразила нечто подобное.

Лорд Осборн выслушал ее заверения с величайшей невозмутимостью, после чего достал письмо, полученное от леди Фанни, положил его перед обманщицей и заявил, что ему чрезвычайно неприятно опровергать слова дамы, однако нынешние ее утверждения полностью противоречат прежним, изложенным в этом письме, поэтому он просит ее попытаться заново освежить память. Пусть мисс Дженкинс ознакомится с обвинениями, выдвинутыми ею против мисс Уотсон, и сообщит, чту в этом письме ложь, а что правда, если таковая вообще имеется, а также уведомит обоих джентльменов, откуда она раздобыла изложенные в послании сведения.

Увидев, что ее собственноручные записи свидетельствуют против нее, мисс Дженкинс слегка смутилась, однако же не так сильно, как в тот момент, когда обнаружила, что предложила пэру Англии сесть возле самой двери. Впрочем, она решительно отреклась от написанного, недоумевала, как вообще могла заявлять подобное, и ничего не помнила о письме. Непостижимо, немыслимо, невообразимо, чтобы она сочинила такое! Похоже, сплетница ожидала, что джентльмены из любезности тоже не поверят в это. Мисс Дженкинс также вспомнила, что при составлении письма к леди Фанни рядом была мисс Лэм; должно быть, именно из данного источника и происходят столь странные утверждения. Словом, ныне она готова полностью опровергнуть их и подписать любое заявление, которое лорду Осборну будет угодно ей предложить. Она так уважает мисс Эмму Уотсон, что не сочтет чрезмерными самые велеречивые похвалы в ее адрес.

Лорд Осборн с огромным удовлетворением, но и с невыразимым презрением заставил мисс Дженкинс письменно отказаться от своих прежних утверждений, и, условившись отправить один экземпляр ее показаний леди Фанни Олстон, джентльмены решили продолжить разыскания, обратившись к мисс Лэм, на которую пало обвинение в том, что и она состояла в заговоре.

Мисс Лэм оказалась совсем не похожа на мисс Дженкинс. Холодная, неучтивая, скупая на слова, она едва ли считала нужным оправдываться. Однако снизошла до того, что заявила, будто ни мыслью, ни делом не причастна к скандалу, хотя, будучи допрошена с пристрастием, призналась, что видела письмо, которое мисс Дженкинс отправила леди Фанни. Мисс Лэм действительно сидела рядом, пока та сочиняла его, однако решительно отрицала, что оказывала подруге какую‑либо помощь, разве только по части правописания и грамматики, в которых, как она язвительно заметила, мисс Дженкинс отнюдь не сильна. Что же до гнусных инсинуаций, то тут ни помощь, ни советы автору письма не требовались, ибо всем, кто с нею знаком, известно о ее склонности к злословию. В этих вопросах она столь изобретательна, что немногие кройдонские дамы могут с ней сравниться. Ей, мисс Лэм, ведомо, что мисс Дженкинс истово следила за Эммой и выяснила, что время от времени к ней на прогулках присоединяется мистер Морган. Этого хватило, чтобы состряпать небольшую скандальную сплетню, которая, по мнению мисс Дженкинс, была вполне правдоподобна и могла угодить леди Фанни и развлечь ее. Она же, мисс Лэм, ничего плохого об Эмме Уотсон не знает и надеется, что теперь гости наконец оставят ее в покое, поскольку она собирается уходить и не желает задерживаться.

На этом беседа закончилась, и лорд Осборн, вполне довольный своими успехами, предъявил показания двух девиц мистеру Уотсону и его жене, после чего снова отправился в Лондон, чтобы узнать мнение леди Фанни о том документе, который он ей прислал.

На сей раз благородная дама была разобижена и надрывно сокрушалась о порочности человеческой натуры, которая побудила мисс Дженкинс измыслить коварную ложь, тем самым введя саму леди Фанни в заблуждение и доставив ей большие неудобства, ибо это помешало ее милости найти подходящую гувернантку, а кроме того, причинило большие неприятности и беспокойство, поставило под угрозу репутацию и подвергло опасности попасть в нелепое положение.

Лорд Осборн не мог не понимать всей абсурдности и эгоистичности причитаний собеседницы, однако не прерывал ее, чтобы она согласилась подписать признание в том, что была введена в заблуждение. Сам же он не пожелал дать леди Фанни обещание, что воспользуется своим влиянием на милую молодую особу и уговорит ее занять место, в котором ей ранее с таким презрением отказали. Молодой барон заметил, что это его не касается и он не может вмешиваться в личные дела мисс Уотсон. Леди Фанни, охваченная пылким желанием стать покровительницей безвинно оклеветанной Эммы, объявила, что напишет ей и вновь предложит поступить в гувернантки к мисс Олстон. Лорд Осборн не стал возражать, хотя про себя твердо решил, что, по возможности, постарается опередить леди Фанни и тоже сделает Эмме предложение, пусть и совсем иного рода.

Сестре о своем решении он не сообщил, как и о другом обстоятельстве, а именно что в Лондоне он попытался встретиться с матерью, которую застал за флиртом с молодым гвардейским полковником. Наследнику титула не понравились ни наружность этого субъекта, ни его наглая развязность, но, когда он уходил, случилось нечто еще более неприятное. Леди Осборн осведомилась, в замке ли сейчас Говард, а когда сын объяснил ей, где находится пастор, и добавил, что надеется вскоре предоставить ему более богатый приход, ее милость самым решительным образом возразила против этого намерения.

Лорд Осборн недавно узнал, что глава другого прихода, в который барон имел право рекомендовать священников, совсем одряхлел и так занедужил, что, по всей вероятности, мог скончаться в самом скором времени. Молодой аристократ преисполнился решимости назначить на это место, как только оно освободится, мистера Говарда и недоумевал, отчего леди Осборн так решительно воспротивилась. Ему было невдомек, какие чувства испытывает к Говарду его мать, ибо он не мог и заподозрить, чтобы священник отказал вдове барона. Былая дружба и благорасположение леди Осборн к Эдварду сменились нескрываемой ненавистью и враждой. Оскорбленная женщина явно желала навредить ему, помешать любому улучшению его положения и настроить против него своего сына. Юный лорд решил, что мать не в себе, столь ожесточенно и безрассудно она себя вела. Негодование ее милости перешло все границы, когда она обнаружила, что совершенно не способна переубедить сына. Желание последнего перевести мистера Говарда в другой приход было столь же сильным, как и стремление леди Осборн притеснять несчастного пастора, однако ее сын с невиданным упорством стоял на своем. А посему прийти к согласию не удалось, и они расстались в дурных отношениях.

Закончив свою повесть, лорд Осборн с готовностью выслушал рассказ сестры о ее планах на завтрашний день, с готовностью одобрил их, выразив надежду на хорошую погоду, и с еще большей готовностью предался мечтам о встрече с Эммой Уотсон. Он решил признаться ей в своих чувствах прямо во время fête, улучив подходящую возможность, и попросить ее руки. Уверенность юноши в себе многократно возросла; добившись успеха в деле, ради которого ездил в Кройдон, он вообразил, что умеет располагать к себе дам, и в душе у него поселилось самое лестное представление о собственной персоне.

Глава XI

Утро выдалось такое сияющее и безмятежное, что леди Гордон не могла желать для своей затеи ничего лучшего. В роще шелестел легчайший ветерок, не способный даже взметнуть флаги на замковых башнях. Синее безоблачное небо, яркое солнце и окутывающее отдаленные объекты марево, верный признак жары в наших краях, сулили восхитительный день.

Вся компания пребывала в приподнятом настроении, и, когда после завтрака дамы добавили последние штрихи в свои туалеты, любой непредвзятый наблюдатель признал бы, что все трое выглядят поистине пленительно, каждая по-своему.

Леди Гордон, желая прибыть на место празднества до появления первых гостей, вскоре выдвинулась из замка в сопровождении обеих барышень. Поляну, несомненно, убрали с большим вкусом, шатры и ближайшие деревья были увиты цветочными гирляндами и обвешаны разными изящными украшениями. Однако Эмма не могла отделаться от мысли, что в естественном виде эта лесная опушка смотрелась бы намного живописнее и ей самой казалась бы куда привлекательнее, чем с пестрыми флажками и фестонами. Девушка задумалась о столетиях, пролетевших над величественными деревьями, о целых поколениях людей, которые прогуливались под этими кронами, об их счастливых и несчастливых судьбах, которые, будь они известны ей, могли бы послужить серьезным нравственным уроком. Могучие раскидистые деревья с гигантскими стволами и широкими ветвями казались такими древними, что их незыблемость и сила вызывали у Эммы почтение. Эти ветви, вероятно, качались «над благородной головою старца, над локонами юноши златыми и над венком красавицы цветущей…»^[31], а нынче под ними будет веселиться новое поколение, и множество беспечных, легкомысленных голов они осенят в этот день.

Ожидание еще не успело утомить мисс Карр и внушить Эмме желание сменить обстановку, когда начали прибывать многочисленные гости, и у барышень появились другие развлечения и занятия. Собрание выдалось грандиозное, и все готовились веселиться до упаду, убежденные, что любые затеи леди Гордон если не «прекрасны, достославны и мудры»^[32], то, уж во всяком случае, остроумны и изысканны.

Играли музыканты, светило солнце, колыхалась на ветру зеленые ветви деревьев, развевались шелка и муслин, румянились лица, сверкали глаза, улыбались нежные губы, порхали бабочки: празднество получилось элегантное, оживленное, изящное, хотя ничуть не походящее на пасторальный fкte champкtre времен Людовика XIV со старинной французской гравюры. Здесь не было ни фальшивых пастушек с напудренными волосами и посошками в руках, ни причудливых или неуместных костюмов. Люди явились лишь для того, чтобы сыграть роли самих себя – милых (и иногда даже миловидных) английских леди в наимоднейших платьях и благовоспитанных, благонамеренных и благодушных английских джентльменов. Были улыбки, лесть, флирт, приправленные толикой жеманства и каплей глупости, но в целом на поляне собралась чрезвычайно утонченная и довольная собой компания; все охотно соглашались друг с другом, что праздник вышел прелестным и они безусловно предпочитают восхитительные непринужденные пикники заурядным ассамблеям в скучных бальных залах.

Любители хорошо поесть и выпить отнюдь не остались разочарованы, ибо «на этом пиршестве, – как писали по сему случаю газеты, – были в изобилии представлены все деликатесы сезона, которые принято подавать на свежем воздухе, а гостеприимные и щедрые хозяева были искренне рады предложить своим гостям, кои отнюдь не воротили нос, самые отборные яства и живительные произведения виноделен».

Гости и впрямь получили огромное удовольствие, а если и находились недовольные, то разве что из числа тех, кто не бывает доволен ни при каких обстоятельствах. Среди последних оказалась и Маргарет Мазгроув, которая приехала со своей подругой в ее карете, а Том, который согласился бы на что угодно, лишь бы не ехать с собственной женой, привез брата этой особы. После прибытия Мазгроув начал увиваться за этой самой подругой и очень нежно флиртовать с нею. Миссис Хардинг Рассел, эффектная щеголиха, была только рада возможности привлечь к себе внимание мужа и подразнить жену. Маргарет не возражала бы, если бы брат подруги помог ей поквитаться с Томом, но тот никогда не утруждал себя флиртом. Поэтому она какое‑то время вынужденно исполняла роль третьей лишней при дуэте Тома и миссис Хардинг Рассел, что делало ее совершенно несчастной; но в конце концов бедняжке удалось заручиться вниманием одного из прежних знакомых, который давно перестал интересоваться Маргарет Уотсон, однако же faute de mieux^[33] не имел ничего против общества миссис Том Мазгроув.

Когда прибыла большая часть гостей, по условному знаку полы самого обширного шатра раздвинулись, и все желающие были приглашены на завтрак. В сутолоке Эмма оказалась поблизости от своего зятя и его друга мистера Корбета и невольно слышала их разговор. Мистер Корбет поинтересовался у Тома:

– Лорд Осборн так изменился, что на него нашло? Раньше это был славный, бравый парень, готовый принять участие в любой забаве, а нынче он, похоже, водит компанию только с женщинами. Помню, некогда его милость презирал подобную чепуху; теперь же, когда я предложил ему улизнуть, чтобы выкурить сигару и хлебнуть горячего бренди с водой, он возразил, что должен заботиться о гостях сестры. Вот так заявление, а? Я не мог удержаться от смеха при мысли о том, что наш растяпа превратился в дамского угодника. Хорошенькое дельце! Будь я пэром Англии, стал бы я беспокоиться о своих сестрах и мамаше!

– Клянусь честью, – подхватил Мазгроув, – безумно жаль, что Осборн так изменился. Теперь он уже совсем не тот, что прежде. Полагаю, все дело в моей свояченице, этой красотке, которая нынче тоже тут. Вы, верно, обратили на нее внимание?

– Отнюдь. Я не интересуюсь девицами подобного сорта: мне нечего им сказать. А вот у ворот сторожки стояла прехорошенькая пейзаночка. Она глазела на меня, когда я входил, я заметил это и подмигнул ей. Уверен, стоит снова ей подмигнуть – и мы тотчас поладим. И зачем мне другие красавицы, не моего сорта, а, Том?

Мазгроув расхохотался, и Эмма не расслышала последующих слов, но закончил он предложением после завтрака отправиться в сторожку, чтобы заняться деревенской красоткой.

К тому времени толпа увлекла девушку в глубь шатра, и ей, к несчастью, досталось место рядом с зятем и миссис Хардинг Рассел. Она не ожидала большого удовольствия от такого соседства, а потому и не могла сетовать на разочарование и мелкие огорчения, которые досаждали ей на протяжении следующей части праздника.

Миссис Хардинг Рассел несколько минут демонстративно игнорировала Тома, а когда он потребовал ее внимания, повернулась к нему и с презрительной улыбкой воскликнула:

– О, я вижу, вы наконец явились? Надеюсь, вы торопились не из-за меня, мистер Мазгроув. Жаль, если вы претерпели какие‑нибудь неудобства.

– Непременно претерпел. Я усердно работал локтями и отдавил не меньше дюжины ног, чтобы занять место рядом с вами, убежденный, что вы не получите удовольствия от завтрака, если рядом не будет меня.

– Великолепная речь, клянусь честью! Пусть и типично мужская. Именно такая, какой и можно ожидать от тщеславного пола. Прошу, не садитесь рядом со мною: не сомневаюсь, что вам это очень неприятно. Смею надеяться, кто‑нибудь поменяется с вами местами. Тот молодой человек, что болтает с вашей женой, – Бейкер, Бутчер, Барбер, как там его? – позову-ка я его. Он наверняка ничуть не хуже вас и едва ли окажется менее учтив.

– Разве я сказал какую‑нибудь грубость? Или вы забыли, что мои речи следует толковать наоборот? Мы же договаривались об этом, ведь так безопаснее. Но вы осознаете свою власть и обожаете мучить меня. Женские капризы так пленительны. А вам и подавно известно, как сделать их поистине чарующими.

– Право, у меня нет ни малейшего желания вас очаровывать, да мне такое и не под силу. Я ни над кем не имею власти, а меньше всего над вами. Ведь у меня нет ни обаяния, ни прелести. О, я не жду ни любезности, ни тем более внимания от мужчин.

– Фи, вы клевещете на себя, на меня и на весь человеческий род, заявляя подобное! Это у вас‑то нет ни обаяния, ни прелести? Хотел бы я знать, у кого тогда есть, если не у вас? Уверен, мистер Хардинг Рассел так не скажет, счастливец!

– Что вы знаете о мистере Хардинге Расселе?

– Совсем ничего, кроме того, что он в три раза старше меня. Мне продолжать?

– Говорите что угодно, но лучше быть любимицей старика, чем рабыней молодого мужчины, – парировала кокетка.

– Но можно переиначить эту пословицу: молодой человек непременно станет вашим рабом, о прекраснейшая.

Нет нужды передавать остальной разговор, он был слишком банален и не заслуживает дальнейшего изложения. Все окружающие слышали, как двое дурно воспитанных кривляк предаются неумеренному самовосхвалению, выставляя себя и друг друга на всеобщее посмешище.

Эмма была весьма рада, когда по окончании пиршества у нее наконец появилась возможность отделаться от несносных соседей. Когда девушка, отойдя в сторонку, чтобы пропустить к выходу нарядную колышущуюся толпу, огляделась в поисках знакомых, то неожиданно обнаружила рядом с собой лорда Осборна.

– Что это вы натворили за завтраком, мисс Уотсон? – резко спросил он.

– Я, милорд? – растерянно пролепетала Эмма.

– Вы вышли из-за стола не в той компании. Вы принадлежите к нашему кругу и не должны иметь дело с миссис Хардинг Рассел и женщинами подобного сорта. Я искал вас, но вы от меня ускользнули.

– Так вот вы о чем! – выдохнула Эмма. – А я‑то испугалась, что действительно совершила какое‑то страшное преступление, но если вся моя вина в том, что я села не с теми людьми, то, поверьте, меня уже настигло наказание: не могу сказать, что они показались мне приятными соседями.

– Очень рад, – с воодушевлением подхватил молодой пэр. – Вы оказались бы совсем не такой, какой я вас представляю, если бы миссис Хардинг Рассел пришлась вам по душе.

Эмма не ответила, и тогда собеседник предложил ей разыскать леди Гордон. Присоединившись к компании, окружившей хозяйку, они выяснили, что та предлагает прогуляться по самым красивым уголкам парка, полюбоваться водопадом, родником и услышать эхо, которым славилась лощина. Вокруг леди Гордон собралось много молодежи, которая, кажется, была не прочь отправиться в экспедицию. Одни решили ехать в экипаже, другие предпочли идти пешком; среди последних была и Эмма, а также мисс Карр, которая внезапно прониклась к мисс Уотсон горячей симпатией, особенно заметной всякий раз, когда к барышням приближался лорд Осборн.

Фанни без спросу взяла Эмму под руку и сделалась ее неразлучной спутницей на прогулке. Местность, по которой им предстояло идти, была весьма живописна сама по себе, а оживленное общество в ярких нарядах придало ей новое очарование. Вместо связной беседы путники довольствовались бойкими замечаниями и остроумными репликами, которые перемежались оригинальными наблюдениями сэра Уильяма Гордона, одного из участников прогулки, и прозаическими суждениями его шурина, внезапно ставшего непривычно разговорчивым.

Проходя под залитым солнцем откосом, они спугнули нескольких безобидных ужей, которые поспешно уползли прочь, вызвав, однако, большой переполох среди некоторых барышень, объявивших, что они испытывают врожденный ужас перед пресмыкающимися. Это задало беседе новое направление и привело к продолжительному обсуждению инстинктивных антипатий. Сэр Уильям попросил всех юных леди поведать, каковы их излюбленные страхи, предположив, что каждая из них лелеет какую‑нибудь приятную слабость подобного рода. В ответ на него немедленно обрушились обвинения в том, что он плохо думает о молодых женщинах, тешится сатирическими представлениями о них и позволяет себе злопыхательские речи в их адрес. Сэр Уильям, конечно, все отрицал, и спор продолжался до тех пор, пока компания не добралась до родника.

У воды сидела черноглазая красавица-цыганка, которая, казалось, ждала их приближения.

– Ко встрече с этой маской я подготовлен не был! – воскликнул сэр Уильям. – Интересно, не моя ли супруга подослала сюда эту женщину?

Затем, приблизившись к цыганке, баронет спросил, чего она хочет.

– Я дожидаюсь встречи, – проговорила та с улыбкой. – Но не с вами, сэр Уильям! – Она отмахнулась от него. – Я хочу видеть не вас, а молодого хозяина замка. Подойдите, лорд Осборн.

– Это я! И что теперь? – крикнул юный пэр, пробираясь сквозь толпу, но другой джентльмен оттолкнул его и, став перед цыганкой, спросил, зачем она его позвала.

– Я звала не вас, Артур Брук. Оставайтесь на своем месте и не спешите присваивать себе чужое имя. – Поднявшись, цыганка указала на источник и поинтересовалась: – Вы все пришли напиться из волшебного источника? Как вы собираетесь это сделать? Где ваши чарки и кувшины?

Это была чистая правда: все собирались испить из источника, но либо забыли, либо не подумали захватить с собой сосуды для воды. Посмотрев на них с минуту, цыганка торжествующе воскликнула:

– Тогда вам придется снизойти до благодарности цыганке, которая вас напоит. Смотрите! – С этими словами она достала маленькую серебряную чарочку. – Лорд Осборн, возьмите этот сосуд, наполните водой и подайте своим гостям.

Лорд Осборн подошел и был готов повиноваться ей, но сэр Уильям остановил его, предположив, что это заколдованная чарка, которая может навредить им.

– Насмешник! – прищурилась цыганка. – Она и впрямь волшебная. Поднесите эту чарку, наполненную до краев, к губам, не пролив ни капли, и вам всегда будет сопутствовать успех в ваших предприятиях.

– Кто отважится испить из магического сосуда? – воскликнул лорд Осборн. – Кому набрать воды?

– Только не мне! И не мне! – воскликнули несколько барышень, к которым он обратился.

– Позвольте сначала попробовать мне самому, – вызвался хозяин замка, наклонился, наполнил маленькую чарку до краев и бережно, с осторожностью поднял ее.

– Тост! – воскликнул сэр Уильям. – Нельзя пить без тоста.

– Да сбудутся наши тайные желания! – провозгласил лорд Осборн и осушил чарку до дна. – Неужто никто не последует моему примеру? – добавил он, снова наполнил чарку и протянул Эмме. Та взяла ее, отпила чуть-чуть, а затем вызывающе выплеснула остатки на землю. Цыганка сверкнула глазами.

– Ты бросаешь мне вызов, темноволосая красавица! – молвила она. – Но, прежде чем солнце взойдет снова, твое сердце станет таким же тяжелым, как твои локоны, а надежды – такими же хрупкими, как твоя фигурка, и ты, осмелившаяся пренебречь моими предостережениями, будешь в страхе ожидать вестей.

– Какие бы дурные вести меня ни ждали, – твердо сказала Эмма, глядя на предсказательницу, – они дойдут до меня независимо от того, сколько воды я только что выплеснула на землю. Я вас не боюсь. Мы уже виделись раньше.

– Да, мы уже встречались, и я с благодарностью вспоминаю твою доброту. Мне жаль видеть, как разбиваются юные сердца, но так должно быть. Его милость ждут триумф и успех, но с оттенком сожаления и печали, ибо он испил из чарки цыганки, которая предсказывает судьбу.

– Я не верю ни единому слову, – заявил лорд Осборн. – Откуда вам все это знать?

– Без сомнения, проще не верить. Однако смотрите: вы явились к роднику за водой, но без моей помощи ваш приход был бы напрасен. То же и с грядущим. Вы желаете черпать знания из темного бездонного колодца судьбы, но ваши стремления могут оказаться тщетными, если только вы не снизойдете до цыганки, которая поделится с вами своим прови́дением. Наберитесь мужества и загляните в лицо грядущему!

– Ах, давайте не будем с ней связываться! – воскликнула одна из барышень.

– Я не боюсь! И хочу, чтобы мне предсказали судьбу, – заявила мисс Карр, выступая вперед. – Скажите, если знаете: что меня ждет?

– Нет, – ответила цыганка, отворачиваясь. – Я не берусь предсказывать вам судьбу, но одно вижу ясно: вас всех постигнут разочарование и печаль. Увяли светлые надежды, омрачились радостные лица, улыбки уступили место слезам, а безудержное веселье сменилось горем и тревогой. Прощайте!

С этими словами она устремилась в лощину и скрылась из виду за поворотом тропинки. Оставшимися овладели безотчетный страх и гнетущие предчувствия. Первым нарушил молчание сэр Уильям:

– Кто эта женщина, мисс Уотсон? Она заявила, что вы знакомы. Где вы ее видели?

Эмма поведала, что познакомилась с ней уже давно, перед минувшим Рождеством, когда гуляла с одной из своих сестер. Девушка не стала рассказывать, что это случилось во время той памятной прогулки, когда она впервые встретила мистера Говарда после бала и тот проводил их с Маргарет до дому. За ними увязалась молодая цыганка, и Эмма уговорила старшую сестру покормить бедняжку на кухне, поскольку та, кажется, умирала с голоду. Пораженная в тот день ее красотой, Эмма сразу же вспомнила эту женщину.

Водопада и эха, а также встречи с теми, кто приехал в экипажах, и подробного отчета о приключении с цыганкой оказалось довольно, чтобы поднять перепуганной мрачными пророчествами компании настроение. Вокруг царило бурное веселье, но Эмма заметила, что сэр Уильям впал в глубокую задумчивость и не похож на самого себя.

– Вы размышляете над грозными прорицаниями? – спросила она, зашагав рядом с ним. – У вас необычайно серьезный вид: похоже, гадалка и впрямь произвела на вас впечатление.

– Признаюсь, да.

– О, сэр Уильям, – удивилась Эмма, – не ожидала я от вас такой суеверности. Вы меня поражаете.

– А вы разве не знаете, – возразил баронет, пристально глядя на нее, – что цыганские предсказания редко бывают беспочвенными? Кочевой народ мгновенно угадывает чувства и желания и связывает их с минувшими и нынешними событиями, а кроме того, моментально проведывает и принимает в расчет самые последние новости. Осведомленность цыган поразительна, вот я и опасаюсь, как бы пророчество не оказалось правдой. Боюсь, случилось нечто нам еще неизвестное, что огорчит нас.