Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Джейн Остин

Соавторы: Кэтрин Хаббэк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 35 страниц)

В скором времени произошло грандиозное событие. Мистер Миллар пригласил Уотсонов на званый обед, и Энни намекнула, что далее последуют танцы и ужин. Была приглашена вся семья, и хотя Джейн возражала против того, чтобы брать с собой Эмму, Роберт ее переубедил.

– Мы должны дать девчонке шанс, – заявил он. – Пока она сидит взаперти, у молодых людей не будет возможности плениться ею и сделать предложение.

Джейн этого и не желала: она слишком ценила Эмму, чтобы расстаться с нею. Никогда еще чепцы не были так изящно сшиты, чулки так тщательно заштопаны, а гардероб Жанетты не содержался в таком порядке. С тех пор, как все заботы подобного рода переложили на Эмму, миссис Роберт не о чем было беспокоиться. Но поскольку она не хотела признаваться в корыстных соображениях, пришлось подчиниться мужу, и Эмма вместе со всеми отправилась к Милларам.

Несмотря на обоюдную симпатию, Эмма и Энни Миллар виделись очень редко. Миссис Уотсон всячески препятствовала их встречам, ибо опасалась, что золовка будет жаловаться на нее, понимая, что у Эммы есть на то веские причины. Однако она ловко представила дело так, будто Эмма сама, по доброй воле отказывалась от продолжения знакомства, что на некоторое время охладило дружеский пыл Энни, пока Элизабет со своей обычной откровенностью однажды не объяснила ей, в чем тут загвоздка. В итоге мисс Миллар предприняла особенно энергичную попытку заручиться Эмминым обществом на предстоящий вечер, а поскольку обратилась она не только к Джейн, но и к Роберту, ее старания увенчались успехом.

В гостях Эмма с ее зорким взглядом тотчас обратила внимание, что с Элизабет Джордж Миллар ведет себя совсем не так, как с прочими гостями. К остальным он относился с радушием и сердечностью, его манеры, пусть и не безупречные, во всяком случае были далеки от вульгарности. Однако рядом с мисс Уотсон хозяин дома становился суетливым, неловким и, очевидно, так стремился угодить ей, что лишался необходимого для этого самообладания. Элизабет, когда они встречались взглядами, тоже робела и смущалась, хотя явно ждала и желала, чтобы Джордж стоял рядом с ее креслом, которое, к счастью, благодаря предусмотрительности самой Элизабет занимало выгодное положение: отходя поприветствовать гостей, хозяин дома снова мог вернуться и продолжить беседу с мисс Уотсон. Эмма с удовольствием наблюдала за ними и, вопреки собственным разочарованиям, отважилась помечтать о будущем, надеясь, что хотя бы ее дорогая старшая сестра обретет семейное счастье.

Вскоре после того, как семейство Уотсонов вступило в гостиную, Энни Миллар села рядом с Эммой и заявила, что очень рада наконец‑то видеть мисс Уотсон в доме своего брата. Эмма в ответ заверила собеседницу, что ее удерживает от визитов не отсутствие желания, а недостаток досуга, и простодушно добавила:

– Я нянчусь со своей маленькой племянницей, и у меня не так много времени для других дел. Полагаю, моя невестка упоминала об этом.

– Вовсе нет, – отозвалась Энни, краснея от негодования, – она ни разу не говорила ничего подобного и всегда объясняла ваше отсутствие занятиями или хлопотами, необходимыми для вашего же блага, кичась своей добротой и заботой о вас и ни разу не намекнув, что вы с лихвой отплачиваете за ее хваленое гостеприимство.

– О, тише, мисс Миллар! – прошептала Эмма, тоже густо покраснев. – Не стоит так говорить. Раз уж брат приютил меня в своем доме, самое меньшее, чем я могу отплатить ему за доброту, – это позаботиться о его дочери и таким образом облегчить бремя, которое он на себя принял.

– Дорогая мисс Эмма, простите мою вольность, но если бы вы служили няней у любой другой дамы, то не только отрабатывали бы свой стол и кров, но и получали бы еще несколько десятков фунтов в придачу, так что на деле должницей является миссис Уотсон, а вовсе не вы.

В эту минуту мисс Миллар пришлось отлучиться, чтобы встретить очередного гостя. Снова вернувшись на свое место, она заметила:

– Какое счастье, что я была вынуждена прерваться: это, безусловно, спасло меня, удержав от непростительных колкостей. Мне говорили, что я слишком часто высказываюсь наобум, мало задумываясь о времени, месте и людях. Но как хороша сегодня ваша сестра!

– Которая из них? – уточнила Эмма.

– О, я имею в виду старшую мисс Уотсон. Маргарет никогда не вызывала у меня восторга, хотя я знаю многих, кто ею восхищается. Однако мне ни она, ни миссис Уотсон, ее противоположность, совсем не по вкусу.

– Элизабет выглядит очень счастливой, – заметила Эмма.

– Я уверена, что она заслуживает счастья, – с воодушевлением подхватила Энни. – Мисс Уотсон необычайно мила; мне мало с кем доводилось проводить такой приятный день, как с ней. Я люблю слушать рассуждения Элизабет: она так легко относится к житейским невзгодам и так жизнерадостна! Для меня, пожалуй слишком склонной к недовольству, общение с вашей сестрой – настоящий урок, поверьте.

– Я рада слышать это от вас! – улыбнулась Эмма, весь вид которой доказывал ее предельную искренность.

Хотя Энни часто приходилось отлучаться из-за необходимости встречать других гостей, она использовала любую возможность, чтобы вернуться к мисс Уотсон, и разговаривала с ней в самом дружеском тоне. Когда ей приходилось покидать Эмму, та разглядывала гостиную, любопытствуя, чем заняты остальные. Словоохотливая миссис Тернер болтала с миссис Роберт Уотсон, которая явно скучала и почти не слушала собеседницу; Джейн беспрестанно поглядывала на одного из гостей, незнакомого Эмме высокого привлекательного джентльмена, который стоял рядом с приятной пожилой леди и, кажется, очень старался ей угодить. Маргарет поговорить было не с кем, и она занималась тем, что поправляла на груди косынку и разглаживала перчатки, начиная от кончиков пальцев до самого верха. Роберт был голоден, а следовательно, совершенно не расположен к беседам с кем бы то ни было; он почти не пытался скрыть зевоту, вызванную томительным ожиданием, в котором его держали. Нетерпение выдавали странные подергивания век, а руки судорожно сжимались, точно держали воображаемые нож и вилку. На вечере присутствовали еще два джентльмена, имена которых Эмма узнала от своей юной приятельницы, мисс Миллар. Один из них, высокий крепкий старик с военной выправкой и брюзгливым выражением лица, был, как она узнала, капитан Томлинс, старый солдат и заядлый игрок в вист; другой, здешний приходский священник, только что возвратился из Бата и потому был незнаком Эмме. Лицо этого добродушного мужчины средних лет с остатками седых волос на почти лысой голове казалось на редкость приятным и располагающим, а в манерах чувствовалась искренняя доброта, очаровавшая Эмму. Священник был очень сутул, а легкая хромота – следствие подагры, из-за которой ему и пришлось ехать в Бат, – привлекла особенное внимание девушки, ибо напомнила ей об отце. Тот джентльмен, что притягивал к себе взгляды Джейн, как сообщили Эмме, служил приходским доктором и главным предметом интереса половины городских дам. Энни поведала, что у него прекрасная репутация, ибо он умел вести дела так, что пациентки оставались довольны собой, а следовательно, и своим доктором. На самом же деле он усвоил безобидную манеру слегка волочиться за женщинами, вверенными его заботам, что не могло не пленять сердца.

– Вы тоже одна из его пациенток, – полюбопытствовала Эмма, – или всего лишь поклонница?

– О, я никогда не была ничьей пациенткой, – отмахнулась Энни, – так как совсем не болею. А что до поклонения, то я, пожалуй, не смогла бы увлечься врачом: эта профессия вызывает у меня глубокую неприязнь.

– Мне она тоже никогда не нравилась, – призналась Эмма, – но потом я познакомилась со своим братом Сэмом и благодаря ему примирилась с врачами.

– Да, понимаю. Думаю, Джордж тоже мог бы примирить меня с чем угодно, – улыбнулась мисс Миллар, и черты ее при этом дышали неподдельной искренностью, что совершенно очаровало Эмму. – И все же ремесло ужасное: вечно выслушивать жалобы на здоровье, постоянно прописывать снадобья и микстуры, в которые, смею сказать, сами врачи не верят, – все это, вероятно, требует безграничного терпения. Меня поражает, как наш доктор еще способен улыбаться и расточать комплименты!

– Вы видите лишь неприятные стороны этой профессии, – возразила Эмма. – Необходимо рассматривать ее как средство облегчения страданий и избавления от мук, а то и продления жизни. Если вы задумаетесь о той пользе, которую могут приносить врачи, то станете выше ценить их труд.

– Да, но в мою бедную голову столь мудрые мысли сами не приходят. Их могут подсказать мне лишь такие рассудительные и уравновешенные особы, как вы, но, даже несмотря на это, боюсь, я всю жизнь буду недолюбливать лекарское ремесло.

Объявили, что обед подан, и барышням пришлось прервать разговор, а поскольку дамы в компании преобладали, Энни и Эмма направились в столовую вместе. За столом, однако, их разлучили, и Эмма, к несчастью, оказалась между невесткой и братом. Она заняла это место по недоразумению, однако заметили ошибку не сразу и, по настоянию миссис Уотсон, исправлять не стали.

Джейн пребывала в особенно раздраженном настроении. Она надеялась войти в столовую первой, в сопровождении хозяина дома, но место, на которое она рассчитывала, заняла скромная на вид, просто одетая леди. Миссис Роберт понятия не имела, кто эта особа, и чувствовала за собой полное право возглавлять процессию, на каковое неизменно претендовала как племянница сэра Томаса. От возмущения кровь прилила к ее щекам. Впрочем, какое‑то время Джейн окрыляла надежда, что рядом с ней окажется доктор Морган, но, когда место, которое предназначалось любезному эскулапу, бесцеремонно занял капитан Томлинс, игрок в вист, который и не думал о праве первоочередности, а просто хотел побыстрее попасть в столовую, Джейн с трудом подавила негодование. Когда же, выходя из гостиной, она оглянулась и увидела, что рядом с мистером Морганом оказалась Элизабет, гнев ее достиг апогея.

– Интересно, кто эта особа, что идет прямо передо мною, – бросила она своему спутнику.

– Право, не знаю, мэм. Вероятно, какая‑то незнакомая леди, – ответил капитан Томлинс, с трепетом принюхиваясь к ароматам яств, долетающим с нижнего этажа. – У Милларов всегда превосходные обеды!

– Поразительно, – продолжала миссис Уотсон, – сколь мало внимания тут уделяют положению в обществе. Похоже, нынче модно пренебрегать прежними правилами. Раньше ни мужчинам, ни женщинам в голову не пришло бы занять не свое место, а теперь все забыто и порой приходится следовать в столовую неизвестно за кем, кто не имеет никакого права идти впереди.

– Совершенно верно, мэм, такое случается, но вам, по крайней мере, известно, кто рядом с вам. Полагаю, что, как офицер на службе его величества, я имею полное право идти впереди любого из присутствующих, за исключением хозяина. Убежден, что вы со мною согласитесь.

– Честное слово, – отозвалась миссис Уотсон, злобно усмехнувшись, – я и не подозревала, что ваше высокое звание дает вам право на такие почести. Впрочем, это еще ничего; скоро я, без сомнения, буду входить в столовую вслед за женой старого церковного сторожа или об руку с приходским служкой!

Когда они дошли до стола, капитан Томлинс, не утруждая себя ответом, стал сосредоточенно пересчитывать стоящие перед ним блюда. Опершись руками на край стола и крепко сжав губы, он наклонился вперед и пристально изучал сверкающие крышки, точно рассчитывая проникнуть под них взглядом и определить содержимое. Миссис Уотсон с гневным презрением вскинула голову и была вынуждена успокаивать свои взбудораженные чувства, наблюдая за рассадкой гостей на противоположной стороне стола. Доктор, которого она втуне мечтала заполучить в соседи, очутился между Элизабет и Маргарет, причем первая села на углу, рядом с хозяином дома, так что мистер Морган был не слишком обласкан ее вниманием. Кроме них на той стороне стола расположились приходский священник мистер Бридж и Энни Миллар, а во главе стола уселась миссис Тернер. Этим дамам достались удачные места, поскольку миссис Тернер обожала нарезать мясо, а Энни, чрезвычайно привязанная к старому священнику, которого знала с детства, своим почтительным вниманием с лихвой возмещала полное пренебрежение, с которым отнеслась к мистеру Бриджу Маргарет: при первой же его попытке заговорить с ней она смерила соседа злобным, презрительным взглядом.

Эмме, которой не повезло с соседями по столу, обед показался на редкость скучным, и она была рада, когда настала пора перейти в гостиную. Здесь обстановка, а соответственно, и окружение поменялись; Эмма смогла занять место рядом с Элизабет и узнать, что хотя бы та нашла застольную компанию весьма приятной. Тем временем миссис Уотсон дала выход своему негодованию, в не слишком сдержанных выражениях разбранив капитана Томлинса за обжорство, безучастность к хорошему обществу и бесцеремонную назойливость.

Незнакомая дама, чьего имени миссис Уотсон пока так и не узнала, полюбопытствовала, не о ее ли соседе та говорит, и, получив резкое, надменное подтверждение, повернулась к миссис Тернер и сообщила, что некогда была знакома с капитаном Томлинсом, добавив, что они с удовольствием побеседовали бы о былых временах и прежних знакомых. Услыхав это, миссис Уотсон покосилась на незнакомку с еще большим презрением и подозрительностью, после чего, отойдя к другому краю камина, стала махать перед лицом носовым платочком, точно присутствие этой особы загрязняло сам воздух. Джейн вздернула голову, плотно сжала губы и, кажется, твердо решила больше не тратить слова понапрасну в подобной компании.

Вскоре общество оживилось, пополнившись еще несколькими девицами, а также изрядным количеством молодых людей. В числе вновь прибывших были сестры доктора мисс Морган; сестры Джонс и их братья, дети покойного богатого пекаря; владелец процветающей бумажной фабрики по соседству вместе со своим большим семейством, с гордостью носившим фамилию Лэм, – четырьмя сыновьями и тремя дочерями, старшая из коих была задушевной подругой Маргарет, а также две-три почтенные семьи, известные в округе своей утонченностью, ибо они являлись счастливыми обладателями загородных поместий, окруженных тополями и лаврами, и не были связаны ни с какой торговлей или ремеслом. Последние составляли йlite^[20] местного общества. Было здесь и несколько молодых людей, не принадлежавших к местным фамилиям. Среди них выделялся мистер Альфред Фримантл, который с важным видом приблизился к Эмме, занял место рядом с ней и заявил, что это ne plus ultra ^[21] его сегодняшних упований. Услыхав такое, Энни Миллар не без злого умысла выразила желание, чтобы мистер Фримантл перевел латынь бедным невежественным барышням, но тот притворился, будто не расслышал ее просьбы, и продолжал безжалостно терзать Эмму своей болтовней.

Пока мисс Миллар разливала чай и кофе, к ней подошла миссис Уотсон и поинтересовалась, кто та маленькая пожилая особа, которая вошла в столовую перед нею. В глазах Энни заплясали озорные искорки, ибо она успела заметить, с каким презрением Джейн отнеслась к этой леди, и была чрезвычайно довольна заготовленным для миссис Уотсон сюрпризом.

– Вы разве ее не знаете? – делано удивилась девушка. – Это же моя крестная мать, которая остановилась погостить у нас на пути в Лондон.

– А как ее зовут, кто она такая и что позволило ей идти впереди меня, мисс Миллар?

– Она вдова сэра Джорджа Барри, баронета, который умер пару лет тому назад. У нее нет родных, и титул после ее смерти угаснет. Я уверена, что старая леди Барри – самая добрая, скромная и милая женщина на свете.

– Бог мой, что вы говорите! – воскликнула миссис Уотсон, багровея. – Жена баронета! В самом деле? Никогда бы не подумала! Жаль, что я не знала этого раньше. Почему вы меня не представили?

– Она не находит подобные церемонии необходимыми, – спокойно ответила Энни, – а мы всегда считаемся с ее желаниями. Полагаю, мне не следовало даже сообщать вам, кто она такая, но я видела, что вы раздосадованы необходимостью идти в столовую вслед за ней, и решила, что вас утешит, если вы будете знать, что у моей крестной имелись на это и причина, и право.

– Что ж, сейчас я, разумеется, подойду и побеседую с ней. Но, право, не понимаю, с чего вы взяли, будто я была раздосадована. Поверьте, меня нисколько не волнует место, которое я занимаю. Я совершенно равнодушна к подобным вещам, хотя, конечно, мне не по нраву, когда какое‑нибудь ничтожество лезет вперед меня. Но жена баронета – совсем другое дело. Любопытно, знает ли она моего дядюшку сэра Томаса. Смею предположить, что знает. Все высокородные особы знакомы друг с другом по Лондону.

Мисс Миллар не стала мешать ей приносить amende honorable^[22] леди Барри, на безмятежном лице которой отразилось некоторое изумление, когда доселе презрительная миссис Уотсон принялась осаждать ее любезностями. Скоро до слуха Энни, наблюдавшей за Джейн с другого края каминного коврика, стали доноситься многократно повторяемые слова «ваша милость».

Тем временем мистер Альфред Фримантл продолжал истязать Эмму светской беседой. Наконец, несмотря на холодность и неприветливость собеседницы, весьма далекие от благосклонного поощрения, юный джентльмен завершил очередную тираду, протянув ей листок бумаги – по его словам, экземпляр стихотворения, написанного им в ее честь. Эмма сухо отклонила подношение, и самые настойчивые уговоры не смогли заставить ее взглянуть на вирши. Как раз в этот момент к ним подошла мисс Миллар и, уяснив, о чем речь, выхватила листок и начала читать вслух. Там был обычный набор: цветы и мечты, небеса и чудеса, слезы, розы, грезы и прочие банальности, которые обычно ожидаешь встретить в школьной валентинке, и Энни декламировала строки с такой деланой напыщенностью и высокопарностью, что все, кто находился поблизости, разумеется, начали смеяться, решив, что слышат веселую пародию. Альфред Фримантл места себе не находил: он не мог счесть смех публики комплиментом, ибо в его намерения входило сочинить чувствительное стихотворение. Бедняга тоже попытался улыбнуться, хотя ему хотелось плакать, и, чтобы скрыть смущение, забился в дальний угол. Энни не стала и дальше упиваться своим триумфом, оставив несчастного юношу наедине с унизительными мыслями о собственном поражении.

Когда чай и кофе были выпиты, Энни объявила о намерении устроить танцы, и все молодые люди, разумеется, с воодушевлением поддержали ее. По счастью, среди гостей оказалась одна дама, известная превосходным умением исполнять контрдансы на клавесине. Этот инструмент, доставшийся Энни от матери, как раз и стоял в гостиной. Вскоре комната была приготовлена, и все барышни, как по команде, подняли головы и вперили в пространство невидящие взоры, точно их вовсе не волновало, кто из джентльменов пригласит их на танец и пригласит ли вообще кто‑нибудь. Эмма, не собиравшаяся танцевать, укрылась в дальнем углу, не заметив, что это тот самый угол, где нашел убежище пристыженный мистер Фримантл. Неверно истолковав поведение красавицы, юноша опустился на свободный стул рядом с ней, придал физиономии лукавое выражение и произнес:

– Надеюсь, мисс Уотсон, вы пришли призвать меня поучаствовать в танцах.

– Отнюдь, – сказала Эмма, – ибо я вас не видела, но с удовольствием исполню вашу мечту: прошу вас, мистер Фримантл, идите и танцуйте с кем угодно, только не со мной.

– Сколь беспримерная жестокость! – воскликнул тот, всплеснув руками и вздернув подбородок. – Просить меня танцевать с другой женщиной, а не с прекрасной, пленительной чаровницей, предметом всех моих обетов и желаний!

– Если эти эпитеты относятся ко мне, – невозмутимо ответила Эмма, – и вы хотите ангажировать меня, то позвольте избавить вас от дальнейших хлопот и сообщить, что я вообще не собираюсь танцевать сегодня вечером.

– Немыслимо! Вы не можете быть так бессердечны, так жестоки к своим преданным рабам, каковыми, должно быть, являются все мужчины в этой зале. Не верится, что вы столь несправедливы к собственным чарам, столь нечувствительны к своей привлекательности. Ваша гибкая фигурка, грациозная, как плакучая ива, создана для того, чтобы плыть в танце по бальной зале, как водяная лилия по поверхности ручья. Ваши волшебные ножки… Ваши… Словом, вы действительно не намерены танцевать?

– Действительно, – подтвердила Эмма.

– Но какова причина? Скажите, умоляю! Почему вы не желаете пленять в Элизиуме наши взоры и сердца?

– Простите, но я полагаю, что моего предыдущего ответа достаточно. Вы не имеете права требовать от дамы объяснений или довольствуйтесь таким: я не танцую, потому что не танцую.

– Мистер Фримантл, – вмешалась Энни, приближаясь к ним с намерением отвлечь внимание юноши от Эммы, – я вынуждена попросить вас встать и пойти танцевать. Мы не можем прятать по углам праздных молодых людей. Вам вменяется в обязанность пригласить на два танца какую‑нибудь девицу, и только при этом условии вы останетесь в гостиной!

– Поскольку божественная мисс Эмма не оказала мне такой чести, позвольте пригласить на танец вас, мисс Миллар.

– Увы, я уже ангажирована на весь вечер, так что вам придется поискать даму в другом месте. Пригласите мисс Морган или мисс Лэм.

– Я, как всегда, с готовностью повинуюсь вашим распоряжениям! – И мистер Фримантл отошел.

Мисс Миллар же на минутку задержалась возле Эммы.

– По причине, которую вы мне уже назвали, я не буду уговаривать вас танцевать, – сказала она, – но миссис Уотсон и мисс Маргарет, как видите, присоединились к остальным. Как же собираетесь развлекаться вы?

– О, обо мне не беспокойтесь! – приветливо ответила Эмма. – А где Элизабет? Она, конечно, не танцует?

– Нет, полагаю, мисс Уотсон играет в карты с моим и вашим братьями – они ушли в малую гостиную. Не хотите ли пойти туда и понаблюдать за игрой?

Прежде чем Эмма успела ответить, Энни кто‑то позвал, а через минуту к мисс Уотсон подошел мистер Морган и, заняв соседний стул, завел с ней разговор с непринужденностью человека, повидавшего свет и привыкшего вращаться в хорошем обществе. Беседа с ним показалась Эмме занимательной, особенно после того, как он случайно упомянул, что в колледже хорошо знал мистера Говарда, знаком со всем его семейством и иногда бывает в окрестностях замка Осборн. Мистер Морган был намного старше Говарда, однако, начав практиковать, некоторое время по-прежнему жил близ Оксфорда, к тому же довольно поздно освоил ремесло и, получив звание врача, остался холостяком.

Все это он и поведал Эмме, однако ему хватило проницательности довольно скоро понять, что его собственная история, не связанная с обитателями замка Осборн и его окрестностей, мало интересует девушку. Поэтому мистер Морган снова перевел разговор в прежнее русло и обнаружил, что его юная собеседница серьезно увлечена, однако не мог уяснить, кто именно заставляет ее заливаться прелестным румянцем: молодой лорд или его бывший наставник. И действительно, столь примечательны были обстоятельства сближения с мисс Осборн и знакомства с молодым лордом, столь неожиданна причастность сестры и брата к делам Маргарет, что их имена вызывали в памяти многие постыдные вещи, и потому воспоминания об Осборнах заставляли Эмму краснеть не меньше, чем воспоминания, связанные с миссис Уиллис и ее братом, гораздо более драгоценные и мучительные. Прекрасно владея искусством угождать, мистер Морган позволил мисс Уотсон самой направлять разговор и внимательно следил за всеми его поворотами, делая вид, будто всецело поглощен ее рассуждениями, но в то же время пытаясь проникнуть пытливым взором в чувства собеседницы. Слова Энни о докторе свидетельствовали не в его пользу, однако теперь Эмма не могла отрицать, что в целом человек он весьма приятный. Промежуток между двумя танцами прошел в оживленной беседе, но по его окончании мистер Морган покинул собеседницу, и вскоре после этого она ускользнула в малую гостиную, где находился карточный стол. Однако по неизвестной причине партия в вист была прервана, и Эмма обнаружила там только Джорджа Миллара и Элизабет, увлеченных игрой в шахматы. Она села рядом с ними. Мисс Уотсон подняла глаза, улыбнулась сестре и снова вернулась к игре. Никто не произнес ни слова. Эмма взяла со стола папку с гравюрами и с удовольствием принялась их рассматривать. Чуть погодя до ее слуха донесся звук собственного имени. Она узнала голоса: это были ее невестка и мистер Морган. Первые слова, которые она расслышала, принадлежали доктору:

– Эта ваша юная золовка – очаровательная девушка, миссис Уотсон.

– Вы так думаете? Она вам приглянулась? – спросила та.

– Очень! Мисс Эмма – настоящая красавица!

– Не могу с вами согласиться, – довольно резко возразила миссис Уотсон. – Черты у нее слишком неправильные, чтобы считаться красивыми. Глаза, пожалуй, хороши, но кожа грубовата, а лицо такое незначительное. Я поражаюсь вашему вкусу.

– Увы, здесь мы с вами расходимся во мнении, дорогая миссис Уотсон. Черты лица мисс Эммы, возможно, несколько мельче, чем требует идеал, но смуглая сияющая кожа, блестящие глаза, пышные волосы и алые губы – все это так сильно напомнило мне вас, что я не могу не восхищаться мисс Эммой, пусть вы со мной и не согласны.

– Ну не знаю, мне раньше никогда не говорили, что она похожа на меня, – проговорила миссис Уотсон самодовольным тоном, казалось свидетельствовавшим о том, что фимиам, который ей только что воскурили, умилостивил ее. – Знаете ли вы, в каком прискорбном положении она очутилась? – добавила Джейн. – Эмму растил старый дядюшка, который, по глупости и недальновидности, дал девочке чересчур аристократическое воспитание, несообразное с ее положением, и умер, не оставив ей ни фартинга. Теперь она нищая без гроша в кармане и полностью зависит от нашей с мужем милости. Мне искренне жаль бедняжку.

– Да, безусловно, – с неподдельным сочувствием ответил мистер Морган, – если так, ее действительно можно пожалеть. Бедняжка, что и говорить.

– Хуже всего, что ни данное ей образование, ни, должна добавить, характер Эммы не подготовили ее к подобному будущему. Девушке придется полагаться только на себя, и единственный для нее выход, как представляется, – поступить в гувернантки, однако я не знаю, как быть с ее великосветскими замашками.

– Если вы хотите добыть мисс Эмме место работы, – воодушевился мистер Морган, – пожалуй, мне известно одно, которое, вероятно, ее устроит. Леди Фанни Олстон ищет гувернантку для своей маленькой дочери. Девочка чрезвычайно болезненна. Я почти ежедневно навещаю ее, и леди Фанни всегда говорит: «Меня не интересуют знания, мистер Морган: я могу нанять дочери учителей. Но ей необходимо привить светский лоск: ум, манеры, чувствительность, облик и привычки благородной дамы». Ведь именно такое занятие подойдет вашей золовке, не так ли? Жалованье самое щедрое, да и в целом, думаю, мисс Эмма была бы там очень счастлива.

– Может, и так, не знаю… Вы очень добры, что думаете о ней, но, честно говоря, я не уверена, что она придется ко двору в аристократическом доме. Да и как нам заполучить для нее это место? У меня большие сомнения.

– О, завтра я увижусь с ее милостью и смогу упомянуть о вашей золовке. Только уполномочьте меня действовать от имени мисс Уотсон, и увидите, как быстро все устроится.

– Вы очень добры и любезны, но, право, я не могу дать немедленный ответ. Мне надо посоветоваться с супругом. Однако умоляю, никому ничего не говорите. Я доверилась вам, поделившись своими мнениями и пожеланиями относительно будущего Эммы, и хотела бы, чтобы вы не распространялись об этом.

Мистер Морган дал согласие, однако Эмма была другого мнения. Сперва ее сильно уязвило, что Джейн сделала ее обстоятельства и положение предметом откровенного обсуждения с совершенно посторонним мужчиной, да притом говорила так громко, что ее прекрасно могли слышать даже те, кто находился в дюжине ярдов. Но неподдельный интерес, звучавший в голосе мистера Моргана, а главное, поданная им надежда на освобождение от унизительного рабства, в котором пребывала Эмма, с лихвой возместили бестактность невестки. Она немедленно приняла решение воспользоваться предложением, ежели мистер Морган в самом деле выполнит свое обещание. Пока Эмма обдумывала этот замысел, миссис Уотсон снова пригласили на танец, и, когда она поднялась с места, мистер Морган тотчас направился в комнату, где сидела мисс Уотсон.

Когда доктор вошел, Эмма взглянула на него, и ей почудилось, что по лицу у него пробежала легкая тень смущения, точно он заподозрил, что девушка подслушала его недавний разговор. Мистер Морган немедленно придвинул к ней стул и стал хвалить за тягу к тишине и уединению, ведь два игрока в шахматы за соседним столом явно не отличались словоохотливостью. Эмма с готовностью согласилась, что они слишком поглощены игрой, чтобы обращаться к ней и удостаивать вниманием, после чего призналась, что в окружающей тишине ей было слышно, как ее заглазно обсуждают. Потом чуть покраснела и добавила:

– Моя невестка в таких подробностях доложила вам о моих обстоятельствах, что нет смысла притворяться. Вы упомянули о месте, которое, кажется, вполне мне подойдет, если вы действительно сможете замолвить за меня словечко, как обещали.

– Мне жаль, что вы подслушали наш разговор, который, боюсь, мог показаться вам бесцеремонным и дерзким, – отметил мистер Морган с поистине отеческой серьезностью и неподдельной добротой, – однако миссис Уотсон привыкла поверять мне свои семейные тайны. Хотя я, разумеется, не имею права вмешиваться в ваши личные дела, все же позвольте сказать: всякий, кто имел удовольствие беседовать с вами хотя бы полчаса, непременно проникнется к вам интересом и захочет сделать все возможное, чтобы услужить вам.

Эмма с улыбкой заметила:

– Если вы и впрямь хотите услужить мне, мистер Морган, то первым делом откажитесь от комплиментов и любезностей. Приберегите их для тех, кому не сумеете помочь иным способом, и говорите со мной по существу.

Доктор тоже улыбнулся:

– Что ж, оставлю лесть для миссис Уотсон, ведь эта дама не отвергает ее с таким презрением.

– Тише! Я не допущу насмешек, – предупредила Эмма. – Миссис Уотсон меня приютила, и я не должна выслушивать колкости в ее адрес. Но скажите, если знаете: каких именно качеств требует леди Фанни от гувернантки своей маленькой дочери?

– Прежде всего, нужны молодость, здоровье и благонравие. Затем прекрасные манеры, развитый ум, глубокое знакомство с английской литературой, познания по части изящных искусств, любовь к поэзии и природе. Помнится, представленный ею перечень был именно таков, и к нему она не прочь добавить образованность, хотя и не настаивает на этом. Как отлично известно леди Фанни, многие женщины умеют играть на разных инструментах не хуже музыканта-любителя, прилично рисуют или пишут картины и сносно владеют современными языками, однако не более чем одна из десяти достигает такого совершенства, что способна с успехом преподавать подобные науки. Большинство женщин способны освоить не более одного предмета, а те, кто притязает на большее, скорее всего, потерпят неудачу в каждой из областей.