Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Джейн Остин

Соавторы: Кэтрин Хаббэк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)

Из его слов Эмма заключила, что появлением мистера Говарда она обязана вмешательству мисс Осборн. Однако предложение, высказанное молодым пэром вслед за этим, поразило ее еще сильнее.

– Хорошо бы вам станцевать со мною, мисс Уотсон, – заявил он. – Посмотрим, смогу ли я вам понравиться. Но ты, Роза, должна выбрать очень легкий танец, потому что со сложным я не справлюсь.

Необычайное оживление брата явно удивило мисс Осборн, а мистер Говард отвернулся. В эту минуту к ним снова подошел Том Мазгроув, и лорд Осборн, обратившись к нему, попросил пригласить на танец великодушную мисс Уотсон, которой он так обязан. Стороннего наблюдателя немало позабавило бы выражение лица Тома. Уже уяснив, что все Уотсоны пользуются в замке благосклонностью, мистер Мазгроув и без того намеревался взять их под свое покровительство, однако танцевать хотел только с Эммой, которую с этой целью и разыскивал. После минутного колебания Том повернулся к ней и, сделав вид, будто лишь сейчас сообразил, что речь идет именно об этой мисс Уотсон, попросил ее о чести потанцевать с ним, в равной степени подчиняясь как собственному желанию, так и приказу своего знатного друга. Однако сам знатный друг ничуть не собирался отказываться от недавних притязаний на общество Эммы в пользу мистера Мазгроува и без обиняков заявил последнему, что имел в виду другую мисс Уотсон, которая проявила великодушие и пересела, когда ему захотелось занять место рядом с Эммой. Поскольку танцевать с мисс Осборн, которая была уже занята, Том не мог, он решил, что придется ему таки приглашать сестру Эммы, а посему отправился на поиски означенной особы, чей поступок произвел столь глубокое впечатление на лорда Осборна. Но Пенелопа тоже оказалась ангажирована, и мистер Мазгроув, в стремлении так или иначе выполнить полученное приказание, с радостью пригласил на танец Маргарет, которую и без того предпочитал ее сестре. Трепеща от удовлетворенного тщеславия и восторга, тотчас сказавшегося на ее внешности и поведении, Маргарет приняла приглашение. Неожиданная любезность со стороны Тома убедила ее в том, что он вернул ей свое расположение и вскоре опять станет ее общепризнанным поклонником.

Новый кавалер Эммы оказался немногим словоохотливее предыдущего. Лорд Осборн был так поглощен тем, чтобы не сбиться с такта и в правильный момент подавать своей визави нужную руку, что едва ли мог поддерживать беседу. Эмма видела, что мистер Говард не танцует, и не единожды замечала устремленный на нее взгляд, но не могла разгадать значение оного. На лице молодого пастора не отражалось ни неприязни, ни осуждения, скорее тревога и дружеское участие, точно мистер Говард обладал даром ясновидения и предугадывал серьезное несчастье, которое ей грозило. Эмма старалась не смотреть на него и ругала себя за то, что, вопреки данному себе зароку, слишком много думает о его облике и манерах.

По окончании этого танца все устремились в столовую, и Эмма обнаружила, что идет туда в сопровождении своего последнего кавалера, что изумило ее, ибо она не могла отделаться от ощущения, что ее место должна занимать какая‑нибудь более знатная гостья. На миг ей даже почудилось, что мать и сестра молодого лорда несколько раздосадованы его выбором. Эмма оказалась разлучена со всеми сестрами, за исключением Маргарет, которую при посредстве Тома Мазгроува усадили почти напротив и которая пребывала теперь в необычайно приподнятом расположении духа. Мало того, Эмма с некоторым удивлением заметила, что эти двое оживленно флиртуют и Том, которому отменное шампанское быстро ударило в голову, с каждой минутой становится все нежнее.

Глава II

Поднявшись из-за стола, мисс Осборн снова взяла Эмму под руку и вышла вместе с ней. Посетовав на усталость и духоту, она предложила перейти в оранжерею. Там барышни стали медленно прогуливаться в тиши при свете красивых фонарей, среди бликов яркой зимней луны, игравших на лепестках и листьях, под плеск фонтана и в благоухании цветов. В конце оранжереи находился альков с диванами, почти скрытый от посторонних глаз шеренгой апельсиновых деревьев, чьи прекрасные цветы наполняли воздух изумительным ароматом. Туда‑то мисс Осборн и увлекла новую подругу, но всего несколько минут спустя до них донеслись приближающиеся голоса.

Осторожно выглянув из-за ветвей, мисс Осборн прошептала:

– Это всего лишь ваша сестрица и мистер Мазгроув. Сидите тихо, иначе нам придется терпеть его общество.

Полагая, что Том и его спутница не задержатся здесь надолго, барышни затаились, однако вскоре пара подошла так близко, что можно было отчетливо расслышать их беседу.

Говорила Маргарет:

– Уверяю вас, мистер Мазгроув, не стоит завидовать нам, бедным, слабым женщинам, не защищенным от клеветы и глубоких душевных ран, от которых мы вынуждены страдать в молчании. О! Если, по вашим словам, мы и впрямь похожи на ангелов, то, поверьте, участь у нас вовсе не ангельская.

– Но у женщин гораздо больше… я имею в виду, намного меньше… то есть, понимаете, у них вообще нет…

Кажется, Том и сам хорошенько не понимал, что хочет сказать. Мисс Осборн, судя по ее взгляду, так развеселилась, что поставила их с Эммой под угрозу разоблачения. Однако ей удалось подавить смех.

Вновь подала голос Маргарет:

– Вы совершенно правы, ибо, без сомнения, имеете в виду, что у женщин гораздо больше нежности и намного меньше склонности к размышлениям, чем у вас, мужчин, но это лишь увеличивает наши терзания. Мы любим – и не смеем этого показать; мы улыбаемся, когда нам в сердце вонзают кинжал, и умираем счастливыми, если ценой своей гибели можем подарить покой любимому человеку.

– Что это за цветочки, мисс Маргарет? – сменил тему мистер Мазгроув, которому, судя по всему, было тяжело продолжать беседу в столь возвышенном тоне.

– Разве вы не знаете? Это цветы апельсина – флердоранж, которым украшают убор невесты!

– В самом деле? И когда же придет ваш черед украшать ими свою прическу?

– Как вы можете спрашивать? Разве это решает женщина?

– Вам хотелось бы примерить флердоранж?

– Я вам не скажу! Фи! Как можно спрашивать!

– Ну не браните же меня за то, что я питаю к вам столь глубокий интерес.

– Ах вот как, интерес? – воскликнула Маргарет, жеманно хихикая. – О! Знаю я вас.

– Если сомневаетесь в моих словах, значит, совсем не знаете. Скажите, есть ли среди мужчин на этой блистательной ассамблее хотя бы один, ради кого вы были бы готовы украсить свою головку заветными цветами?

– Ни одного, клянусь! Ни одного, ради которого я согласилась бы вплести в волосы флердоранж и навек пожертвовать своей свободой.

– Возможно ли это? – недоверчиво воскликнул Том.

– Я говорю истинную правду. Но почему вы спрашиваете? Я вам безразлична, вы мною не интересуетесь, хоть и утверждаете обратное… Но мало ли что вы утверждаете!

– Суровый приговор! Но, уверяю вас, у меня чувствительнейшая на свете душа!

– Сомневаюсь.

– Злюка!

– Что должно заставить меня переменить свое мнение о вас?

– Моя глубокая и искренняя преданность вам, прекрасная Маргарет.

– Теперь вы насмехаетесь надо мною, мистер Мазгроув.

– Я восхищаюсь вашей прекрасной ручкой и мечтаю о ней… Клянусь, что безмерно люблю вас! Вы украсите свою головку флердоранжем для меня?

– Флердоранжем? Я? Ах, дорогой Том, плохо же вы меня знаете, если сомневаетесь в моем согласии, но могу ли я доверять вам?

– Клянусь вам этой яркой луною над нами, честью моих предков, всем, что мне дорого: вы самая прекрасная, очаровательная, милая, красивая, совершенная женщина из всех, кого я знаю.

– Ах, милый Том! Боюсь, вы слишком льстите мне своими сладкими речами.

– Льщу вам! Неужели вы допускаете столь унизительную и для вас, и для меня мысль? Некоторым женщинам я, вероятно, и льстил… кое-кому льстил определенно. Но не вам. Это невозможно! Скажите мне, Маргарет, вы меня любите?

– Вы сомневаетесь в моей любви? Загляните мне в сердце! О, счастливый миг… Непостижимое блаженство… Том, я ваша до гроба!

– Вы моя, а я ваш. Но тсс! Там чьи‑то голоса. Давайте вернемся в бальную залу…

Маргарет медленно, с явной неохотой последовала за Томом, и, как только они скрылись из иду, мисс Осборн повернулась к Эмме и вывела ее из состояния немого изумления, торопливым шепотом извинившись за то, что стала нечаянной свидетельницей счастливых признаний. Она заверила приятельницу, что молчала исключительно из дружеского расположения к ней и ее сестре: вспугни они влюбленных своим появлением, объяснение не состоялось бы, все дело расстроилось и можно было бы натворить разных других бед безо всякой надежды исправить положение.

Вместе с тем мисс Осборн пообещала хранить невольно подслушанную тайну вплоть до самого объявления о помолвке, когда наконец можно будет принести мисс Маргарет свои поздравления. Она не сочла нужным присовокупить, что в ту минуту оба участника сцены показались ей необычайно комичными и она подвергалась серьезной опасности задохнуться, пытаясь подавить смех.

Эмму же подслушанный разговор привел в состояние безграничного изумления. Казалось настоящим чудом, что Том Мазгроув вообще задумался о женитьбе – в особенности на Маргарет, за которой он некогда увивался, пока ему не надоело, – и что он действительно настолько влюблен, что готов жениться на девице без денег и связей. Было досадно, что мисс Осборн тоже слышала весь этот нелепый разговор. Эмма не могла не опасаться, что ее новая подруга, судя по лукавому блеску в глазах, втайне насмехается над жеманством и глупостью Маргарет. К тому же едва ли сестру ждало счастье с мужчиной, чьи нынешние ветреность и праздность и в будущем не сулили ничего хорошего. Впрочем, хоть Маргарет и любила Тома, без сомнения, она вполне могла перенести свою страсть на другой объект и вряд ли стала бы по-настоящему несчастной.

Покуда все эти мысли проносились в Эмминой голове, она вслед за спутницей вернулась в бальную залу, где решила не искать тех двоих, чей разговор так занимал ее теперь.

Вечер определенно принес Эмме больше огорчений, чем радости. Ее горько разочаровали и поведение мистера Говарда, и долгожданная встреча, которая, вместо того чтобы укрепить знакомство и поспособствовать дружбе, кажется, привела лишь к тому, что между ними вновь возникло непонятное отчуждение, и прежде не единожды изумлявшее и тревожившее ее.

Эти сожаления вкупе с вялостью и утомлением – Эмма не привыкла бодрствовать допоздна – привели к тому, что во время следующего танца ее движения утратили прежнюю резвость и грацию, а речи – оживленность. Кавалер Эммы, неугомонный сэр Уильям Гордон, всполошился и предложил ей присесть, но, не желая привлекать к себе внимания, мисс Уотсон заявила, что вполне способна закончить фигуру танца, и постаралась рассеять его подозрения, иначе он мог догадаться о причинах ее слабости. Ее усилия увенчались успехом; сэр Уильям снова принялся весело и беспечно болтать, а Эмма, не выдавая своих чувств, награждала кавалера улыбками, которые побуждали его продолжать в том же духе.

В ходе разговора сэр Уильям выяснил, что мисс Уотсон останется ночевать в замке, и сообщил ей, что тоже прогостит здесь несколько дней, а значит, будет иметь удовольствие продолжить столь счастливо начавшееся знакомство и Эмма не останется всего лишь ослепительным метеором, который, на несколько минут ярко озарив его жизненный путь, навеки ввергнет страдальца во тьму и отчаяние.

– Увы, – возразила Эмма, – полагаю, что моя скромная орбита слишком удалена от вашей, сэр Уильям, чтобы наши пути когда‑нибудь вновь пересеклись.

– Не говорите так, мисс Уотсон. Ведь если даже мисс Осборн обнаружила и научилась ценить ваши достоинства и вашу светозарность, то вполне возможно, что и столь незначительная личность, как я, не упустит вас из виду.

– Нет, – не согласилась Эмма, – для этого требуются способности мисс Осборн. Уверена, что вы не можете соперничать с ней в этом отношении.

– Конечно, вне всякого сомнения! – воскликнул сэр Уильям. – Я не настолько тщеславен и дерзок. Ведь вы уже слышали от меня, что я самое скромное создание на свете?

– О да, – с улыбкой ответила Эмма, – мы с вами установили этот факт так давно, что он успел выветриться у меня из головы, но теперь, после ваших слов, я припоминаю, что нечто подобное вы уже утверждали.

– А вы суровы, мисс Уотсон, – рассмеялся сэр Уильям.

– Полагаю, вы ко мне несправедливы: следовало бы назвать меня великодушной, ведь я с такой готовностью признаю ваши притязания на высшие добродетели.

– Хорошо, но скажите, вы действительно находите мисс Осборн умной?

– Вынуждена отказаться от обсуждения, поскольку не готова судить об этом.

– Раз уж вы не желаете говорить, следует ли мне сделать вывод, что я вам не по душе? – неуверенно спросил сэр Уильям.

– Ни в коем случае. Могу позволить вам сделать из моего молчания только один вывод: мисс Осборн была бескорыстно добра ко мне и заслуживает моей благодарности, однако я слишком мало с нею знакома, чтобы составить мнение о ее талантах и способностях.

– Вы считаете ее красивой?

– Очень красивой, – с жаром подтвердила Эмма, – чему немало способствует приветливое выражение лица. Вы, несомненно, должны ею восхищаться.

Сэр Уильям уклонился от ответа, и Эмма заподозрила, что, будь его восхищение поверхностным, он с готовностью рассыпался бы в похвалах. Однако ее поражало, что мисс Осборн в обращении с сэром Уильямом переменчива и капризна, словно не хочет его поощрять или пытается играть на его чувствах, тогда как сам он, вместо того чтобы попытаться преодолеть препятствия, кажется, предпочитает искать утешения у других.

Тут Эмме пришло в голову, что она не иначе как заколдована, раз уж обречена служить марионеткой в руках окружающих, которые, кажется, постоянно играют при ней какие‑то роли, но какие – ей невдомек. Быть может, все они глумятся над ее чувствами или втайне потешаются, для чего и подтолкнули ее к появлению в высшем обществе, решительно не подходящем ей по нынешнему положению.

Эмма попыталась избавиться от этого неприятного чувства, но оно прочно овладело ее сознанием; прежде оживленное личико снова затуманилось, движения стали вялыми, и весь ее облик выдавал усталость и подавленность.

Сэр Уильям без стеснения наблюдал за Эммой, что немало раздражало ее. Немного погодя он снова подал голос:

– Значит, вы с ней не так уж и дружны, как мне почудилось.

Эти слова заставили Эмму, успевшую к тому моменту позабыть, о чем они недавно беседовали, слегка вздрогнуть. Озадаченная, она предпочла промолчать.

– Я имею в виду, – пояснил сэр Уильям, – что мне почудилось, будто вы близкие подруги, вот я и хотел услышать ваше мнение о ней – то бишь о мисс Осборн.

– Поверьте, мое мнение мало чего стоит, сэр Уильям, но скажу вот что: хоть я и не могу назвать себя другом мисс Осборн, она уделила мне очень много внимания, что, естественно, расположило меня к ней, и, будь мы с ней равны по положению, я осмелилась бы утверждать, что наше знакомство вполне может перерасти в дружбу.

Это заявление, по-видимому, удовлетворило сэра Уильяма, поскольку он перестал говорить о мисс Осборн и пустился в пылкие рассуждения о природе дружбы, которые забавляли Эмму до тех пор, пока у нее оставались силы на танцы и внимание к своему кавалеру. Однако под конец она совсем изнемогла, сдалась и была рада отдохнуть в уголке, когда завершились два отданных сэру Уильяму танца. Здесь ее и нашла мисс Осборн. Тронутая утомленным видом мисс Уотсон, а возможно, руководствуясь иными побуждениями, она после непродолжительных возражений все же позволила гостье удалиться на отдых.

Так закончился для Эммы бал в замке Осборн. Бесспорно, этот вечер принес ей мало радости и стоил красивого платья, однако она обнаружила, что сожалеет не столько о нанесенном ей ущербе, сколько о несостоявшихся удовольствиях, обещанных ей воображением.

По зрелом размышлении наша героиня решила, что в прискорбной неудовлетворенности, вероятно, повинна она сама. Держи она свои чувства в узде, вместо тревог и бесплодного стремления к тому, в чем ей отказали, бал доставил бы ей лишь радость и довольство. А причиной всему – ее увлечение мистером Говардом. Если даже едва зародившееся чувство уже вызывает у нее столько досады и раздражения, следует немедленно искоренить его, дабы не лишиться душевного покоя, прежде чем она окончательно собьется с верного пути.

Умственное возбуждение вкупе с непривычным расточением сил, само собой, имело следствием беспокойную бессонную ночь. Рано утром, решив, что свежий воздух пойдет ей на пользу, Эмма еще до завтрака, который обещал быть очень поздним, решила выбраться из дому, чтобы немного пройтись.

Когда она спустилась с крыльца, лучи зимнего солнца мерцали на инее и переливались искорками на голых ветвях деревьев. Воздух был холодным и бодрящим, безоблачное небо сулило приятную прогулку, и девушка направилась в парк. Выбранная ею тропинка пролегала по краю прекрасной буковой рощи, и некоторое время Эмма шла по хрустящему твердому гравию в полном одиночестве, слыша лишь эхо собственной поступи; однако, уже преодолев значительное расстояние, она внезапно различила звук чужих шагов, доносящийся из рощи. Предположив, что это какой‑нибудь работник или егерь, который идет в попутном направлении, Эмма остановилась, чтобы пропустить незнакомца вперед, но шаги немедленно стихли, причем столь быстро, что девушка даже засомневалась, не почудились ли они ей. Возобновив движение, она вновь услыхала тот же звук и, на сей раз удостоверившись, что это не наваждение, попыталась разглядеть своего неведомого спутника сквозь деревья, однако слишком густые кусты и подлесок мешали ей.

Раздосадованная непрошеным провожатым, Эмма решила возвратиться домой и в эту минуту заметила просеку, которая, как ей показалось, вела в сторону замка. Она, не колеблясь, свернула туда. Посторонние шаги стихли, зато теперь она с беспокойством иного рода обнаружила, что быстро сгущающиеся тучи предвещают дождь. Не желая промокнуть до нитки, Эмма начала тревожиться, в нужном ли направлении ведет тропинка, которую она выбрала, ибо бесконечные повороты и извивы совсем запутали ее, и вскоре она вынуждена была заключить, что заблудилась. Впрочем, уверенная, что замок всего в миле пути, пусть и не виден с того места, где находилась Эмма, она охотно продолжила бы путь, если бы не погода, которая ухудшалась с каждой минутой.

Надеясь разглядеть среди деревьев замковые башни, Эмма взобралась на небольшой бугорок, но замка Осборн не увидела, зато перед ее глазами предстал коттедж, видневшийся внизу, в небольшой лощине; по-видимому, он принадлежал леснику или садовнику. Она решила справиться там, как ей кратчайшим путем добраться до нужного места.

Во время минутной остановки, пока Эмма осматривала окрестности, ее чуткий слух опять уловил звук шагов, которые, казалось, преследовали ее. Прекрасно сознавая, что в действительности никаких причин для тревоги нет, она постаралась справиться с охватившим ее нервным возбуждением и внимательно прислушалась.

Эмма обладала живой фантазией, но при этом природа наделила ее крепкими нервами, и в обычных обстоятельствах девушка не придала бы большого значения незримому попутчику, однако вчерашнее ночное празднество, вероятно, в какой‑то степени подействовало на нее, поскольку, думая, что непрошеный провожатый вот-вот замелькает между деревьями, она ожидала его появления с заметным трепетом. То была походка джентльмена, уверенная и легкая – слишком легкая для лорда Осборна, не отличающегося изяществом, подумалось ей, и сердце подсказало, что это, возможно, мистер Говард.

Если так, то она не станет заговаривать с ним, решила Эмма, и не позволит ему быть приветливым лишь наедине, когда на людях он держится холодно и отчужденно. Однако ей хотелось удостовериться, что это именно мистер Говард, и посмотреть, как он расположен вести себя сегодня.

Шаги раздавались уже совсем близко, еще мгновение – и незнакомец откроется ее взору. Нельзя, чтобы ему показалось, будто она ожидает его. Эмма снова отвернулась, чтобы взглянуть на коттедж в лощине: ей следовало поспешить туда, ибо с неба уже упало несколько крупных капель дождя. И пока она стояла в нерешительности, к ней в несколько стремительных скачков приблизился сэр Уильям Гордон.

Молодой человек, по всей вероятности, был бы не слишком доволен, узнай он, что румянец, который при виде него вспыхнул на щеках мисс Уотсон, вызван исключительно досадой и горечью, ибо Эмму, как ни старалась она убедить себя в обратном, на самом деле чрезвычайно разочаровало, что ее незримым провожатым оказался вовсе не мистер Говард.

Из-за боязни выдать свои чувства Эмма ответила на приветствие сэра Уильяма со всем дружелюбием, на какое была способна. Когда он осведомился, куда она держит путь, мисс Уотсон призналась, что заблудилась и подумывает укрыться от зарядившего дождя в коттедже, который стоял перед ними.

– Вам нужно укрытие? – воскликнул сэр Уильям. – Так давайте поспешим туда! Однако я принял вас за фею или призрака, ведь ни одна смертная девушка не смогла бы выйти на прогулку в столь ранний час, протанцевав перед тем всю ночь напролет. Видя вашу неутомимую резвость, я естественным образом заключил, что вы невосприимчивы к любым стихиям и не страшитесь ни бурь, ни дождей.

Эмма с улыбкой заверила его, что до этого ей далеко и теперь она должна поторопиться, чтобы не промокнуть насквозь. Сэр Уильям попросил позволения показать ей дорогу, и, когда они вместе спускались по крутому склону лощины, Эмма решила, что должна быть благодарна ему за появление, ведь в некоторых местах тропа была почти отвесной и его поддержка оказалась если не жизненно необходима, то, во всяком случае, очень кстати.

Однако, несмотря на всю спешку, к тому времени, как молодые люди поднялись на крыльцо коттеджа, Эмма изрядно вымокла, и очень обрадовалась, когда им открыли дверь и они увидали яркий огонь, пылающий в очаге. Жена лесника, миловидная и опрятная молодая женщина, радушно пригласила промокших молодых людей войти, забрала у Эммы плащ и капор для просушки, после чего осведомилась, голодны ли они, и немедленно занялась приготовлением пищи, вероятно в глубине сожалея о прискорбной участи тех, кто из соображений моды принужден завтракать слишком поздно. Аппетит, разыгравшийся после прогулки зимним утром, заставил бы наших молодых людей наброситься и на куда более скромную, по сравнению с предложенной, еду, но превосходный хлеб с маслом, яйца, яблоки, малиновый джем – все это было соблазнительно само по себе, а кувшин домашнего эля, который хозяйка подала сэру Уильяму, был признан отличной заменой горячему шоколаду после позднего ужина и раннего променада.

Пока жена лесника занималась стряпней, в колыбели возле камина проснулось ее дитя нескольких месяцев от роду. Видя, что его мать слишком занята, Эмма вызвалась понянчиться с младенцем и, непритворно любя детей, получила немало радости от этого занятия. Сэр Уильям смотрел на нее с восхищением: мисс Уотсон поразила его еще в бальном наряде, в толпе других элегантных дам, здесь же ее прелесть подчеркивал фон – маленькая, бедно обставленная комнатушка, ярко освещенная пламенем очага, которое бросало красноватые отблески на все окружающие предметы, тонувшие в полумраке.

Простое, без украшений и пышных складок, платье Эммы, подчеркивающее фигуру, ее влажные от дождя темные волосы, небрежно откинутые с пылающих щек, раскрасневшихся после недавней быстрой ходьбы, грациозность, с коей она качала и тормошила младенца, нежные улыбки, которыми она одаривала очаровательное дитя, – все это показалось сэру Уильяму пленительнейшей на свете картиной. Он чуть отступил назад, чтобы полюбоваться ею, и, будучи превосходным художником, не смог устоять перед искушением набросать фигуру девушки на листке из своей записной книжки.

Поглощенная своим подопечным, Эмма некоторое время не уделяла внимания спутнику, и сэр Уильям успел сделать весьма недурной, хоть и беглый набросок, прежде чем она что‑нибудь заметила. Но, неожиданно повернувшись к нему, поймав его взгляд, устремленный на нее, и увидев в пальцах карандаш, девушка сразу догадалась, чем занят сэр Уильям. Когда мисс Уотсон уличила его в содеянном, безыскусность ее манер, отсутствие всякого жеманства и тщеславного довольства очаровали молодого человека не меньше, чем ее изящество и красота, и его уже не удивляло впечатление, явно производимое Эммой на лорда Осборна и мистера Говарда. Он изумлялся только тому, что мисс Осборн, не испытывая ни малейшего беспокойства, позволяет своему брату проводить время в обществе столь прелестного создания. Сэр Уильям не сомневался, что, будь его собственное сердце свободно, эта девушка неизбежно покорила бы его, однако невольное сравнение с Эммой Уотсон не могло угрожать его давнему увлечению самой мисс Осборн.

– Я и не знала, что вы художник, сэр Уильям, – промолвила Эмма, спокойно беря листок у него из рук и рассматривая набросок. – Оказывается, вы мастерски владеете карандашом. Надеюсь, мне будет позволено оставить эту зарисовку себе? Вам от нее никакого проку.

– Простите, но я не готов расстаться с нею, во всяком случае пока. Хочу сделать с этого наброска рисунок под названием, скажем, «Внутренность коттеджа». Прошу вас, не требуйте, чтобы я отказался от своего замысла. – С этими словами сэр Уильям забрал у нее листок, точно боялся навсегда лишиться его.

Эмма не стала спорить. Выглянув в окно, она задумалась, есть ли хоть какая‑нибудь надежда на то, что дождь прекратится и они смогут без затруднений добраться до замка.

– Поверьте, в ближайшие два часа нас никто не хватится, – отмахнулся сэр Уильям. – После такого бала, как вчерашний, нет ни малейшей вероятности, что в замке кто‑нибудь проснется до полудня.

– Мне бы не хотелось слишком часто проводить вечера таким образом, – призналась Эмма. – От праздников, вернее от шумных развлечений, быстро устаешь.

– Какая жизнь была бы вам по душе, мисс Уотсон, будь у вас возможность самостоятельно выбирать себе судьбу? Вы уже имеете представление об этом?

– Едва ли такой вопрос требует размышлений. Не могу сказать, что уделяла ему много внимания, – ответила Эмма.

– Вот как? Невероятно! Я полагал, что все юные леди заблаговременно продумывают свое житье: положение в обществе, местожительство, состояние, даже имя, которое они будут носить в дальнейшем. А вы разве все это не предусмотрели?

– Коли так, боюсь, я крайне непредусмотрительна, – улыбнулась Эмма.

– Хочу вас утешить: никогда не поздно исправиться. Начните прямо сейчас: вы предпочитаете деревню или мечтаете поселиться в городе?

– О, разумеется, последнее! Дом в городе и десять тысяч фунтов годового дохода. Вы же не думаете, что, начав мечтать, я удовлетворюсь малым? Иначе что проку в таком занятии?

– Браво! Люблю, когда дама без обиняков выражает свое мнение! Значит, вы все‑таки честолюбивы. Никогда не сказал бы этого по вашему виду, а ведь я великий физиономист.

– Но в моих честолюбивых устремлениях повинны только вы, – возразила Эмма. – Вы сами и вложили их мне в голову. Я же говорила, что раньше не думала ни о чем подобном.

– Прекрасно. Вижу, вы способная ученица. Я буду гордиться вашими успехами. Но я, по совести говоря, предполагал для вас иную участь: тихий сельский приют, уединенное жилище, домашние заботы и радости, круг приходских обязанностей, мир и довольство, и в спутниках жизни – умный и образованный человек, а отнюдь не тщеславный франт. Мне казалось, я прочел ваши чувства по лицу и ожидал, что ваш выбор будет именно таков. Видите, даже лучший физиономист может ошибаться. Однако вы зарделись, вам стыдно за меня!

Эмма и впрямь покраснела сильнее, чем ей хотелось бы.

В смятении чувств она не сразу решилась дать ответ, но затем, взяв себя в руки, произнесла:

– Сознаете ли вы, сэр Уильям, что почти в точности описали мою жизнь? Известно ли вам, что я – дочь сельского священника и положение мое близко к тому, которое вы описали?

– Вовсе нет! – воскликнул тот. – Значит, я все‑таки читаю по лицам лучше, чем заявлял. Забавно, что я так верно описал вас. Итак, вы живете в мире и довольстве?

– Я всегда полагала, что довольство – не внешнее, а внутреннее качество, которое мы обязаны развивать в себе, – заявила Эмма, снова уклоняясь от прямого ответа на вопрос, – и винила себя за то, что слишком мало наслаждаюсь им, ибо поначалу была недовольна нашей вынужденной задержкой в этом коттедже.

– Что ж, тогда я, безусловно, куда благодушнее вас, мисс Уотсон, поскольку сейчас я счастлив настолько, насколько это возможно, во всяком случае почти. Но теперь, когда вы упомянули о задержке, мне пришло в голову, что ненастье может затянуться на весь день, и в этом случае мы действительно застрянем в нашем нынешнем убежище. Полагаю, следует посоветоваться с хозяйкой дома относительно способов спасения.

– Но какой способ она может предложить, кроме как отправиться домой пешком? А в этом случае мы насквозь промокнем.

– Не думаю, что беда так уж неизбежна. Можно послать в замок за каретой. Сдается мне, это самое простое средство. Вы не возражаете?

Мысль о том, чтобы решиться на подобную вольность, смутила Эмму, но она подумала, что сэр Уильям, вероятно, лучше знаком с порядками, заведенными в благородном семействе, и возражать не стала. Призванная на совет миссис Браунинг, жена сторожа, с сожалением сообщила, что ей некого послать с таким поручением, поскольку ее муж и старший сын ушли. Она сходила бы сама, но у нее кашель и она боится сырости. Затруднительное положение заставило сэра Уильяма призадуматься.

– Полагаю, экипажа у вас нет, миссис Браунинг?

– Да что вы, сэр, нет. Только небольшой крытый фургончик, в котором мы ездим в церковь по воскресеньям.

– Прекрасно! Что ж, если он свободен, не могли бы вы одолжить его нам? – воскликнул сэр Уильям, воодушевленный этой перспективой.

– Конечно, сэр. Лошадь сегодня осталась дома. Думаю, я сумею ее запрячь. Пойду в конюшню.

– Нет-нет, добрая женщина, позвольте мне! Смею предположить, я справлюсь сам, не утруждая вас, – сказал сэр Уильям.

Однако миссис Браунинг заверила гостя, что ее присутствие необходимо, по крайней мере для того, чтобы показать ему дорогу; но, если молодая леди будет так любезна и снова понянчится с ребенком, дело скоро сладится. Эмма, разумеется, с готовностью согласилась, и вскоре из-за тонкой перегородки до нее донесся голос сэра Уильяма, шутившего с хозяйкой по поводу лошади и сбруи. Через десять минут джентльмен вернулся.

– Мисс Уотсон, – сообщил он, – экипаж подан! Готовы ли вы отправиться в поездку под моей охраной?