Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Джейн Остин

Соавторы: Кэтрин Хаббэк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 35 страниц)

– Вот и отлично, – улыбнулся сэр Уильям, – оставим эту тему.

И тема была оставлена, однако перепалка произвела глубокое впечатление на лорда Осборна, чьи подозрения насчет мистера Говарда окончательно подтвердились. Он не успокоился бы, не услышав объяснений, а потому после обеда увлек бывшего наставника в сад и там, расхаживая взад и вперед по террасе, объявил, что должен сообщить нечто очень важное. Сердце подсказывало Говарду, чту ему предстоит, и он решил собраться с духом и открыто во всем признаться.

– Вы знаете, Говард, – и в голосе юного пэра послышались укор и недовольство, – что я никогда не скрывал от вас своих желаний и надежд в отношении Эммы Уотсон. Вам давно известно, что лишь обстоятельства мешали мне попросить ее руки.

– Известно, милорд, – кивнул Говард.

– Что ж, тогда я должен заявить, что с вашей стороны нечестно и неблагородно оттеснять меня, во всяком случае пытаться это сделать, ибо я не поверю, что победа осталась за вами, пока сама леди не убедит меня в этом. Так‑то вы отплатили мне за откровенность.

Его собеседник был смущен. Открыто объявить о своей любви, пока его перспективы оставались неопределенными, Эдварду мешало полное отсутствие самоуверенности, составляющее отличительную его черту.

– Скажите мне, – с жаром продолжал лорд Осборн, – разве вы не любите Эмму Уотсон? И разве не стремились тайно обойти меня?

– Не буду отрицать, что действительно люблю ее, однако рассчитываю, что вы не выдадите меня. Я признаю, что люблю ее давно и по-настоящему. Когда вы рассказали мне о собственных видах на мисс Уотсон, милорд, я уже был в нее влюблен. Если начистоту, я полюбил Эмму с нашей первой встречи на ассамблее.

– И почему же не рассказали мне об этом, когда я поделился с вами своими упованиями? Зачем позволяли мне питать ложные надежды, а сами в это время подкапывались под меня?

– Ваши слова несправедливы, милорд. Вы говорите так, будто я старался умышленно навредить вам или настроить против вас Эмму. Разве я не имею права полюбить мисс Уотсон и попытаться завоевать ее, если получится? Пускай я всего лишь бедный священник, а вы пэр, только ей решать, принимать ли мои ухаживания. Я не пытался ставить вам палки в колеса и ни разу не признался Эмме в своем чувстве. Но я имею на это такое же право, как и вы!

– Я вовсе не хотел подвергать сомнению ваши права, мистер Говард. Меня не устраивает лишь ваша скрытность: вы не уведомили меня о том, что в вашем лице я имею соперника. Если бы вы мне открылись, у меня не было бы причин сетовать.

– Честно говоря, впоследствии я сожалел, что не открылся вам сразу, милорд, однако мне помешала неуверенность в ее чувствах!

– Значит, теперь вы уверены? – мрачно уточнил лорд Осборн.

– Отнюдь. Вы вырвали у меня признание, которого при других обстоятельствах не добились бы. Но я действительно весьма далек от уверенности в этом вопросе. Эмма никогда не слышала от меня слов любви.

– Я рад. Что ж, в таком случае, Говард, лучшее, что вы можете сделать, – это уехать на несколько дней и предоставить мне шанс. Если согласитесь, дружище, я буду вечно обязан вам.

– Вы много просите, – пробормотал Говард.

– Не так уж и много. Видите ли, если мое предложение примут, это будет означать, что вам было бы отказано. Таким образом, вы будете избавлены от лишнего беспокойства. А если откажут мне, я дам вам знать, и вы сможете сразу же вернуться, чтобы посвататься самому. Идет?

– Мне нужно немного времени, чтобы подумать, милорд, – ответил Говард, не решаясь согласиться.

– Думайте до завтрашнего утра. Больше я ждать не могу. А завтра сообщите мне, к чему пришли, и я разработаю свой план. Вам известно, что моя мать поговаривает о приезде сюда?

– Я об этом не слыхал. Когда ее милость собирается прибыть?

– Очень скоро. Сдается мне, наша почтенная дама догадалась, что я задумал, и, ужаснувшись грядущему мезальянсу, решила нагрянуть сюда в надежде мне помешать. Ей-богу, хорошая вышла бы штука, кабы все сладилось до появления леди Осборн.

– Думаете, Эмма Уотсон согласится стать вашей женой, если предположит, что ваша матушка будет против?

– Это‑то самое худшее: боюсь, у мисс Уотсон и впрямь имеются некоторые сомнения на сей счет, но я все же попытаю счастья. Нужно учитывать кое-что еще: сюда едет мисс Карр, эта несносная болтунья Фанни Карр. Если я смогу объявить о своей помолвке, то отделаюсь от ее назойливого жужжания и она перестанет докучать мне своей трескотней.

– Вы в самом деле полагаете, будто помолвка что‑то изменит? – протянул мистер Говард, безуспешно силясь улыбнуться.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Какое немыслимое блаженство – быть избавленным от необходимости отвечать мисс Карр! Эта девица любого заговорит до смерти.

Говард задумался. Он был совершенно убежден, что Эмма никогда не выйдет замуж из честолюбивых или корыстных побуждений, однако не мог с уверенностью сказать, что молодой пэр не затронул ее чувств. Мысль о новой встрече с леди Осборн ужасала Эдварда, и, поскольку ему действительно необходимо было доставить домой сестру, он решил, что лучше отправиться за ней прямо сейчас, предоставив шанс лорду Осборну. И если все обернется так, как хочется самому пастору, он сможет со спокойной совестью вернуться. Однако возник вопрос, что подумает об этом сама Эмма. В каком свете увидит она его внезапный отъезд в тот самый день, когда он выдал свои чувства? Не сочтет ли его самым капризным и переменчивым из людей? Не оскорбит, не возмутит ли ее подобное непостоянство? Не заподозрит ли она его в том, что он играет ее чувствами? Не решит ли, что с нею обошлись чрезвычайно дурно? И сможет ли он сам смириться с потерей восхищения, которое порой замечал в ее взгляде? Нет, лорд Осборн требует слишком многого, он думает только о себе и надеется, что и теперь, в деле такой важности, будет верховодить Говардом, как раньше, когда вопрос сводился исключительно к тому, на каком берегу ловить рыбу или через какую рощу идти с охотничьими ружьями. Нынче он не может и не должен уступать. И Говард твердо решил, что не уедет. Эти мысли занимали его в течение всего вечера; он был чрезвычайно молчалив, едва решался выдавить из себя хоть слово и почти не поднимал глаз, разве что украдкой посматривал в тот конец комнаты, где сидела Эмма.

Вечер прошел именно так, как и следовало ожидать в подобном обществе: Маргарет болтала без умолку, а ее супруг пользовался любой возможностью опровергнуть утверждения жены и высмеять ее мнение. Леди Гордон оставила все попытки сохранить мир, посчитав их совершенно безнадежными, сэр Уильям сидел рядом с Эммой и развлекал ее разговором, тогда как его шурин, как и соперник последнего, были молчаливы. Наконец, к великому облегчению всей компании, объявили, что экипаж Мазгроувов подан, и молодожены откланялись, а Эмма, пристыженная, взбудораженная, утомленная и встревоженная, сразу же удалилась в свои тихие уединенные покои.

Все прошло гораздо хуже, чем она надеялась. Было унизительно сознавать, что Гордоны заметили разлад и взаимное неуважение в отношениях между Маргарет и ее мужем. Том как будто не считал нужным проявлять учтивость; брюзгливость же самой Маргарет не знала границ. Но эти неприятные соображения тотчас рассеивались, когда Эмма задумывалась о поведении и чувствах мистера Говарда. Она не могла понять его, зато слишком хорошо понимала себя.

Его последние слова, обращенные к ней, сами по себе могли ничего и не значить, но выражение, с каким они были сказаны, и сопровождавший их взгляд придавали им глубочайший, жизненно важный смысл. Казалось, ее рука по-прежнему ощущала волнующее прикосновение пальцев молодого человека, и Эмме с трудом верилось, что после этого он будет и дальше держать ее в неведении относительно своих намерений.

Чем были вызваны эти размышления, душевным смятением или просто физической болью, мучившей Эмму два дня, она не могла сказать, но на следующее утро бедняжку залихорадило, и она оказалась не в состоянии выйти из своей комнаты. Ее страдания усугублялись тем, что она вообразила, будто это лишило ее предвкушаемой встречи с мистером Говардом. Упустив этот шанс, девушка поняла, сколь сильно рассчитывала на него.

Тем временем в пасторате разыгралась сцена, о которой Эмма не могла и помыслить. Ранним утром лорд Осборн, с нетерпением ожидая решения, которое, как он не сомневался, будет в его пользу, поспешил на встречу с мистером Говардом. Каково же было удивление его милости, когда он столкнулся с решительным отпором бывшего наставника. Мистер Говард заявил, что не станет расставаться с Эммой и не откажется от шансов на успешное сватовство. Ни одно его добровольное действие не должно заставить мисс Уотсон усомниться в его искренности или предположить, что она ему безразлична. Лорд Осборн едва ли ожидал такого несогласия; раньше он так редко сталкивался с сопротивлением, что совсем растерялся. Молодой пэр погрузился в молчание и стал мрачно мерить длинными шагами маленькую гостиную, не зная, что сделать или сказать, как выразить свое негодование.

Обстоятельства, впрочем, неожиданно подыграли молодому барону. Пока он давал выход своему раздражению, шагая взад-вперед и хмуря лоб, а хозяин от всей души желал, чтобы неприятная сцена поскорее закончилась, прибыла почта. Мистеру Говарду принесли письмо, которое быстро завладело его вниманием. Оно было от миссис Уиллис и написано в сильном волнении: ее маленький сын опасно заболел, и она умоляла брата приехать к ней, так как в силу различных обстоятельств нуждалась в его защите и совете. Миссис Уиллис снимала апартаменты, и домовладелица, женщина жестокосердная и скупая, воспользовавшись затруднениями жилицы, не только всячески ее притесняла, но и отказывала ей в крайне необходимой помощи.

Глубоко встревоженный подробным отчетом обожаемой сестры о ее мытарствах, мистер Говард не колебался ни минуты. Первейшим его намерением было помчаться к Кларе, чтобы утешить и защитить ее, и каковы бы ни были последствия, все они должны были померкнуть перед ее зовом.

С трудом подавляя чувства, мистер Говард обратился к бывшему ученику:

– Провидение, милорд, решило не в мою пользу. Теперь я вынужден уступить вашей просьбе и подчиниться настоятельному велению долга. Моей сестре необходимо мое присутствие, и, если мне удастся уладить дела сегодня, я отправлюсь в Уэльс ночной почтовой каретой.

Нескрываемая радость лорда Осборна явилась несомненным доказательством того, как глубоко он принимал это дело к сердцу и как мало заботился о чувствах окружающих, за исключением тех случаев, когда они расходились или совпадали с его собственными. Юноша горячо похвалил Говарда за то, что тот решил ехать немедленно, и с такой же готовностью поблагодарил бы и миссис Уиллис за то, что она вызвала брата к себе. Он постарался устранить все возможные трудности, связанные с проведением воскресной службы, и возразил только против настояний Говарда, считавшего, что он обязан подняться в замок и попрощаться с дамами. Впрочем, тут доводы его милости пропали втуне. Мистер Говард был полон решимости самолично объяснить причину своего отъезда, не препоручая этого никому другому. Вероятно, он тешил себя надеждой, что его участливый друг леди Гордон позволит ему увидеться с Эммой наедине и тогда он сможет изложить свои намерения яснее, чем осмеливался до сих пор. Но если Говард и лелеял подобные мысли, то, разумеется, был обречен на разочарование, поскольку, войдя в хорошо знакомую ему гостиную, с бесконечной тревогой узнал, что Эмма совсем слегла.

Леди Гордон объявила, что ее гостья «очень нездорова и не способна к какому‑либо напряжению», у нее сильный жар и, если к вечеру ей не станет лучше, непременно придется обратиться за врачебной помощью. Мистер Говард с сожалением был вынужден откланяться, ободренный лишь заверениями леди Гордон, которая сказала, что разделяет его беспокойство по поводу сестры и что мисс Уотсон, несомненно, испытает те же чувства, как только ей позволят узнать о случившемся.

Уверенность в том, что Эмме объяснят истинную причину его отъезда, служила мистеру Говарду самым большим утешением, ибо в этом случае девушка обязательно простила бы и, вероятно, даже пожалела его. Молодой пастор уехал, и лорд Осборн, ненадолго избавившись от грозного соперника, тотчас отложил свое признание на неопределенный срок: теперь у него не было повода торопиться, ибо он в любое время мог опередить Говарда.

Эмме нездоровилось еще несколько дней; вероятно, ее недуг усугубило известие о неожиданном отъезде мистера Говарда в Уэльс, о чем ей нашептала сиделка. Мисс Уотсон было совсем не с кем поделиться своими чувствами, а оттого, что ее держали в неведении, разочарование было еще сильнее. Леди Гордон, скорее всего, догадывалась о чувствах подруги, но была слишком тактична, чтобы показывать это, разве что держалась еще предупредительнее. Разумеется, Эмма больше ни с кем не виделась, если не считать аптекаря, который отнюдь не служил занимательным собеседником и по этой части не шел ни в какое сравнение с ее прежним врачом, мистером Морганом.

Лорд Осборн не погрешил против истины, когда упомянул, что его мать поговаривает о приезде в замок. Однако вдова передумала и осталась в Ричмонде. Зато, пока Эмма была прикована к постели в своей комнате, приехала погостить мисс Карр, которая вновь принялась атаковать сердце молодого пэра. Хоть ее маневры и нанесли немалый ущерб его душевному спокойствию, однако не произвели предполагаемого эффекта. Мисс Карр заподозрила, что существует некая незримая помеха, сводящая на нет все ее усилия и препятствующая успеху. Ей не верилось, что юноша остался бы неуязвимым для ее чар, если бы сердце его не защищала другая привязанность. Она задавала вопросы, прикидывала, наблюдала – и пришла к выводу, что особой, которая околдовала намеченную добычу, позволив избежать расставленных ловушек, является именно Эмма Уотсон, которая, как выяснилось, тоже находится в замке.

Мисс Карр ни на секунду не допускала мысли, что Эмма могла остаться невосприимчивой или безразличной к обожанию лорда Осборна. Персона, представляющаяся ценным трофеем самой мисс Карр, должна была служить предметом еще большего вожделения для мисс Уотсон, которая наверняка внутренне торжествовала, ибо оказалась более привлекательной и удачливой. Несомненно, вывихнутая лодыжка была частью ее коварного замысла, цель которого состояла в том, чтобы повысить свою значимость и возбудить в молодом лорде сочувствие. Необходимо было срочно что‑то предпринять, чтобы противостоять, пока не поздно, каверзам соперницы, однако соблюдать при этом осторожность, дабы не навредить самой себе.

К счастью, в распоряжении мисс Карр оказалось совершенно неожиданное средство для нападения на Эмму. Она гостила у леди Фанни Олстон, приходившейся ей кузиной, в то самое время, когда велись переговоры относительно места гувернантки, и знала точную причину их внезапного прекращения. Скандал, бросивший тень на имя Эммы в Кройдоне, достигнув ушей мисс Карр, был бы воспринят ею как нечто не заслуживающее ни внимания, ни запоминания, если бы не зарождающаяся ревность, которую она уже тогда испытывала к сопернице, и потому сплетни запечатлелись в ее памяти. Теперь же Фанни преисполнилась решимости поведать о случившемся в замке, представив историю в наиболее выгодном для себя свете. Узнав, что Эмма сейчас здесь, мисс Карр ничего не сказала и, с философской стойкостью выслушав сожаления компании по поводу недомогания мисс Уотсон, втайне решила внимательно понаблюдать за лордом Осборном, когда Эмма снова появится гостиной, чтобы по взглядам и поступкам его милости определить, насколько глубоко затронуты его чувства.

Возвращение Эммы Уотсон в общество было воспринято всем семейством с огромным удовлетворением. Она была чуть бледнее обычного, но в целом вполне здорова и бодра, поскольку, едва оправившись, узнала от подруги подлинную причину отсутствия мистера Говарда. Понимая, что отъезд был неизбежен и молодой человек покинул ее не по собственному желанию или капризу, Эмма успокоилась и тревожилась теперь лишь за миссис Уиллис.

Сэр Уильям и его жена открыто радовались выздоровлению гостьи; лорд Осборн же на людях выражал свою радость лишь видом, однако за завтраком сел рядом с мисс Уотсон и с крайней предупредительностью подкладывал ей в тарелку лучшие кусочки.

Мисс Карр поднялась поздно, пропустила Эммино возвращение и тем самым, к немалой своей досаде, лишилась привычного места за завтраком, которое прежде всегда занимала. Войдя в утреннюю столовую и увидав Эмму подле его милости, она ничего не сказала, лишь сдержанно обошла стол и села напротив.

– Фанни, – подала голос леди Гордон, – полагаю, ты знакома с моей подругой мисс Уотсон. Вы уже встречались здесь раньше.

Фанни надменно кивнула; то был единственный ответ, до которого она поначалу снизошла. Однако, немного подумав, мисс Карр с легкой насмешкой проговорила:

– Хотя мы какое‑то время с вами не виделись, мисс Уотсон, вы удивитесь, узнав, что за последние три месяца я много слышала о вас.

Эмма действительно удивилась: ее поразил скорее тон, каким это было произнесено, чем само заявление. Она не понимала, какие ее поступки могли оправдать столь презрительный и надменный взгляд. Следующие слова мисс Карр все объяснили.

– Вероятно, вы не знаете, что леди Фанни Олстон – моя родственница и я гостила у нее в минувшем апреле.

Эмма слегка смешалась; в голове у нее замелькали воспоминания, связанные с именем этой благородной дамы: образ мистера Моргана, городские сплетни, досада и огорчение, неприязнь окружающих, – но через мгновение она подняла взгляд и, осознав, что никакой вины за ней, несмотря на рассуждения мистера Моргана, нет, сказала:

– Значит, мы вполне могли встретиться раньше. Полагаю, вы знаете, что произошло между ее милостью и мною?

– Разумеется, – подтвердила мисс Карр, устремив на Эмму злобный взгляд больших голубых глаз. – И еще мне известно о некоем мистере Моргане, весьма обворожительном мужчине. Неудивительно, что он сбивает девиц с пути истинного. Ах, вам незачем краснеть – по-моему, в вашем положении подобное почти простительно. Смею сказать, на вашем месте я бы тоже поддалась искушению.

Лорд Осборн оторвал взгляд от тарелки с жареной ветчиной и с самым мрачным видом, который мисс Карр не преминула заметить, воззрился на Эмму. На лице у него отразились ревность, удивление и нечто вроде неудовольствия, хотя мисс Карр не могла в точности сказать, кто вызвал это неудовольствие, мисс Уотсон или она сама.

Леди Гордон тоже встрепенулась.

– Дорогая моя Фанни, – заметила она, – сдается мне, до тебя дошли какие‑то захолустные кривотолки. Я поражаюсь, как тебе не совестно их пересказывать.

– Захолустными кривотолками я, разумеется, гнушаюсь, – возразила та, – а намекала я на происшествие, которое едва не коснулось леди Фанни. Мисс Уотсон, без сомнения, отлично понимает, о чем речь.

– Прошу прощения, – отчеканила Эмма, – но не понимаю. Если вы подразумеваете, что я уполномочила мистера Моргана вести переговоры с вашей родственницей, то разве можно обвинять меня в подобном поступке? Это кажется вполне естественным и обычным.

– Я имела в виду вовсе не посредничество мистера Моргана, – многозначительно продолжила мисс Карр. – Без сомнения, с его стороны было очень мило проявить интерес к вашим заботам. Холостые мужчины и вообще часто проявляют интерес к юным леди.

– Полагаю, женатые тоже, – перебил ее сэр Уильям, – во всяком случае, я уж точно, а потому, юные леди, советую вам обеим отложить ваши загадочные разговоры на непонятные темы до тех пор, пока вы не останетесь вдвоем: тогда вы сможете побеседовать спокойно, без свидетелей, на простом английском языке, без замысловатых иносказаний и обиняков.

Эмма с благодарностью бросила взгляд на сэра Уильяма, признательная ему за вмешательство: он всегда был готов по-дружески поддержать ее. Лорд Осборн, поднося вилку ко рту или помешивая кофе, продолжал задумчиво и обеспокоенно поглядывать на мисс Уотсон, но ни ревность, ни другие его чувства ни в коей мере не волновали Эмму. Было бы даже крайне желательно, чтобы молодой пэр и впрямь вообразил, будто она отчаянно влюблена в мистера Моргана или какого‑нибудь другого кройдонского обитателя: в этом случае его привязанность к девушке, вероятно, могла бы немного ослабнуть.

Поскольку лодыжка у Эммы еще недостаточно окрепла для пеших прогулок, леди Гордон предложила подруге после ланча покататься в фаэтоне, запряженном пони, а до тех пор прописала полный покой и велела лежать на диване. Эмма согласилась тем охотнее, что с почтой ей принесли несколько особенно приятных писем. Одно было от Элизабет и содержало множество занимательных подробностей, связанных с подготовкой к ее свадьбе, а также несколько забавных анекдотов из жизни кройдонского общества. Отправитель другого рассчитывал еще больше порадовать и взволновать девушку. Это послание было от Сэма, уведомлявшего сестру о том, что ему неожиданно представилась отличная возможность, коей он обязан Пенелопе. Выйдя замуж, та принялась усердно убеждать супруга оставить практику или по меньшей мере взять компаньона и теперь с удовольствием сделала Сэму предложение на столь выгодных условиях, что тот, ни секунды не колеблясь, принял его. В следующем месяце Сэм собирался переехать в Чичестер. Хотя поначалу ему предстояло жить в доме зятя, впоследствии, если все надежды сбудутся, брат намеревался приобрести собственный дом и с радостью предвкушал, что Эмма поселится с ним. Мысль об этом придала девушке мужества и сил, и она была готова выдержать любые клеветнические намеки мисс Карр и даже смириться с присутствием лорда Осборна и отсутствием мистера Говарда. Если она переберется в Чичестер, первый из этих джентльменов вряд ли последует туда, дабы продолжать пожирать ее взглядами, а второму, если он захочет снова встретиться, не составит труда отыскать Эмму. Как счастлива она будет в маленьком mйnage^[24] брата, даже если больше не увидит никого из тех, с кем водила знакомство в Уинстоне или замке Осборн! Эмма живо представила себе будущность и, сочиняя ответ, нарисовала яркую картину той радостной жизни, которая ждет их с Сэмом. Устав от треволнений, которыми сопровождалось не слишком счастливо развивавшееся чувство, Эмма пришла к выводу, что было бы чудесно провести всю жизнь рядом с братом, отказавшись от любой другой, пусть и более глубокой привязанности. Если бы еще она была уверена, что и Сэм никогда не женится, было бы и вовсе чудесно. Итак, Эмма отправила письмо брату, и, читая ее послание, молодой человек радостно улыбался: оно оказалось лучшим средством от усталости после тяжелого дня в разгар летней жары.

– Уильям, раз уж я собираюсь покататься с Эммой, ты должен проехаться верхом с Фанни Карр, – сказала леди Гордон своему мужу в то утро перед ланчем. – Она рассчитывает на нечто в этом роде.

– Почему же ты не позвала ее с собой, любовь моя?

– Она сегодня в таком раздражении! Не знаю, что с ней, и, право, не желаю ее приглашать, иначе мы непременно поссоримся.

– А значит, надо навязать ее мне, не так ли, Роза? Очень тебе признателен.

– О да, ведь ты само добродушие и наверняка вытерпишь ее капризы, так не отказывай же мне, – взмолилась молодая жена, и супруг не выдержал:

– Прекрасно, я сдаюсь. Прошу тебя, извести мисс Карр о счастье, которое выпало на ее долю. Надеюсь, ты попросишь своего братца составить нам компанию?

– Ни я, ни Фанни не стали бы возражать, однако не уверена, что у вас получится его уломать. Брат дичится мисс Карр еще сильнее прежнего и, кажется, просто возненавидел ее.

– Неудивительно. Какому мужчине понравится девица, которая так отчаянно вешается ему на шею? Мне бы точно не понравилась. Я увлекся тобой потому, что ты была капризна и строптива, иногда даже жестока и всегда безразлична ко мне.

– Я и не сомневалась, что ты влюбился меня исключительно из духа противоречия, и, судя по твоему описанию, у нас обоих превосходные характеры. Однако если ты все же покатаешься сегодня с Фанни Карр, я буду довольна.

– Надлежит ли мне выведать у нее подробности, на которые она назидательно намекала за завтраком? Те, что касаются леди Фанни и мистера Моргана.

– Смею предположить, что они не стоят твоих трудов, – отмахнулась леди Гордон. – Фанни обожает злословить. Обычно я не доверяю ее россказням.

– Клянусь, Роза, по-моему, ты весьма откровенно высказываешься о ней, учитывая, что она твоя ближайшая подруга. Любопытно, не обсуждаешь ли ты у меня за спиной и мой характер с той же искренностью и прямотой?

– Ну конечно, можешь не сомневаться! Однако, думаю, если надо что‑то объяснить, Эмма, вероятно, скажет сама за себя: вот она‑то действительно прямодушна и нелицемерна.

– Верно. Мисс Уотсон – одна из самых приятных молодых женщин, которых я знаю. Не ревнуй, Роза, но мне она очень нравится.

Леди Гордон как будто не слишком ревновала, и дело, таким образом, сладилось.

Мисс Карр была весьма довольна, когда узнала, о чем договорились супруги. Чтобы сделать ее совершенно счастливой, требовалось лишь общество лорда Осборна, поскольку у Фанни имелась прелестная новая шляпка для верховой езды с красивым пером, которая, по мнению владелицы, придавала ей чарующий вид и ставила ее выше всяких сравнений с Эммой Уотсон. Однако вместо того, чтобы согласиться сопровождать Фанни, его милость начал спорить с сестрой, возражая против ее затеи. А почему мисс Уотсон не поедет верхом? Он уверен, что для нее это гораздо полезнее, чем трястись в тесном фаэтоне, где почти нет места для ног. Поскольку у девушки повреждена правая лодыжка, в седле ей будет куда вольготнее, и она наверняка получит огромное удовольствие. Эмма, впрочем, запротестовала: в другой раз она будет рада прокатиться верхом, но не сегодня, поскольку еще слишком слаба и не выдержит такого напряжения. Лорд Осборн сдался, хотя ни словом не обмолвился, что готов сопровождать мисс Карр, однако та сочла дело решенным. К новой шляпке были подобраны соответствующая прическа и наряд: длинные локоны, ниспадающие на плечи, и облегающая амазонка, подчеркивавшая изящную фигуру. Но усилия красавицы пропали втуне. Как выяснилось, ее дожидался единственный кавалер – сэр Уильям, который, будучи человеком женатым, ни на что не годился. Мисс Карр сердито насупилась, и сэру Уильяму, за неимением других развлечений, в продолжение всей прогулки оставалось лишь любоваться погожим деньком.

Эмме и леди Гордон катание доставило намного больше удовольствия. Первая из них, наслаждаясь свежим воздухом после вынужденного заточения в четырех стенах, почти все время молчала, а потому ее спутница также не утруждала себя разговорами. Каждая погрузилась в свои мысли. Эмма блуждала взглядом по каждой залитой солнцем поляне или зеленой лесной аллее, упиваясь открывающимися перед ней великолепными картинами: вековыми деревьями и стадами оленей, игрой солнечного света и мерцающих теней, глубокими омутами, которые дремали под обрывистыми берегами, заросшими папоротниками и плющом и увенчанными полупрозрачным редколесьем.

Казалось, здесь воплотился в жизнь ландшафт мильтоновского «Комоса», и девушка почти видела под сенью лесных деревьев загадочные фигуры древних богов. Чувства леди Гордон были гораздо более приземленными и непосредственно касались мирских интересов. Она размышляла о возрастающей влюбленности брата и задавалась вопросом, к чему та может привести.

Наконец Роза сказала:

– Вы не поделитесь со мной своими мыслями, мисс Уотсон? Признаюсь, мне страшно хочется знать, о чем вы думаете.

– Я думаю о том, что в таком чудесном лесу можно было бы поставить «Комос». Какой эффектной декорацией он мог бы стать в такой день, как нынче, вы не находите?

– Какая прекрасная идея! – воскликнула леди Гордон, воодушевленная предложением. – Мне это по душе! Может, попробуем?

– С нынешней вашей компанией? – уточнила Эмма.

– Да, исполнителей должно хватить, не так ли? Вы будете леди, Фанни – Сабриной, я – Духом, сэр Уильям – Комосом, а Осборн – братом. Дайте-ка подумать, нам нужен еще один мужчина на роль второго брата. Может, мистер Говард примет участие?

– Мистер Говард? О нет! Сомневаюсь. Вряд ли ему понравится эта идея.

– Что ж, пускай. Роль второго брата может сыграть кто угодно. Мне кажется, получится чудесно! Я в полном восторге от вашего предложения.

– Вы когда‑нибудь играли на сцене, леди Гордон?

– Ни разу, но я уверена, что это восхитительно. Интересно, не будет ли возражать сэр Уильям?

– Тут тоже могут возникнуть некоторые трудности, – согласилась Эмма.

– Тем лучше! Преодоление трудностей закаляет дух. У нас будет свой театр! – Леди Гордон остановила фаэтон и огляделась. – Тут надо соорудить нечто вроде навеса и амфитеатра. И устроить этакий fкte champкtre^[25]. Я уверена, что у нас получится, а новизна придаст действу особый йclat ^[26].

– Но, леди Гордон, если вы будете продолжать в том же духе, то отпугнете меня. Я уверена, что не смогу выступать перед публикой, я никогда не играла на сцене, разве что в самом тесном кругу, вместе с кузенами и ближайшими друзьями, когда из зрителей были только мои дядюшка с тетушкой и один-два пожилых гостя, которых мы не боялись. Мы устраивали спектакли лишь для собственного развлечения, не думая о том, что на нас будут смотреть или что мы произведем эффект. Должно быть, играть для развлечения большой компании – совсем другое дело, чем для личного удовольствия.

– В самом деле, другое и, по-моему, гораздо более приятное. Какой смысл в хорошей игре, если ее никто не видит и она ни на кого не производит впечатления?

– Но игра сама по себе очень интересна, совсем как танец: ведь мы танцуем не для того, чтобы на нас смотрели, а для собственной радости. Именно так было у меня в тот единственный раз, когда я пробовала себя на сцене. Я позабыла обо всем, кроме своей роли.

– Смею предположить, играли вы очень хорошо, – улыбнулась леди Гордон.

– Мне чрезвычайно понравилось, – призналась Эмма.

– Однако я не могу отказаться от своей затеи, – продолжала леди Гордон. – Вы сами вложили мне в голову эту мысль, и прогнать ее оттуда будет очень нелегко.

В это мгновение из-за поворота дороги, по которой они ехали, появился лорд Осборн, неторопливо ехавший верхом. Завидев фаэтон, он, разумеется, подхлестнул коня и тотчас оказался рядом с дамами. Довольный вид молодого пэра не ускользнул от внимания его сестры, которая всегда пристально следила за поведением брата при Эмме.

– Итак, мне все же посчастливилось с вами встретиться! – воскликнул его милость. – Я ужасно боялся, Роза, что вместо вас встречу другую пару. Фанни Карр очень рассердилась из-за того, что я не захотел ехать с нею. Надеюсь, теперь я целый месяц ее не увижу. Вот бы девицы умели обуздывать свой нрав! Нельзя же ожидать, что мужчины будут бегать за ними хвостиком по первому мановению мизинца.