Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Джейн Остин

Соавторы: Кэтрин Хаббэк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 35 страниц)

Эмма заверила мистера Моргана, что подобных сцен раньше не бывало и, вероятно, скандал впредь не повторится; доктор сильно преувеличивает тяжесть ее положения, и она вовсе не нуждается в таком горячем сочувствии, какое, кажется, вызывает у него. Это отнюдь не остановило мистера Моргана, и он с удвоенным пылом принялся восхвалять кротость нрава мисс Уотсон, способного терпеть тиранию невестки, и самоотречение, к коему ей приходится прибегать ежедневно, чтобы жить в мире с теми, кто испытывает ее на прочность. Неизвестно, сколько еще доктор мог превозносить свою спутницу, но тут они подошли к воротам парка, и Эмма была вынуждена прервать его, чтобы исполнить поручение и передать записку. Девушка ожидала, что на этом они с мистером Морганом расстанутся, однако, пустившись в обратный путь, к великому своему удивлению, обнаружила, что доктор по-прежнему идет рядом и, кажется, намерен продолжить и разговор, и совместную прогулку. Еще досаднее, что Жанетта опять потребовала, чтобы доктор ее понес, и у Эммы не осталось иного выбора, кроме как смириться. Взяв девочку на руки, мистер Морган притворился, будто это доставляет ему подлинное удовольствие.

– От такой заботы, милая мисс Эмма, – сказал он, – вы, надеюсь, скоро будете избавлены. У леди Фанни от вас не потребуют ничего такого, что уместнее поручить служанке. Вы станете компаньонкой мисс Олстон, а не ее рабыней, и я буду сердечно рад этому.

Эмма поблагодарила мистера Моргана, пожалуй, с большей искренностью, чем была присуща ему самому, однако не могла не желать, чтобы доктор, вместо того чтобы провожать ее домой, выказывал свою заинтересованность каким‑нибудь другим способом. Она беспрестанно боялась встретить тех, кто может ее узнать, ибо хотя сама не видела ничего дурного в своем поведении, но после разговора с Элизабет опасалась превратного толкования своих поступков. Мистер Морган простился с Эммой у городской заставы, и та не без некоторого беспокойства вернулась домой.

Вскоре весь Кройдон был взбудоражен вестью о том, что Джордж Миллар, богатый, красивый, всеми любимый Джордж Миллар, помолвлен с Элизабет Уотсон и женится на ней. Необычно, невероятно, неслыханно, чтобы такая молодая женщина, как Элизабет Уотсон (собственно, не такая уж и молодая, ведь ей, поговаривали, уже стукнуло тридцать, если не больше), никогда не отличавшаяся красотой, а теперь и вовсе увядшая, да к тому же небогатая (ибо все знали, что она зависит от брата), короче говоря, особа, не обладающая необходимыми для замужества качествами, за исключением приятной наружности, приветливого, отзывчивого, добродушного нрава и нежного сердца, – чтобы такая женщина осмелилась претендовать на руку Джорджа Миллара и даже имела наглость принять его предложение. Незваная чужачка явилась в город и с триумфом пленила лучшего здешнего жениха! Старшая мисс Морган заявила одной из своих близких подруг, что чует в этом деле некую тайную подоплеку, а кроме того, ей хотелось бы знать, где искать мужей им самим, если мужчины из родного города бросают их ради пришлых особ. Мисс Морган переживала помолвку Элизабет особенно тяжело, поскольку была очень добра к детям Джорджа Миллара, не раз приглашала их к себе на чай и частенько посылала им воздушные поцелуи из окна гостиной. Миллары жили как раз напротив – каково ей теперь будет видеть, как в доме, который она давно рассчитывала прибрать к рукам, воцарилась другая хозяйка!

Окрестные старые девы остро переживали афронт и были настроены против мисс Уотсон самым враждебным образом. Они издавна считали мистера Миллара своей законной собственностью – с тех самых пор, как миновал месяц со дня смерти его жены. К несчастью для душевного спокойствия незамужних дам, привычка миссис Тернер льстить каждой девице породила в сердцах надежды, которым, как теперь казалось, уже не суждено сбыться. Особы помоложе досадовали не столь сильно: Джордж Миллар был вдовцом и стоял на пороге сорокалетия, а потому им чудилось, что его лучшие годы уже позади, – однако они сочувствовали своим подругам и сестрам и разделяли их негодование. Будь мисс Уотсон совсем чужой в городке, перенести ее триумф было бы куда легче. Если бы она, к примеру, вышла замуж, явившись прямиком из Уинстона, в Кройдоне ее встретили бы с относительным радушием – нет, пожалуй, с искренним восторгом. Возможно, тогда в воображении местных девиц Элизабет предстала бы в самых ярких красках, подобающих веселой свадьбе, и, впервые появившись во всем блеске, вероятно, тотчас завоевала бы сердца окрестных дам. Но дело обстояло совсем иначе: все произошло у них на глазах, и естественно было заподозрить неладное. Часть вины возложили на миссис Уотсон, поскольку предполагалось, что она поспособствовала успеху золовки с помощью какого‑нибудь искусного маневра.

Теперь из четырех сестер трое были помолвлены и скоро собирались выйти замуж, и столь противоестественное, столь невероятное обстоятельство вынуждало мисс Морган снова и снова объявлять, что она не может и не хочет верить в совершенную благопристойность случившегося. Наверняка с Уотсонами что‑то не так – и мисс Морган преисполнилась решимости выяснить, что именно.

Элизабет не подозревала о том, какую бурю вызвала ее помолвка, и, как обычно, всюду появлялась с улыбкой на лице и не без удовольствия предвкушала оставление дома брата, особенно радуясь потому, что у нее созрел замысел, долженствовавший послужить во благо Эммы. Мисс Уотсон придумала после замужества взять младшую сестру к себе, а поскольку та не желала проводить жизнь в праздности, она обязательно согласится взять на себя воспитание дочек мистера Миллара: Элизабет считала, что Эмма подходит для этой задачи куда лучше нее самой. Но до поры до времени она не делилась своим замыслом с сестрой, пока собственные ее планы не определились окончательно и день бракосочетания еще не назначили. Было известно лишь, что свадьба состоится не ранее чем через два месяца.

Через день-другой после того, как стало известно об этом грандиозном событии, мистер Морган навестил миссис Уотсон и застал ее в гостиной вместе с маленькой дочерью. Похвалив и приласкав девочку, доктор спросил у нее, не хочет ли Жанетта покататься на ослике, а затем, повернувшись к матери, с обворожительной улыбкой добавил, что у него есть красивый испанский ослик, который сейчас ему совсем не нужен, и потому доктор может предоставить животное в распоряжение очаровательной дочурки миссис Уотсон, которой, он уверен, подобные катания особенно полезны для здоровья. И мистер Морган попросил Джейн пользоваться осликом в любое время по собственному усмотрению. Миссис Уотсон с благодарностью согласилась и заявила, что завтра Жанетта обязательно поедет кататься. Однако девочка стала со слезами требовать, чтобы ей позволили поехать сегодня и чтобы тетушка Эмма ее сопровождала. Малютка всегда добивалась от матери желаемого, а поскольку мистер Морган втайне следовал своему плану, Жанетте, разумеется, удалось настоять на своем. Она помчалась наверх, чтобы велеть тетушке собраться, а джентльмен поспешил уйти, чтобы отдать приказ оседлать животное. Полчаса спустя Жанетта, увидав у дверей обещанного ослика под красивым новым седлом и в белой сбруе, от восторга захлопала в ладоши, а когда докторов лакей посадил ее в испанское седло, едва могла удержаться на месте, пока тот пристегивал спереди ремень. Эмме очень не хотелось совершать эту прогулку из опасения, что мистер Морган снова присоединится к ним с Жанеттой, и она попыталась уговорить Маргарет идти с ними. Однако выяснилось, что Маргарет «терпеть не может выгуливать ребенка, точно нянька», Элизабет же не было дома, и Эмме ничего не оставалось, как отправиться одной.

Лакей сказал, что хозяин велел ему сопровождать их и присматривать за осликом, чтобы избавить мисс Уотсон от забот. Эмма была рада, хотя приказ показался ей непомерным злоупотреблением любезностью мистера Моргана и она опасалась, как бы невестка не отказалась от услуг юноши. Миссис Уотсон, однако, приняла их со снисходительной благосклонностью, точно сама оказывала мистеру Моргану услугу. Казалось, она рассчитывала, что доктор будет благодарен ей за выпавшую ослику честь возить ее дочурку.

Эммины опасения полностью подтвердились, потому что они с Жанеттой опять встретили мистера Моргана и тот снова вознамерился сопровождать их безо всякого приглашения. Эмма решила, что в другой раз такому не бывать, и тотчас положила себе переговорить с братом и объяснить, что ей не по душе, когда ее ежедневно посылают на прогулки с ребенком, где к ней в провожатые может навязаться кто угодно, и попросить Роберта, чтобы в дальнейшем, если ни одна из сестер не сможет ее сопровождать, обязанность гулять с Жанеттой поручалась одной из горничных. Если бы Эмма не страшилась, что поступает неправильно, она получила бы огромное удовольствие от прогулки, так как день выдался погожий, а спутник был особенно любезен. Девушка нашла разговор с мистером Морганом поучительным и вместе с тем занимательным, а поскольку Жанетта на ослике немного опередила их, она не требовала постоянного внимания, и мисс Уотсон была избавлена от необходимости то и дело отвлекаться от беседы.

Их тет-а-тет, против обыкновения, не закончился на городской окраине, потому что мистер Морган, который уже привык видеться с Эммой и, вероятно, поэтому осмелел, проводил спутниц до самого дома. Лишь из предосторожности у дверей он встал рядом с Жанеттой и, подняв девочку на руки, торжественно вручил матери. Эмма рассчитывала и даже надеялась, что невестка обратит внимание на их возвращение в сопровождении доктора, поскольку сама сомневалась, стоит ли поднимать эту тему. Но миссис Уотсон казалась весьма довольной: она вообразила, что мистер Морган сделал ей изысканный комплимент через посредство ее дочери, словно мужчина его возраста мог получать удовольствие от общества несмышленой малютки. Поэтому Эмма твердо решила поговорить с братом и в тот же день, застав его одного в гостиной, немного поколебавшись, заговорила о своих затруднениях. Он выслушал сестру с немалым изумлением.

– Ну и чего же ты хочешь от меня? – спросил Роберт, когда Эмма закончила. – Какое мне до всего этого дело, дитя мое?

– Я хочу, чтобы ты, братец, убедил Джейн не отправлять меня на улицу одну, без горничной или другой спутницы, чтобы я была избавлена от длительных прогулок с доктором.

– Но какой вред наносит тебе Морган, хотел бы я знать? Ты боишься, что он тебя съест? Или тебя страшит еще какая‑нибудь глупость? – осведомился Роберт весьма обескураживающим тоном.

– Я опасаюсь, что, если меня будут постоянно видеть на прогулках с холостым мужчиной, это может возбудить подозрения и нехорошие слухи, – ответила несчастная Эмма, не желая говорить, как ей обидно, что Роберт, кажется, не видит тут ничего дурного.

– Ну-ну, дитя мое, не будь такой глупышкой и ханжой. Не надо строить из себя недотрогу. Не верю, что ты в самом деле такая. Тебе просто захотелось немножечко домашних притеснений, чтобы казаться более интересной. Однако я не собираюсь потакать тебе, поэтому придется изыскать другой способ выставить себя мученицей.

– Ты очень ошибаешься! Мне кажется неправильным все время сталкиваться на улице с мужчиной, к которому я обязана относиться с почтением, и я лучше целый месяц не буду выходить из дому, лишь бы не встречаться с ним.

– Морган – прекрасный человек и не причинит тебе вреда, – повторил Роберт, словно не зная, что еще сказать, и у Эммы, которая уловила в голосе брата неуверенные нотки, забрезжила надежда, что ей удастся настоять на своем, но тут в гостиную вошла миссис Роберт, и муж тотчас воззвал к ней.

Эмма была поражена тем, как восприняла ее опасения невестка. Она ожидала, что Джейн рассердится на нее за прогулки с мистером Морганом, но вышло иначе: ту, кажется, напротив, страшно возмутило, что Эмма хочет совсем уклониться от них.

– Хорошенькое дельце, мисс Эмма Уотсон! Воображаете себя слишком важной персоной, чтобы снисходить до прогулок с моей дочерью? Желаете, чтобы вместо вас отправляли служанку, верно? Любопытно, чего вашей милости захочется в следующий раз? Честное слово, маленькой нахальной плутовке вроде тебя не стоит так уж задирать нос.

– У меня нет никакого желания задирать нос, я только хочу… – Но закончить фразу Эмме не дали.

– Ты не желаешь этого, не желаешь того… Тебе никогда не хочется исполнять мои приказы. Я понимаю, в чем дело, милочка: ты желаешь сама быть хозяйкой, вот и все. Если мистер Морган с тобой и прогуляется, что в этом дурного? Или ты настолько тщеславна, что воображаешь, будто его очаровала твоя красота? Будь покойна, тебе ничего не грозит. Доктор приходит ради моей дочери – само собой, из уважения ко мне, – так что не кичись его вниманием и не рассчитывай, что из ваших встреч что‑нибудь выйдет. Ты сильно ошибаешься, если полагаешь, будто мистер Морган в тебя влюблен. Ручаюсь, это не так.

– Я и не предполагала ничего подобного, – запальчиво возразила Эмма, возмущенная несправедливостью невестки, – но уверена, что постоянные прогулки наедине с джентльменом, даже таким немолодым и уважаемым, как мистер Морган, неприличны и неприемлемы. И пока я живу с вами, у меня есть полное право заботиться о своем добром имени.

Побагровевшая миссис Уотсон, разинув рот, в изумлении таращилась на золовку, говорившую со столь непривычной для нее страстностью. Казалось, Джейн не верит своим глазам и ушам; однако упорство Эммы потрясло ее, и она просто не нашлась с ответом. Видя, что невестка молчит, девушка добавила:

– Поэтому я вынуждена настаивать, чтобы на прогулке с ребенком меня сопровождала одна из моих сестер, в противном случае я прошу отправлять вместо меня горничную. Если я буду не одна, то возражать против обычных прогулок с Жанеттой не стану.

– Что ж, – уступила Джейн, поколебавшись, – раз ты так хочешь, я подумаю, как решить вопрос. Вероятно, завтра с Жанеттой сможет погулять Марта.

Эмма поблагодарила невестку; появление ее сестер, к счастью, помешало дальнейшим спорам.

Эмма была удивлена, что от леди Фанни Олстон больше ничего не слышно, но дело в том, что ее милость была больна и совершенно неспособна чем‑либо заниматься, а потому отложила встречу с Эммой до тех пор, пока не оправится настолько, чтобы снова задуматься об этом.

На следующий день Эмму освободили от обязанности гулять с Жанеттой, и ей выпало удовольствие сопровождать Элизабет на загородную прогулку с Милларами. Ее спутницей, разумеется, стала Энни, и после беспрестанного хлопотливого попечения о чужом ребенке было весьма приятно сменить обстановку. Барышни много говорили о будущем Элизабет, да и Энни тоже: мисс Миллар была в восторге от грядущего брака и с радостью предвкушала общество невестки. Она рассказала Эмме, что едва знала первую жену Джорджа, поскольку до самой ее смерти училась в пансионе, а каникулы часто проводила у родных своей матери; но поскольку отныне у нее всегда будет компания, их дом станет намного приятнее.

Однако вместе с тем мисс Миллар поделилась с Эммой тайными сомнениями относительно принципиальной необходимости замужества. Она не верила, будто в мире существует хоть один мужчина, за исключением ее родного брата, заслуживающий того, чтобы женщина сознательно решила сделаться его рабыней. Эмма запротестовала, но Энни рассмеялась и принялась настаивать на своем: она утверждала, что почти все мужчины ужасные себялюбцы и, поскольку до свадьбы невозможно досконально изучить нрав избранника, а после уже слишком поздно что‑то менять, куда лучше не совершать роковой шаг и оставаться хозяйкой самой себе и своему состоянию. Мисс Миллар вообще не собиралась выходить замуж, таково было ее твердое намерение. Эмма заметила, что девушка может влюбиться, но та опять возразила, заявив, что влюбленность – это лишь признак предрасположенности к браку и, если женщина, подобно ей, примет непреложное решение остаться незамужней, подобные неприятности ей не грозят.

Эмма улыбнулась и ответила, что время покажет, а Энни, дабы убедить спутницу в плачевности положения замужней дамы, принялась живописать картины бед, коими чревато супружество, останавливаясь на любых мелочах, которые могла вообразить или припомнить. Несмотря на свои нелепые воззрения, мисс Миллар очень нравилась Эмме, и она была несказанно огорчена, когда прогулка закончилась.

Несколько дней прошли спокойно, и за это время Эмма ни разу не гуляла с Жанеттой одна. Ее спутницей непременно была одна из сестер; иногда Жанетту сопровождали мать или служанка. Мистер Морган тоже больше не докучал Эмме: он два-три раза встретился ей на улице, но ограничился лишь дружеским поклоном, а когда навещал миссис Роберт (что, по мнению Эммы, происходило чересчур часто), девушка к нему не выходила.

Впервые они увиделись на ужине, устроенном Уотсонами для самых близких друзей. Поводом к торжеству послужило грандиозное событие, затмившее собой присутствие доктора, а именно – первый визит Тома Мазгроува к своей невесте. Он написал, что приезжает в Кройдон, и это известие повергло Маргарет в состояние такого трепета и нервного возбуждения, что ей срочно потребовались мистер Морган и какая‑нибудь микстура. Получив письмо от Тома, она едва не упала в обморок, от которого ее спасло только отсутствие зрителей. Следующим намерением невесты было выйти из дому, чтобы посмотреть, скольких знакомых она сможет повстречать, чтобы поделиться с ними примечательными новостями. Маргарет с наслаждением рассказывала им о нервной дрожи, учащенном сердцебиении, болезненном возбуждении, напряжении умственных сил, нежной чувствительности, душевном волнении и прочих ощущениях и слабостях, которые ей было угодно себе приписывать. Она с большим удовлетворением наблюдала за милыми юными подругами, которым ее радужные виды на будущее внушали злобу и зависть; чем холоднее и безразличнее казались девицы, тем больше Маргарет нравилось распространяться о своем восхитительном положении невесты. Одних она от души поздравляла, потому что им уже знакомы эти волнующие чувства, вторым нежно внушала, что в подобной ситуации они ощутят то же самое, а третьих торжествующе утешала, говоря, что когда‑нибудь им тоже улыбнется счастье.

В суматохе Эмма с ее прогулками была почти забыта, но неожиданно ее попросили сделать большое одолжение и вывести Жанетту на улицу всего на полчасика. Девушка не посмела отказаться и, к своему удовлетворению, не встретила на улице ни мистера Моргана, ни каких‑либо других знакомых. Это приободрило ее, и она начала думать, что Джейн была права, когда сочла ее страхи и опасения совершенно надуманными.

Часть третья

Глава I

День клонился к вечеру, и Маргарет, которая беспрестанно переходила от одного окна к другому, высматривая двуколку возлюбленного, теперь начала испытывать новое для нее ощущение, внезапно проникнувшись убеждением, что с Томом случилось ужасное несчастье. Стоял конец марта, и удлинившийся день уже давал возможность обедать при дневном свете, а после наслаждаться долгими сумерками. По мере приближения вечера тревога и страхи Маргарет усилились, но в конце концов ее опасения рассеялись: она увидела, что к крыльцу с грохотом подкатила двуколка, затем раздался громкий и продолжительный стук в дверь, и в соседних окнах тотчас замаячили лица любопытствующих.

Маргарет опустилась на диван и еле слышным голосом пролепетала:

– Это он… Сердце подсказывает мне, что это он. Поддержите меня, дорогие сестрицы, поддержите меня в этот час испытаний.

Прежде чем ей кто‑либо успел ответить, на лестнице послышались шаги, и Маргарет, с невероятной быстротой оправившись от слабости, бросилась к двери, намереваясь при малейшем поощрении со стороны жениха повиснуть у него на шее. Однако Том, похоже, не желал заключать невесту в объятия, а вместо того холодно протянул руку и осведомился о ее самочувствии, после чего, не дожидаясь ответа, отвернулся и поклонился остальным дамам. Маргарет была несколько разочарована, что возлюбленный не выказал должной нежности, однако утешилась тем, что пригладила ворс на шляпе, которую забрала у него из рук, и расправила пальцы его перчаток, заботу о которых тоже взяла на себя.

В эту минуту Роберт Уотсон и мистер Морган, сидевшие в малой столовой за бокалом вина, поднялись наверх. Роберт тотчас пригласил мистера Мазгроува остаться к обеду, и последний с готовностью согласился.

Джейн, которая, кажется, проявляла к новоприбывшему не меньший интерес, чем сама невеста, вместе с Маргарет была вынуждена выйти, чтобы позаботиться о необходимых приготовлениях, а пока они отсутствовали, явился Джордж Миллар и уговорил Элизабет отправиться к нему домой, чтобы выпить чаю с его сестрой и тещей. Роберт с новым гостем перешли в столовую, к двум дамам, и Эмма таким образом очутилась тет-а-тет с мистером Морганом.

В продолжение суматохи, вызванной появлением Тома Мазгроува и дальнейшими прибытиями и отбытиями нескольких членов компании, доктор сидел в углу с газетой. Но когда все удалились, он отложил газету, пересек комнату и с явным намерением завести беседу придвинул стул к Эмме, тихонько сидевшей за рукоделием.

– Ваша сестра, надо думать, очень счастлива, – проговорил доктор, устремив на девушку необычайно проницательный взгляд.

– Которая из них? – уточнила девушка, не отрываясь от вышивания.

– Они обе, должно быть, счастливы, но в эти минуты, полагаю, ваша сестра Маргарет на вершине блаженства. Встреча после долгой разлуки, вероятно, восхитительна. Разве вы ей не завидуете?

– Надеюсь, что нет, – ответила Эмма, не слишком довольная тоном и манерами своего собеседника: она уловила в них сарказм, пришедшийся ей не по душе.

– Я не имел в виду черную зависть, – поторопился исправиться мистер Морган, словно прочтя ее мысли, – знаю, вы на нее неспособны. Но разве вы не можете представить себе, как счастлива мисс Маргарет, которая вновь наслаждается обществом своего верного и преданного возлюбленного?

– Пожалуй, могу, но, чтобы всецело проникнуться чувствами Маргарет, мне самой надобно очутиться в подобной ситуации, – пробормотала Эмма, желая сменить тему.

– А разве вы до сих пор не бывали в подобной ситуации?

В тоне, каким мистер Морган, не сводивший глаз с собеседницы, произнес эти слова, слышался настойчивый вопрос, а не малозначащая вежливость. Эмма почувствовала себя оскорбленной и гордо вскинула голову, точно спрашивая, какое право он имеет интересоваться подобными предметами. Мистер Морган понял ее безмолвный ответ, но, кажется, не придал ему никакого значения и продолжал в том же духе:

– Тому, чье сердце еще не знало любви, разумеется, неведомо блаженство, которое доставляет лицезрение предмета страсти после долгой разлуки. Да и не требуется особенно долгой разлуки, чтобы пробудить чувства, о которых я толкую. Месяца, двух недель, даже одной недели без разговоров, которые стали дорогими сердцу, а следовательно, необходимыми, довольно, чтобы в любящей душе возникло множество приятных чувств, с которыми, впрочем, бывает очень трудно справиться.

– Весьма вероятно, – холодно кивнула Эмма и тут же осведомилась, не думает ли мистер Морган, что со следующим новолунием погода установится.

Доктор ответил, что не знает, после чего добавил:

– Вы не считаете своего будущего зятя, мистера Мазгроува, очаровательным молодым человеком?

– Я часто слышала, что его так называли, – с легкой улыбкой ответила Эмма, – но вы ведь знаете, что вовсе не я должна быть им очарована.

– Вы очень благоразумны, – заметил мистер Морган, обрадованный тем, что его собеседница, по-видимому, решила слегка умерить строгость, – но, надо признаться, исходя из того, что мне известно, я и не ждал, что вы будете им очарованы.

– Исходя из того, что вам известно о нем или обо мне?

– О вас обоих, но особенно о вас. Я недаром изучал ваш характер и убежден, что мужчина, способный привлечь ваше внимание, мисс Эмма, должен обладать многими достоинствами, какими мистер Мазгроув, увы, похвастаться не может.

– Возможно, угодить мне нелегко, но разве это, по-вашему, так уж дурно?

– Ничуть! – пылко воскликнул мистер Морган. – Посредственности, по сути, не способны отличить добро от зла. Они видят только то, что является злом по их мнению, не догадываясь, что люди наделены очень разными умственными способностями. Тем же, кто по своему интеллектуальному развитию возвышается над большинством, довольно одного проницательного и быстрого взгляда, чтобы уловить разницу в умственном состоянии ближних, и от более заурядных умов они с безразличием, презрением или отвращением отворачиваются.

– Надеюсь, – с сомнением заметила Эмма, – что ваше описание относилось не ко мне, конечно, если я правильно вас поняла. Мне было бы жаль думать, что я считаю свой ум мерилом для других или же презираю тех ближних, которые, по моему мнению, глупее меня.

– Право, я не хотел обвинять вас в том, что вы сознательно вершите суд над окружающими. Я описывал нечто родственное непроизвольному восприятию света или цвета. Личность, наделенная выдающимся умом, не может не замечать разницу в умственных способностях ближних, как не может не замечать красоту и гармонию узоров на платьях.

– Но умственное превосходство или наше понятие об оном не должны служить мерилом достоинств близких, мистер Морган. Нравственное превосходство, без сомнения, намного важнее; куда лучше жить с хорошим, хоть и непросвещенным человеком, чем со злодеем, каким бы умным и образованным тот ни был.

Мистер Морган презрительно скривил губы.

– Хотя в теории ваше кредо звучит хорошо, боюсь, вы обнаружите, что оно едва ли оправдывает себя в действительности. Об этом свидетельствует весь опыт человечества. Оглядитесь вокруг и посмотрите, какие люди больше преуспевают в жизни: умные, но не слишком щепетильные и даже, если хотите, беспринципные – или же благонравные и трудолюбивые, но не обладающие ни умом, ни здравомыслием, которые препятствовали бы их постепенному упадку.

Эмма была не настолько тщеславна, чтобы попытаться переспорить мистера Моргана, а потому предпочла оставить неприятную тему. Видя, что собеседница не отвечает, доктор придвинулся к ней еще ближе, и тоном, полным нежнейшего сочувствия, осведомился:

– Здоровы ли вы сегодня? Хотя уже стемнело, я поражен вашим бледным видом и за обедом тоже был встревожен.

Эмма поблагодарила его и сообщила, что чувствует себя хорошо. Доктора ее ответ, казалось, не удовлетворил.

– Уверены, что у вас нет головной боли? Вялость движений и мутный взгляд явно свидетельствуют о том, что вам нехорошо. Скажите честно: у вас болит голова?

Эмма призналась, что немного болит.

– Так я и думал, – самодовольно кивнул доктор. – Я слишком хорошо изучил ваше лицо, чтобы ошибаться.

Он без малейших церемоний взял Эмму за руку, пощупал пульс и объявил, что она пребывает в нервном возбуждении. Девушка улыбнулась и ответила, что просто немного устала и он не должен убеждать ее, будто она больна: у нее нет времени на слабость.

– Судя по тому, как дрожат ваши крохотные, как у феи, пальчики, – возразил мистер Морган, все еще держа Эмму за руку, которую она робко пыталась высвободить, – вы явно страдаете от перевозбуждения. У вас столько забот и огорчений, мелких лишений и беспрестанных неприятностей, что ваши нервы взвинчены до предела. Эта маленькая ручка слишком бледна и слаба, чтобы счесть ее здоровой. Ради себя самой и тех, кто вас любит, вы обязаны заботиться о себе и не слишком перетруждаться.

– Я вам не верю, мистер Морган, – шутливо ответила Эмма, снова пытаясь высвободить руку, ибо пальцы, ее сжимающие, казались слишком нежными для врача. – Мне известно, что вы подчиняетесь велениям своего ремесла и ваше дело – убеждать каждого в том, что он болен, чтобы затем внушить ему, что вы непременно его вылечите.

– Фи, – улыбнулся доктор, похлопывая ее по руке, – не ожидал от вас такого недоброжелательства, прекрасная Эмма!

Она решительно вырвала свою руку из его пальцев, отодвинулась к окну и уже более серьезным тоном произнесла:

– Помните, я не вверяла себя вашему попечению, мистер Морган, а потому не стоит пытаться ввести меня в заблуждение.

Быстро сгущавшиеся сумерки не позволили доктору разглядеть выражение Эмминого лица, но по ее тону и движениям он понял, что девушка не потерпит тех небольших вольностей, которые позволяли ему некоторые пациентки.

Последовало молчание, нарушенное Эммой:

– Моих сестер что‑то давно нет, мне следует пойти и поискать их.

Она поднялась.

– Нет, умоляю, задержитесь еще ненадолго! – воскликнул мистер Морган, тоже вставая. – Позвольте мне сказать всего несколько слов.

Эмма остановилась. Доктор молчал, и наконец она спросила:

– Ну, мистер Морган, зачем вы попросили меня задержаться?

– Скажите, почему вы так холодны со мной? Я обидел вас своими рассуждениями? Вам неприятно мое дружеское участие? Или я чем‑то провинился и заслужил этот внезапный выпад?

Девушка была чрезвычайно смущена и мысленно положила себе больше никогда не оставаться в сумерках наедине с мужчиной, во всяком случае с мистером Морганом. Впрочем, это решение, какую бы пользу оно ни сулило в будущем, в настоящий момент ничем не могло ей помочь. Эмма была поставлена перед неприятной необходимостью либо сознаться в собственном своенравии, либо допустить, что она придала пустячному поступку мистера Моргана слишком большое значение. Видя, что девушка колеблется, он продолжал:

– Я не стану настаивать на ответе, если это вам неприятно. Но вы должны признать, хотя бы в душе, если не вслух, что обошлись со мной слишком сурово. Я прощаю вас, ибо уверен: узнав меня поближе, вы больше так не поступите.

Мистер Морган снова взял ее руку и уже собрался прикоснуться к ней губами, но тут дверь внезапно распахнулась и в комнату вбежали несколько девиц, которых Эмма едва могла различить в полумраке.

– Это ты, Маргарет? – воскликнула одна из них, приближаясь. – Милуешься тут в потемках? Нет, клянусь честью, это Эмма Уотсон и мой братец! Ха-ха, вот ты и попался, Джеймс!

– О, мисс Эмма Уотсон далеко не первый раз заманивает твоего брата на тет-а-тет! – раздался другой голос, и Эмма узнала мисс Дженкинс, близкую подругу Маргарет, к которой питала сильное отвращение. – Они и раньше попадались. Эти двое обожают совершать долгие совместные прогулки, не так ли, мистер Морган? С Жанеттой на руках!

Уже так стемнело, что было невозможно разглядеть выражения лиц, а посему гневный взгляд, которым встретил нападки мистер Морган, а также замешательство и смятение, написанные на лице Эммы, остались незамеченными. Но если бы доктор мог испепелить вторгшихся в гостиную молодых леди, среди коих была и его сестра, то с радостью сделал бы это. Он ничего не успел ответить, ибо ему помешали остальные гости, вернувшиеся из столовой со свечами. Мигом воцарилась многоголосая суета; в конце концов новых гостий пригласили остаться к чаю и немного развлечься, на что те с готовностью согласились.