Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Джейн Остин

Соавторы: Кэтрин Хаббэк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 35 страниц)

– Мы все мыслим и чувствуем по-разному, – пожала плечами Эмма, не желая вступать в спор. – Однако я не удивляюсь, что Элизабет нравится мистер Миллар. Он замечательный человек.

– Тебе так только кажется, – фыркнула Маргарет, – но девицы вроде тебя слишком мало видели свет, чтобы разбираться в этом. Нет ничего более обманчивого, чем поведение мужчин в обществе. Я имею больше прав судить людей и, будучи старше и умнее тебя, могу сказать, что никогда не находила в мистере Милларе ничего замечательного: он довольно груб, неотесан да к тому же здорово смахивает на бочонок с виски. Это, пожалуй, самая яркая его черта.

– Я никогда не замечала этого, и, право же, Маргарет, по-моему, ты к нему несправедлива, – пылко возразила Эмма. – Я уверена, что ни в характере, ни в облике мистера Миллара нет ничего грубого.

– Тебе не подобает вступать со мной в споры. У меня гораздо больше опыта, и мое замужнее положение позволяет мне намного лучше разбираться в мужчинах и нравах.

Эмма больше не пыталась перечить, поэтому миссис Мазгроув, довольная своей мнимой победой, сменила гнев на милость и тщеславно осведомилась, не хочет ли сестрица взглянуть на ее шкатулку с драгоценностями. Эмма, понимая, что Маргарет жаждет похвастаться, с показным интересом согласилась, после чего ей немедленно было предложено позвонить в колокольчик, чтобы вызвать горничную и велеть принести шкатулку.

С немалым самодовольством и явным желанием вызвать у младшей сестры зависть счастливая обладательница шкатулки вытаскивала все новые безделушки. Единственная ценность большинства из них заключалась лишь в том, что они были сделаны по последней моде. Впрочем, среди них нашлось несколько действительно редких украшений непреходящей ценности, хотя их старинные оправы украшали орнаменты, заметно отличавшиеся от модных нынче.

– Они принадлежали матери Тома, – пояснила Маргарет, презрительно отодвигая в сторону эти вещицы. – Думаю, камни весьма хороши, и, будь они заново оправлены, я с удовольствием носила бы их, но в такой оправе они выглядят чудовищно старомодными.

Прежде чем Эмма успела ответить и вообще высказать хоть какое‑то мнение по поводу украшений, дверь с треском распахнулась и гостиную вошел Том Мазгроув. Сопровождавший его появление характерный звук свидетельствовал о том, что ноги хозяина дома до сих пор нежатся в домашних шлепанцах.

– Эй, Марджери, детка! – громовым голосом крикнул Том, но тотчас осекся, заметив свояченицу. – Это же Эмма Уотсон! Почему я не знал, что ты здесь? Вот это да! Счастлив видеть!

Мистер Мазгроув подошел к гостье. Не удовлетворившись протянутой рукой, он смачно поцеловал ее в щеку и, задержав пальцы Эммы в своих, уставился ей в лицо с оскорбительным для нее восхищением.

– Честное слово, Эмма, ты стала еще краше, чем прежде. Такая цветущая и свежая! Даже нет нужды спрашивать, как у тебя дела: эти сияющие глаза и розовые щеки говорят сами за себя. Я рад тебя видеть, искренне рад!

– Спасибо, – поблагодарила Эмма, отводя глаза и пытаясь высвободить руку, крепко стиснутую Томом. – Я счастлива видеть, что у вас с Маргарет все хорошо.

– А, Марджери! Да, надо думать, у нее все прекрасно. Однако что до меня, право, случится чудо, если я смогу сказать нечто подобное о себе. – Том покосился на жену и со скорбным видом, вызвавшим у Эммы не жалость, а отвращение, пожал плечами. – Итак, ты явилась развлечь нас, Эмма. Страшно любезно с твоей стороны, клянусь честью. Надеюсь, ты погостишь у нас немного?

– Ты очень добр, – улыбнулась Эмма, – но я остановилась у леди Гордон и приехала сюда ненадолго, только чтобы навестить Маргарет.

– Вот видишь, – оживилась миссис Мазгроув, обращаясь к мужу, – моих родственников привечают в замке не меньше, чем тебя. Так что не стоит бахвалиться знакомством с лордом, Том!

– Ясное дело, сэру Уильяму по душе, что у него гостит хорошенькая девица, – ухмыльнулся Мазгроув, снова уставившись на Эмму, которая покраснела, возмущенная его дерзостью. – Ха! Да ты зарделась! – Он подошел к свояченице совсем близко и попытался ущипнуть ее за щечку, однако девушка уклонилась. – Какая ты дикарка! Что, боишься меня? Фи, мы же теперь все равно что брат и сестра, к чему эти нескромные мысли?

– Прошу тебя, Том, оставь мою сестру в покое. Я не одобряю таких вольностей. Будь любезен, проявляй к моей родственнице должное уважение! – воскликнула Маргарет, привставая с дивана, чтобы придать своему голосу убедительность.

– Ха-ха! Так ты ревнуешь, Марджери? – вскричал Том, плюхаясь на сиденье рядом с Эммой и покатываясь со смеху. – Вот так шутка, клянусь честью! Умора! Конечно, учитывая обстоятельства, это вполне естественно… Но, право, я не могу сдержать веселости. Прямо помираю со смеху, хоть и прошу у тебя, Эмма, прощенья за это.

Эмма хранила совершенно невозмутимый вид, ничуть не поощряя его веселье, а Маргарет довольно громко пробормотала:

– Каким же дураком ты себя выставляешь, право слово.

– А ты опять похвалялась своими ожерельями, – саркастически заметил Том, бросив взгляд на стоявшую рядом с женой шкатулку. – Клянусь честью, отсюда до самого Берика не сыщется другой женщины, которая так же тщеславилась бы своими безделушками. Ты суешь их под нос всем и каждому!

– И что с того? Имею полное право! Не слышала, чтобы это кому‑нибудь когда‑нибудь навредило, – огрызнулась Маргарет, разозлившись. – Тебя не должно удивлять, что женщины похваляются драгоценностями, так же как мужчины хвастаются лошадьми, собаками и ружьями. Кое-кто из моих знакомых имеет такую причуду, заслуживающую не меньших насмешек, чем желание Эммы полюбоваться моими украшениями.

– Смею сказать, лошади и собаки стоят куда больше этих побрякушек, – ответил Том. – Единственные ценные вещи в твоей шкатулке – это гарнитур с топазами, принадлежавший моей мамаше. Все остальное – просто негодный хлам.

– Как, это ужасное старье? Клянусь честью, Том, мне стыдно носить такие чудовищные, тяжелые, старомодные украшения, но, конечно, раз они некогда принадлежали твоей матери, это настоящие сокровища!

Тут Эмма вмешалась в семейную свару, чтобы передать послание леди Гордон и попросить чету Мазгроувов назначить день для визита в замок. Между супругами вновь начались препирательства, переросшие в ожесточенный спор о том, кому оказана честь этим приглашением, Тому или его жене. Впрочем, в конце концов Эмме удалось убедить пару уладить дело миром. Было условлено, что мистер и миссис Мазгроув пожалуют на обед в замок через два дня, и вскоре после принятия решения Эмма откланялась.

Как сильно она ни была опечалена склокой, свидетельницей которой стала, удивляться не приходилось, если учесть обстоятельства, при коих был заключен этот союз. Том был неразумен и жесток, Маргарет сварлива и раздражительна, у нее недоставало ни решительности, чтобы обернуть положение себе на благо, ни силы духа, чтобы терпеливо переносить испытания, которые она сама на себя навлекла. Если бы Том любил Маргарет, она бы, без сомнения, тоже любила его, и всякое несебялюбивое чувство принесло бы ей пользу. Но ожидать любви или чего‑то похожего от мужчины, которого принудили к браку, было нелепо. Вследствие этого изначальная привязанность Маргарет была погублена равнодушием супруга, и между ними возникла взаимная неприязнь, не сулившая им в будущем ничего хорошего.

Обо всем этом и размышляла Эмма, возвращаясь домой после крайне неудачного визита. Она очнулась от неприятных раздумий, лишь когда обнаружила, что карета, въехав в парк, внезапно остановилась. Подняв взгляд, девушка увидела сэра Уильяма и леди Гордон, которые спросили, не желает ли мисс Уотсон, вместо того чтобы сразу вернуться в замок, прогуляться перед обедом. Эмма с радостью согласилась и вышла из экипажа, после чего все трое двинулись по живописной тропинке через тенистую рощу, гулять по которой было приятно даже в знойный июньский полдень.

– А не нагрянуть ли нам к мистеру Говарду? – предложила леди Гордон. – Ведь эта тропка ведет в пасторат. Давайте посмотрим, какой из него получается хозяин, когда сестрицы нет рядом!

– Вечно ты бегаешь за мистером Говардом, Роза, – упрекнул сэр Уильям. – Честное слово, я скоро начну ревновать. Вчера ты флиртовала с ним в цветнике, сегодня наведываешься в пасторат. Если так пойдет и дальше, скоро я увезу тебя из замка Осборн.

– Да, у тебя есть основания для ревности, не так ли? Когда мужчины перестают угождать своим женам, им всегда не по душе, если за них это делает кто‑то другой, – парировала леди Гордон, дерзко улыбаясь. – Ты вечно препятствуешь мне и, естественно, стремишься оградить меня от более приятного общества, чтобы не допустить невыгодных для себя сравнений.

– Но в данных обстоятельствах подобные сравнения неуместны, – пошутила Эмма, – ведь нежное обращение мистера Говарда с леди Гордон вовсе не доказывает, что впоследствии он не станет тиранить будущую миссис Говард.

– Безусловно, – согласился сэр Уильям, – однако я заметил, мисс Уотсон, что вы считаете будущее тиранство Эдварда само собой разумеющимся. Таково ваше мнение обо всех мужчинах или только о мистере Говарде?

– Конечно, обо всех мужчинах! – вмешалась леди Гордон. – Мисс Уотсон слишком долго прожила на свете, чтобы не усвоить очевидную истину: все мужчины при первой же возможности становятся тиранами. Правда, некоторые из них еще и лицемеры и до поры до времени скрывают свой нрав, пока жертва не окажется в их полной власти, тогда как другие, например ты, Уильям, вовсе не делают тайны из своих наклонностей.

– Я рад, что ты, по крайней мере, отказываешь мне в лицемерии, Роза. Мне хочется отличаться искренностью и прямодушием. Я никогда не плел интриг, не прибегал к маневрам и не пускал в ход хитрости, чтобы добиться своего. – Сэр Уильям сопроводил эту тираду загадочной улыбкой, которая заставила его супругу слегка покраснеть, ибо леди Гордон отлично поняла намек. Однако она ничего не ответила, и некоторое время все трое шли молча.

Наконец Эмма заявила, что тропинка, по которой они шагают, кажется ей восхитительной. Леди Гордон объяснила, что замыслом и планом они обязаны мистеру Говарду. Он и до того руководил осуществлением некоторых затей леди Осборн, но эта идея всецело принадлежала ему. Это самая приятная из дорог, ведущих из пастората в деревню, добавила Роза: ее так хорошо проложили, что она почти всегда остается сухой, хотя проходит в густой тени.

Мысль о том, что здесь приложил руку мистер Говард, отнюдь не ослабила интереса, с каким мисс Уотсон изучала обсуждаемую тропинку. Ее взгляд устремился к мелькавшим между деревьями живописным далям, и Эмма любовалась ими с удвоенным наслаждением, памятуя о том, чьему вкусу она обязана столь чудесной картиной.

Неожиданно ее тайному удовольствию пришел конец, ибо Эмма обнаружила, что стоит у маленькой калитки, ведущей в сад священника. Она и не подозревала, что пасторат так близко; но если ландшафт изменился, то источник наслаждения, как и прежде, был связан с мистером Говардом: красота сада совершенно очаровала Эмму. Впервые увидев его зимой, она не сомневалась, что в полном цвету он прелестен, но теперь сад превзошел все ее ожидания. В душе девушка была убеждена, что у мужчин любовь к садоводству и вкус к красотам природы – верные признаки добродушия и семейственности, которые сулят счастье его близким.

Гости застали мистера Говарда за усердным сооружением нового трельяжа для пышных лиан, украшавших крыльцо. Он встретил их без сюртука и с закатанными до локтей рукавами.

– Сегодня мы застигли вас врасплох, – улыбнулась леди Гордон, протягивая пастору руку. – Мне по душе ваша хозяйственность.

– Право же, – смутился мистер Говард, показывая ей испачканные руки, – такими пальцами нельзя прикасаться к дамской перчатке. С тем, кто заделался плотником, и обращаться следует соответственно.

– А те, кто вторгается в дом в неурочный час, должны быть признательны за любой прием, который им окажут, – подхватила леди Гордон.

– Очень любезно с вашей стороны меня навестить, – продолжил мистер Говард, с нескрываемой радостью глядя на мисс Уотсон. – Теперь, в отличие от той поры, когда вы были здесь в прошлый раз, мой сад действительно стоит того, чтобы им любоваться, – добавил он, подходя к ней.

– Он прекрасен, – искренне подтвердила Эмма. – Какие красивые розы! В жизни не видела таких великолепных бутонов!

– Рад, что вам здесь нравится, – тихо промолвил молодой человек, – хотя, боюсь, после оранжерей и цветников замка мой сад должен показаться вам весьма скромным.

– Я не стану делать столь неуместных сравнений, – возразила Эмма, – но, думаю, вам в любом случае нечего их опасаться. Главное очарование всегда кроется не в великолепии и грандиозности.

– И вы могли бы сказать это не только о садах? – спросил мистер Говард с чрезвычайной серьезностью, глядя ей в прямо глаза. Его тон безошибочно свидетельствовал, что Эдвард жаждет поскорее услышать ее ответ. Однако ему не суждено было немедленно удовлетворить свое любопытство, ибо в это мгновение сэр Уильям, не сознававший, что прерывает чрезвычайно интересную беседу, обернулся к хозяину сада, чтобы узнать название какого‑то нового кустарника, привлекшего его внимание.

Ответив на вопрос баронета, мистер Говард опомнился и пригласил гостей зайти в дом и отдохнуть, однако леди Гордон отказалась, заявив, что предпочитает любому рукотворному дивану мягкий дерн. Поэтому дамы расположились под деревом, а мистер Говард, извинившись, на минуту оставил их, чтобы, по предположению сэра Уильяма, вымыть руки, надеть сюртук и наконец предстать перед светским обществом совершенным щеголем. Мысль о священнике-щеголе и о мистере Говарде, который считает ее, Розу, светским обществом, рассмешила леди Гордон. Впрочем, сэр Уильям оказался прав лишь отчасти: мистер Говард успел не только одеться, но и принес корзинку с великолепной клубникой, которая в теплый летний полдень казалась особенно аппетитной.

Леди Гордон охотно взяла корзинку; ей, как она объявила, давно известно, что клубника в пасторате всегда намного слаще той, которая выращивается в замковых садах. Что до Эммы, то она была уверена, что в жизни не пробовала ничего вкуснее и что никогда прежде ее не угощали с такой обворожительной улыбкой и такой ласковой настойчивостью в голосе.

– Поразительно, что вы прилагаете столько усилий, дабы облагородить усадьбу, хотя почти наверняка знаете, что скоро уедете отсюда, – заметила леди Гордон.

– Само это занятие доставляет мне большое удовольствие и с лихвой окупает усилия, к тому же ваш брат проявил такую щедрость, постаравшись сделать дом и сад как можно уютнее, что я чувствую себя обязанным внести вклад в благоустройство пастората, даже если не останусь здесь. Впрочем, в отличие от вас, я не предвижу скорых перемен.

– Я ничуть не сомневаюсь, что, как только освободится приход в Карсдине, мой брат предложит его вам, а поскольку нынешний священник дряхл и немощен, вряд ли ждать придется долго.

Мистер Говард несколько минут молчал, а затем заговорил на другую тему, однако уже без прежней веселости. Втайне он размышлял о том, что, если леди Осборн когда‑нибудь опять поселится по соседству, для него крайне желательно покинуть усадьбу. Встреча с обиженной вдовой не предвещала ничего хорошего, и Эдварду очень хотелось узнать у дочери ее милости, возможна ли подобная катастрофа, но покамест он не находил в себе смелости расспрашивать леди Гордон, опасаясь, что Роза с ее проницательностью догадается о недавних событиях или же что ее мать по неосторожности сама могла проговориться.

– Мистер Говард, – немного погодя сказала леди Гордон, – ведь вы с мисс Уотсон условились, что прочитаете ей еще одну лекцию о картинах из замковой галереи.

– Я рассчитывал на это удовольствие, но едва ли мог льстить себя надеждой, что мисс Уотсон будет так долго помнить о нашем уговоре.

– Разумеется, я помню, – возразила Эмма. – У меня прекрасная память на обещания, которые сулят мне радость, и если бы я не боялась отнять у вас слишком много времени и терпения, то, конечно, давно потребовала бы исполнения обязательства.

– Поверьте, у меня нет ни малейшего желания отказываться от своих слов, и в любое время, которое вы назовете, я буду к вашим услугам, – с довольным видом заверил мистер Говард, – за исключением завтрашнего дня, когда я буду в отъезде.

– Осмелюсь заметить, что спешить некуда, – вмешался сэр Уильям. – По-моему, после почти полугодового ожидания вы можете отложить вашу лекцию на день-другой без существенных неудобств.

– О да, мисс Уотсон приехала к нам надолго, – добавила леди Гордон, – так что вы можете легко условиться насчет дня и часа будущей встречи.

– Меня устроит любое время, – спокойно проговорила Эмма.

– А вас действительно не будет завтра целый день? – уточнила леди Гордон.

Мистер Говард кивнул в подтверждение.

– Тогда мы проберемся сюда и ограбим его клубничные грядки, верно, мисс Уотсон? – предложила Роза.

– Протестую, это нечестно! – воскликнул мистер Говард. – Ведь я охотно отдаю вам все, что у меня есть, и требую взамен только удовольствия находиться в вашем обществе.

– В ответ на столь красивую речь я могу лишь сказать, что мы будем очень рады, если мистер Говард окажет нам честь своим посещением. Приходите, когда сможете. Послезавтра у нас обедают мистер и миссис Мазгроув. Вы придете?

Молодой человек без колебаний согласился, хотя, вероятно, предпочел бы не встречаться с означенной четой.

Проведя пару часов на лужайке, леди Гордон поднялась, собираясь уходить, и принялась уговаривать мистера Говарда сопроводить их на холм, чтобы помочь мисс Уотсон, которую наверняка утомила долгая прогулка. Роза так настаивала, что он не смог бы отказаться, даже если бы просьба была ему неприятна; по счастью, он и сам желал продолжить общение больше всего на свете.

Леди Гордон столь очевидно подталкивала молодого священника к ухаживаниям за мисс Уотсон, что, если бы решение зависело от Розы, он не испытывал бы ни страха, ни сомнений относительно своих действий; но, поскольку тут приходилось считаться с желаниями и вкусами другой особы, мистер Говард колебался куда сильнее, размышляя, стоит ли подвергать испытанию нынешние отношения с Эммой и ускорять ход событий.

Молодой пастор проводил гостей до дома, но Эмма отрицала усталость и отказалась опереться на его руку, ибо неправильно истолковала нерешительность, с какой он предложил это, вообразив, что мистер Говард лишь подчиняется указаниям леди Гордон, притом с неохотой. Отказ обескуражил Эдварда; не сумев оправиться от разочарования, он не пожелал заходить в замок и вернулся в пасторат, где провел одинокий вечер. Улыбка и голос Эммы постоянно всплывали перед его мысленным взором, и, заканчивая прерванную работу, он старался в точности припомнить каждое сказанное ею слово и каждый взгляд.

Глава VII

На следующее утро за завтраком одно из множества писем, полученных леди Гордон в тот день, вызвало у нее явное удивление и нечто вроде недовольства. Она прочла послание и бросила его на стол перед мужем, воскликнув:

– Только взгляни!

– Что омрачило твое чело, Роза? – поинтересовался сэр Уильям, покосившись на письмо, но не притронувшись к нему и продолжая нарезать холодную курятину.

– Взгляни на это послание! Неужто тебе совсем не любопытно? – добавила Роза, видя, что муж не прикоснулся к листку.

– О да, очень любопытно, но у меня нет лишнего времени, и я знаю, что немного погодя ты сама всё расскажешь, не утруждая меня чтением.

– Какой же ты гадкий! В наказание за такую неисправимую лень и дерзость я не скажу тебе ни слова!

– Судя по адресу, это от твоего брата, любовь моя, – заметил ее муж, снова взглянув на письмо. – И что же так рассердило тебя?

– Я не собираюсь ничего говорить, уверяю тебя.

– Он намерен жениться?

– Загляни в письмо, и не придется меня расспрашивать.

– Мисс Уотсон, может быть, вы возьмете письмо и окажете мне любезность, прочитав его вслух? Ведь вы уже съели свой завтрак, а я свой – еще нет.

– Нет, право, я согласна с леди Гордон, которая считает, что вам следует не лениться и прочесть послание самому.

– Я вижу, вы в заговоре против меня. Две дамы против одного мужчины – это нечестно! – засмеялся сэр Уильям.

– Тогда я сравняю силы, – заявила Эмма, – потому что собираюсь выйти.

Она так и сделала, после чего сэр Уильям немедленно взял письмо, спокойно прочел его и вернул жене.

– Ну, и что ты об этом думаешь? – спросила она.

– Я думаю, довольно необычно, что, во‑первых, просьба брата позволить ему навестить нас вызвала у тебя такое раздражение, а во‑вторых, что ты сочла необходимым сохранить намерение лорда Осборна в тайне.

– Мои чувства всегда поражают тебя больше всего прочего. Вероятно, если бы замок обрушился на наши головы, ты был бы занят только наблюдениями за тем, как я переношу катастрофу.

– Лишь потому, что ты для меня интереснее всего на свете. Надеюсь, ты не станешь ссориться со мной из-за этого, Роза?

Леди Гордон явно была довольна признанием супруга, но все еще делала вид, что дуется. Наконец она спросила:

– Но почему ты не прочел письмо, когда я тебя просила?

– Потому что лично я чувствую себя третьим лишним, когда двое других читают при мне письма, не предназначенные для моих глаз. Если хочешь, чтобы я читал твою корреспонденцию, но не желаешь знакомить с ее содержанием мисс Уотсон, пожалуйста, в следующий раз дождись, пока она покинет комнату. Ведь ты буквально вынудила ее сейчас уйти.

– Просто я хотела переговорить с тобой! Меня очень тревожит скорый приезд Осборна.

– И я недоумеваю почему!

– Потому что я считаю, что он сорвался сюда только ради Эммы Уотсон.

– А ты, Роза, видимо, хочешь, чтобы брат приехал лишь ради тебя?

– Вовсе нет! Как ты можешь предполагать такое?

– Как же тогда понимать твое недовольство, Роза? – удивленно спросил ее муж.

– Я не желаю, чтобы Осборн увивался за Эммой. Она очень милая девушка, и мне хочется, чтобы она всегда была моим другом, но не сестрой! Эмма Уотсон не ровня лорду Осборну, и я буду сожалеть об их браке.

– Признаюсь, я тоже, но не ради твоего брата, а ради Эммы. Сам Осборн едва ли найдет лучшую партию: Эмма превосходит его во всем, кроме положения в свете, и, будь у него хоть малейший шанс уговорить мисс Уотсон выйти за него, я бы назвал его очень удачливым человеком. Но такое едва ли возможно, а потому тебе не стоит беспокоиться за брата, а мне – за Эмму.

– Разве надо за нее беспокоиться? Для Эммы такая партия была бы превосходной, – заявила леди Гордон.

– Я вообще не одобряю неравные браки. Стань мисс Уотсон женой твоего брата, она окажется слишком далека от своей старшей сестры. Если я правильно понимаю, та выходит замуж за богатого кройдонского пивовара: хорошая партия для нее, но нежелательное родство для Осборнов. Эмма либо начнет стыдиться своих родных, либо будет страдать, вынужденная до известной степени пренебрегать ими. Впрочем, она никогда не примет предложение Осборна!

– Я не желаю, чтобы ей вообще представилось подобное искушение, ибо отнюдь не уверена в исходе, – промолвила леди Гордон.

– Однако, если Осборн и замыслил нечто подобное, ты не сможешь ему помешать, – возразил сэр Уильям. – Он сам себе хозяин, нельзя же держать его на расстоянии от Эммы. Их знакомство – тоже твоих рук дело, ведь именно ты заманила ее сюда зимой и, насколько я помню, стремилась к дружбе с нею.

– Исключительно ради мистера Говарда, – заявила Роза. – Мне и в голову не приходило, что Осборн тоже заметит мисс Уотсон.

– Не понимаю, зачем вообще вмешиваться в их дела. Мистер Говард и сам прекрасно справится.

Леди Гордон предпочла не упоминать о своем главном мотиве, сказав только:

– Что ж, теперь уже слишком поздно для подобных размышлений. Лучше скажи, что мне делать, и я постараюсь последовать твоему совету.

– Не делай ничего, любимая. Поверь, любое противодействие только утвердит Осборна в его намерениях, и тебе не удастся сбить его с пути. Позволь ему приехать и положись на очевидную влюбленность нашего друга Говарда как на надежный заслон на пути твоего брата.

Вскоре леди Гордон представилась возможность проявить выдержку, к которой призывал муж, ибо юный лорд, верный своему обещанию, прибыл в тот же день. Когда он вошел в гостиную, обе молодые леди сидели там вдвоем, и Роза, несмотря на пылкость брата, усердно расточавшего комплименты мисс Уотсон, постаралась сохранить самообладание. Осборн сел рядом с Эммой, с минуту пристально разглядывал ее, как бывало прежде, после чего с воодушевлением воскликнул:

– Клянусь честью, мисс Уотсон, хотя мы давненько не виделись, вы выглядите превосходно и просто цветете!

Эмму так и подмывало спросить молодого барона, не ожидал ли он, что она зачахнет в его отсутствие или заметно состарится всего за полгода. Однако она смолчала, опасаясь привести лорда Осборна в недоумение, ибо он, похоже, вовсе не понимал шуток.

– Должно быть, Кройдон пришелся вам по сердцу, – продолжал его милость. – Недавно я был там и подумывал навестить вас в Бёртоне, но, не зная людей, у которых вы гостите, постеснялся приезжать. Так ужасно очутиться в совершенно незнакомом обществе.

– Для меня большая честь, что ваша милость вообще обо мне вспомнили, однако должна сказать, что вы были совершенно правы, отказавшись от визита. Нас ошеломило бы внезапное появление такой важной персоны.

– Смею сказать, вы и сами произвели в Кройдоне фурор, не так ли?

– Насколько мне известно, нет, милорд. Я вовсе не хотела привлекать к себе внимание и, надеюсь, не совершила ничего такого, что могло возбудить интерес среди моих кройдонских знакомых.

– Вы совершили нечто такое, чего никак не могли избежать, – очень тихо, словно стыдясь самого себя, пробормотал лорд Осборн. – Вы выглядели настоящей красавицей, какую нельзя не заметить.

В это мгновение Эмма поймала устремленный на нее взгляд леди Гордон, в котором ясно читались беспокойство и недоверие. Впрочем, взгляд этот не достиг цели, поскольку лишь заставил девушку почувствовать себя неловко, лорд Осборн же и вовсе ничего не заметил. Он не был силен по части многозначительных взглядов, к тому же сейчас все его чувства стремились к Эмме.

Не зная, что еще сказать, влюбленный пэр начал хвалить ее рукоделие – постоянный источник вдохновения для молодых людей, жаждущих побеседовать, но обладающих скудным запасом тем. Впрочем, надолго его не хватило, и, когда он исчерпал красноречие, ему внезапно пришла в голову блестящая мысль поинтересоваться, не собираются ли дамы прогуляться. Эмма спросила мнение леди Гордон. Сперва та заявила, что ей лень сделать даже шаг, но брат так горячо принялся уговаривать ее, поочередно предложив прокатиться верхом, проехаться в экипаже или пройтись пешком, что в конце концов Роза уступила и согласилась на поездку в экипаже.

Затем долго спорили, какое средство передвижения выбрать. Спор завершился в пользу ирландского шарабана – излюбленного экипажа леди Гордон, который не вызвал у юного лорда никаких возражений, поскольку в нем он мог болтать с Эммой сколько душе угодно.

Затеянная поездка пролегала по живописной лесистой местности, и поначалу Эмма была в восторге. Однако происшествие, случившееся почти в самом конце путешествия, существенно омрачило удовольствие всей компании. Соскочив со скамьи, чтобы подняться на небольшой холм, с которого открывался чудесный вид, Эмма наступила ногой на катящийся камешек, поскользнулась и так сильно подвернула лодыжку, что от резкой боли не могла ступить и шагу. В беспокойстве Эмминых спутников как в зеркале проявилась разность их характеров и отношения к ней. Леди Гордон выражала свое горе словами, а ее брат ограничивался преимущественно взглядами. Они немедленно вернулись домой, и Эмму с помощью сэра Уильяма, который вышел к ним на крыльцо, перенесли внутрь и препроводили наверх. Сначала девушке было очень больно, и она сообщила подруге, что не сможет присоединиться к их обществу вечером, но леди Гордон так сокрушалась, что Эмма согласилась сделать над собой усилие: к счастью, ей не нужно было подниматься или спускаться по лестнице, ибо вседневная гостиная находилась на одном этаже с ее покоями. Вследствие недомогания вечер девушка провела на кушетке. Рядом расположился лорд Осборн, что позволило ему рассматривать лицо Эммы с самой выгодной точки зрения. Любовь к мисс Уотсон, очевидно, не сделала молодого пэра живее или разговорчивее, и, судя по его поведению в тот вечер, он не слишком преуспел и в вежливости. Оказание мелких услуг он предоставил сэру Уильяму, а сам ни разу не предложил Эмме чашку кофе, не проследил, что та опустела и ее нужно унести; он не заметил ни одной упавшей катушки шелка, не поинтересовался, под правильным ли углом наклонены пяльцы. Полное пренебрежение ко всему этому вкупе с тем, что милорд почти не пытался поддерживать беседу и держался очень скованно, отнюдь не наводили на мысль, что он преданный воздыхатель мисс Уотсон. Если бы Эмма действительно так полагала, то вела бы себя совсем иначе, но она чувствовала себя с хозяином замка так же свободно, как и с его зятем, и обращалась к нему с той же непринужденностью. Она и раньше не считала лорда Осборна особенно приятным и даже не предполагала, что его милость мечтает сделаться обходительнее, ибо тогда, вероятно, он держался бы совсем по-другому; во всяком случае, именно к такому заключению пришла девушка, сравнивая его манеры с поведением некоторых своих знакомых.

Растяжение лодыжки весь вечер причиняло Эмме изрядные страдания, о чем сэр Уильям догадывался по ее бледности и складкам, временами залегавшим у рта, однако мисс Уотсон делала все возможное, чтобы скрывать свое состояние, и беспечно болтала с баронетом и леди Гордон. Но когда сэр Уильям предложил гостье пораньше удалиться к себе и отдохнуть, она почувствовала невероятное облегчение, ибо молча терпела сильную боль и пару раз была на грани обморока.

Леди Гордон предприняла самый разумный из возможных шагов, призвав на помощь старую экономку, искусно умевшую врачевать растяжения и ушибы. Та вскоре приготовила снадобье от боли, терзающей Эмму. Но было ясно, что должно пройти еще несколько дней, прежде чем девушка сможет ходить, и бедняжка очень сожалела, что оказалась прикована к постели в такую прекрасную погоду.

На следующее утро, когда Эмма, полулежа на кушетке у открытого окна, рисовала букет цветов для альбома леди Гордон, вошел мистер Говард. Поскольку хозяйка покинула комнату за несколько минут до этого, молодой человек, к своему великому изумлению, застал Эмму тет-а-тет с лордом Осборном. Он понятия не имел о приезде молодого хозяина замка и совершенно не ожидал встречи с человеком, которого не мог не считать опасным соперником. Острый глаз мистера Говарда не преминул также заметить, что в вазе перед Эммой стоят точно такие же цветы, как и бутон в петлице сюртука лорда Осборна, и он пришел к вполне естественному выводу, что цветок подарила собеседнику сама мисс Уотсон. Мистер Говард был совершенно обескуражен; всякий раз, когда он вспоминал, что оставил бывшего воспитанника в неведении относительно собственных намерений, в то время как тот доверился ему, пастора мучили угрызения совести. Теперь он в нерешительности застыл на пороге, но лорд Осборн с нескрываемой радостью устремился ему навстречу и не позволил ретироваться. Мистер Говард был вынужден пожать руку своему бывшему ученику, хотя в тот момент был настроен столь враждебно, что охотно повернулся бы к нему спиной.