Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Джейн Остин

Соавторы: Кэтрин Хаббэк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 35 страниц)

– Полагаю, мужчина, который посмеет потребовать такой жертвы от избранницы, должен быть очень себялюбив и самоуверен. Я бы не посмел.

– Но я имею в виду жертву добровольную, задуманную, предложенную и осуществленную самой женщиной. Мы на такое способны. Что вы на это скажете?

– Мне трудно что‑либо сказать, потому что я не могу представить себе подобные обстоятельства. Вашей милости доставляет удовольствие сочинять небольшие романы, но такое вряд ли возможно в обычной жизни.

– Почему же? Как по-вашему, в чем причина того, что в нашем прозаическом мире правят лишь титулы – пустые звуки, не идущие ни в какое сравнение с подлинными достоинствами вроде добродетели и учености? Мистер Говард, я решительно предпочитаю себялюбцам с их пэрскими коронами и титулами здравомыслящих, образованных и скромных людей.

– Ваша милость совершенно правы, – согласился мистер Говард, начиная смущаться под взглядами собеседницы и мечтая положить конец неловкому разговору.

– А если избранник слишком скромен, чтобы распознать внимание, и не смеет преодолеть барьер, воздвигнутый разницей в положении, будет ли он шокирован, если я сама, презрев этикет и отбросив в сторону гордость и скромность, отважусь на откровенное и прямодушное признание?

Мистер Говард молчал, и леди Осборн некоторое время тоже пребывала в глубокой задумчивости, уставившись на ковер и поигрывая кольцами. Наконец она подняла голову и промолвила:

– Думаю, вы понимаете, что я имею в виду, мистер Говард. Я уверена, что вы давно должны были догадаться о природе моих чувств. Разве вы не видите, к чему я веду?

Джентльмен был до крайности смущен и несколько минут не мог собраться с мыслями, чтобы найти достойный ответ. Наконец он пробормотал:

– Ваша милость, вы оказываете мне слишком большую честь, если я правильно вас понял. Но мне, вероятно… Простите, если я неверно истолковал ваши слова… Пожалуй, мне лучше удалиться.

– Нет, мистер Говард, не уходите, пока мы окончательно не объяснились, иначе не миновать недоразумений. Поясните, как именно вы меня поняли. Почему вы не решаетесь высказаться прямо?

– Честно говоря, – проговорил мистер Говард, силясь улыбнуться, – я на мгновение вообразил, что ваша милость имеет в виду меня, и встревожился, что вы собираетесь поведать мне о какой‑нибудь знатной подруге, которая ради меня решилась на жертву, так красноречиво вами описанную. Жертву, которой я, по моему мнению, ничуть не заслуживаю.

– А если бы все так и было… Если бы действительно существовала дама, обладающая высоким положением, богатством и влиянием, которая готова бросить все это к вашим ногам, что вы сказали бы?

– Я сказал бы, что чрезвычайно обязан ей, однако мою любовь нельзя приобрести ценой богатств или влияния.

– Знаю, ваш сан велит невысоко ценить мирские блага. Но подумайте, дорогой друг, о ценности подобной жертвы, подумайте о горячей любви, способной попрать вашу церемонность и благочестивые суждения. И подумайте о последствиях, которые ждут вас. Даже такой благородный человек, как вы, вполне может поразмыслить, прежде чем предпочесть прозябание роскоши, а безвестность высокому положению.

– Упомянутые преимущества не имели бы для меня большого значения, будь они достижимы, но вы к тому же забываете, что сан запрещает честолюбие и исключает мирской успех.

– Да, однако вы забываете о том, что и в церкви можно сделать карьеру. Неужто несомненное повышение в сане для вас пустой звук? Вы станете прелатом, деканом, а то и епископом, сразу попадете в члены верхней палаты. Разве амбиции не владеют вашими мыслями?

– Амбиции никогда не побуждали меня желать возвышения через брак. Я не смог бы с этим смириться.

– Бессердечный, жестокий человек! А разве вас не манит любовь, пылкая страсть? Конечно, я уже не могу подарить вам цветущую юность, но разве у меня не осталось и следа былой красоты, очарования, способного увлечь вас и смягчить ваше сердце? Разве неукротимая, хотя и печальная любовь, которая мною движет, не имеет власти над вашими чувствами?

Леди Осборн смолкла, и мистер Говард, мгновение поколебавшись, почтительно, но твердо произнес:

– Если я верно понял вашу милость – а сейчас вас трудно не понять, – вы оказали мне величайшую, однако совершенно не заслуженную честь. Я очень польщен, но не могу изменить свои чувства и убеждения, о которых уже поведал. Мои умонастроения стали известны вам раньше, чем мне ваши, и, если сейчас я отрекусь от сказанного прежде, вы вправе усомниться в моей искренности, что не принесет вашей милости удовлетворения.

Мистер Говард резко оборвал свои речи. Ему хотелось добавить фразы, свидетельствующие о его признательности и уважении к леди Осборн, но отвращение, которое внушили ему откровения покровительницы, свели бы на нет все усилия. Она, мать замужней дочери и взрослого сына, сделала предложение мужчине, который намного моложе и по всем статьям ей не подходит! Эдвард просто не мог подобрать выражений, которых, вероятно, требовали от него вежливость и сознание того, что ему оказана большая честь. Он встал и, кажется, уже готов был уйти, но леди Осборн, в душе которой негодование боролось с другими чувствами, тоже поднялась и воскликнула:

– Нет, не оставляйте меня вот так! Хорошенько подумайте, прежде чем безрассудно отказываться от преимуществ, которые я вам предлагаю. Примите во внимание, какую кару вы навлечете на себя, предположите всю глубину моего гнева и степень моего влияния. Откажете мне – и я предприму все возможные усилия, чтобы навредить вам и отомстить за себя. Вы горько пожалеете, если нанесете мне такое оскорбление!

– Я по-прежнему не могу отречься от своих недавних слов. Доброта вашей милости может возбудить в моей душе благодарность, но посулы и угрозы не вызовут ни любви, ни страха. В этом отношении я, очевидно, неблагодарен. Однако, когда ваше временное помрачение пройдет, вас, несомненно, порадует, что сегодня я проявил твердость. Позвольте вас покинуть.

– Так идите же, и пусть я никогда больше не увижу этого коварного лица, неблагодарное вы чудовище! Отвергнуть мои знаки внимания, отказаться от моих посулов! Такой ли награды заслуживала моя благосклонность? Впрочем, я унижаю себя, разговаривая с вами. Подите прочь – отныне вашим уделом станет лишь моя ненависть.

Леди Осборн явно боролась с нахлынувшими чувствами, которые почти душили ее. Зная, что время от времени с нею случаются опасные припадки, мистер Говард не решался оставить даму одну. Однако ее милость сердито отмахнулась от молодого человека, и тот медленно удалился. Не успел он спуститься по лестнице, в покои ее милости уже входила горничная, что рассеяло тревогу молодого пастора. Мистер Говард вышел на улицу и, направившись в Кенсингтонский сад, попытался унять волнение и успокоить разум, меряя быстрыми шагами самые уединенные дорожки.

Даже если бы на свете не существовало Эммы Уотсон или если бы она, как опасался молодой человек, вскоре стала женой лорда Осборна, он все равно отверг бы только что сделанное ему предложение. Оно и раньше не представляло для Эдварда соблазна. При нынешних же обстоятельствах, когда он лелеял в сердце драгоценные воспоминания о мисс Уотсон, страшась, что им никогда не быть вместе, брак с леди Осборн был тем более невозможен, и мысль о нем вызывала лишь омерзение. Если даже ему суждена несчастливая любовь к Эмме, это не повод жениться на другой, и даже если мисс Уотсон все же станет леди Осборн, ее свекровь будет последней женщиной, на которой он остановит свой выбор. Стать тестем Эмминого мужа – о, немыслимо! Он скорее уедет за тысячи миль, чем добровольно породнится с этой прелестной девушкой столь отвратительным образом. Если же Эмма ему не достанется, Эдвард навек останется холостым ради нее и ради своей сестры, а племянник заменит ему сына. На этом он и порешил; единственной же мыслью, которая могла найти себе место в его возбужденном мозгу, было еще одно принятое им решение: всеми силами избегать новых встреч со вдовой. На следующий день мистер Говард вернулся в пасторат, к своей сестре, саду, приходским обязанностям и попытался выкинуть из головы минувшие радости и горести.

Глава VI

Одного спокойного, безмятежного месяца, проведенного в обществе мисс Бридж, хватило, чтобы с лихвой вернуть Эмме Уотсон прежние здоровье и красоту. Когда пришло письмо от леди Гордон с обещанным приглашением, девушке было почти жаль уезжать. И все же сердце ее слегка трепетало при мысли о том, что она опять посетит замок Осборн, очутится поблизости от мистера Говарда, снова увидит и услышит его. Было нелепо так волноваться, особенно если учесть откровенное безразличие, выказанное молодым пастором в их последней беседе, и все же мысль о предстоящей встрече горячила ее кровь.

Вынужденная признать, что мистер Говард занимает ее мысли, Эмма объясняла это тем, что ей любопытно, как он теперь выглядит. Но куда чаще она внушала себе, что соскучилась по своей приятельнице Розе, свежеиспеченной леди Гордон, хочет повидать знакомые края и давно мечтала посетить замок Осборн летом. Словом, у нее находились сотни поразительно веских причин побывать в замке, и любой из них хватило бы для оправдания, но, поскольку все они были большей частью воображаемыми, в глубине души Эмма не обманывалась на сей счет. Собственное малодушие сердило девушку, ведь она мечтала убедить себя, что мистер Говард ее больше не интересует. Зато она имела полное право вспоминать его сестру и охотно признавалась себе, что была бы рада возобновить знакомство с миссис Уиллис. Также Эмма надеялась встретиться с Маргарет и посмотреть, насколько та счастлива в супружестве. И все же Эмма с сожалением оглядывалась на минувшие четыре недели и полагала их одними из самых отрадных в своей жизни. К тому же некоторое время у нее гостила Элизабет, что доставило обеим сестрам немалое удовольствие.

Чем больше Эмма узнавала мисс Бридж, тем больше та ей нравилась, поэтому их прощание сопровождалось взаимными сожалениями и надеждами на новую встречу.

Когда девушка вновь приехала в замок Осборн, стоял благодатный июнь с его бездонными голубыми небесами, солнечными днями и чудесными сумерками; июнь с его гирляндами роз, наполняющими воздух благоуханием, и душистыми покосами. Как восхитительна летняя пора, о которой грезит каждый любитель природы, – пора прогулок в тенистых рощах и отдыха под деревьями, когда делаешь вид, что читаешь, а в действительности наблюдаешь за птицами, порхающими среди кустов, или пчелами, жужжащими в цветах; пора праздного упоения жизнью, когда единственные занятия, которым хочется предаваться, – это составление букетов и чтение романов. Так заявляла юная новобрачная, когда муж пытался увлечь ее каким‑нибудь достойным делом. Леди Гордон с удовольствием, возможно несколько злорадным, отвергала все предложения супруга, поддразнивая его, хотя ныне уже не заходила слишком далеко, хорошо зная, до какого предела можно испытывать терпение сэра Уильяма.

– Я счастлива, что сегодня придет Эмма Уотсон! – заявила она, садясь на скамейку в цветнике. – Тебе будет на кого бросить взгляд, кроме меня; я же очень рада предстоящей перемене.

– Ты говоришь серьезно, Роза? – с сомнением спросил сэр Уильям.

– Хватает же у тебя дерзости предполагать, будто я ценю твои беспрестанные знаки внимания! Только вообрази, как я устала быть единственным объектом твоей любви. Эмма Уотсон будет слушать серьезные книги, которые ты так любишь читать вслух, беседовать с тобой об истории и живописи, позировать тебе, а я смогу спокойно предаться своей любимой праздности.

– Можно спросить тебя, Роза: то ли дразня, то ли радуя меня этим, ты хочешь доставить удовольствие мне или себе?

– О, не задавай докучных вопросов! Терпеть не могу, когда пытаются разобраться в подоплеке и мотивах. Я хочу лишь одного: чтобы меня оставили в покое и не просили покататься верхом или прогуляться, когда я предпочитаю тихо и мирно валяться на диване.

– Могу я оставить тебя в покое прямо сейчас, моя обожаемая супруга? – осведомился сэр Уильям с улыбкой, собираясь уходить. – Мне надо написать письмо, а ты продолжай сидеть здесь в одиночестве.

Сэр Уильям вернулся в замок, а Роза осталась мечтать в цветнике. Вот как вышло, что, когда объявили о прибытии Эммы, она застала в утренней гостиной только молодого баронета. Тот отложил перо и с самым приветливым видом устремился ей навстречу, велев, чтобы сюда тотчас позвали его жену. Сердечно поздоровавшись с гостьей, сэр Уильям заметил:

– Кто бы мог подумать в нашу прошлую встречу, мисс Уотсон, что я буду принимать вас в замке! Предвидели ли вы подобное?

– Едва ли, – ответила Эмма, – но относительно мисс Осборн, я имею в виду леди Гордон, любой мог предвидеть, к чему идет дело.

– Поверьте, мисс Уотсон, в подобных случаях предсказания часто не сбываются. Я неоднократно с этим сталкивался. – На губах сэра Уильяма играла лукавая улыбка, и у Эммы мелькнула смутная мысль, что он говорит о ней. Мысль эта, возможно, привела бы девушку в замешательство, не будь она в тот момент поглощена, вернее, полностью раздавлена куда более сильным чувством, ибо дверь распахнулась и в гостиную вошли леди Гордон и мистер Говард.

К счастью, расспросы, радостные возгласы и нежности благородной приятельницы послужили оправданием для Эммы, которая не сразу повернулась к джентльмену: если бы им пришлось тотчас вступить в диалог, вероятно, их разговор оказался бы «весьма любопытным, но бессвязным», как сказал один человек о джонсоновском «Словаре». Как бы то ни было, обоим хватило времени собраться с мыслями, и, все‑таки заговорив друг с другом, они сумели перенести это испытание с относительным спокойствием. Впрочем, у Эммы было преимущество, каким нередко обладают женщины, когда обстоятельства требуют такта и присутствия духа. И вообще силы собеседников были неравны, поскольку мисс Уотсон приходилось скрывать всего лишь одно чувство, тогда как мистер Говард был вынужден справляться с несколькими, ведь, помимо волнения, вызываемого присутствием Эммы, он подвергался угрызениям совести, будучи убежден, что необычайная радость, какую он невольно испытывает в ее обществе, противоречит требованиям чести. Ведь если бы лорд Осборн не сделал Эдварда своим доверенным лицом или тот сразу признался бы его милости, что питает схожие надежды, молодой человек мог бы открыто проявлять интерес к мисс Уотсон, который ныне следовало утаивать. Приветствие мистера Говарда, в отличие от тщательно скрываемых чувств, было холодным и официальным и в то же время крайне небрежным. Эмма, пораженная приемом, столь отличным от того, на который она отважилась рассчитывать, испугалась, не слишком ли откровенно она дала понять, что рада видеть старого знакомого. Решив исправить мнимую ошибку, девушка с готовностью последовала за леди Гордон, которая уже направлялась в оранжерею.

– Идите сюда, – предложила молодая хозяйка, беря Эмму под руку, – давайте оставим джентльменов наедине обсуждать приходскую политику. Мистер Говард явился по делу, а сэр Уильям обожает вмешиваться в чужие обязанности. Что ж, теперь вы должны изложить мне все кройдонские новости. Не развлечете ли меня какими‑нибудь скандальными сплетнями? С кем поругался адвокат? За кем ухлестывает лекарь?

Эмма покраснела и засмеялась. Леди Гордон с улыбкой наблюдала за ней.

– Видимо, лекарь ухлестывает за вами, если судить по румянцу, мисс Уотсон. Что ж, похоже, вкус у него лучше, чем я привыкла ожидать от провинциальных врачей. Скольких же поклонников вы теперь за собой числите, начиная с лорда Осборна и заканчивая безымянным сыном Эскулапа? Расскажите мне о каждом!

– Право, подобной репутацией я похвастаться не могу, – возразила Эмма. – Меня никто не добивался и, вероятно, не будет добиваться и впредь. – За этими словами последовал невольный вздох.

– Ну же, не впадайте в уныние. Небольшое охлаждение – это пустяк! – воскликнула леди Гордон. – Впрочем, я не собираюсь совать нос в ваши тайны. Эта оранжерея и без того доставила нам немало хлопот. Кстати, вы, разумеется, захотите навестить вашу сестру, миссис Мазгроув. Какое время вам подойдет?

– Послезавтра, если позволите, – с благодарностью ответила Эмма. Роза пообещала предоставить к ее услугам экипаж, и они перешли к обсуждению других тем.

Леди Гордон настояла, чтобы мистер Говард остался к обеду и провел день в замке, напомнив ему про отсутствие миссис Уиллис, уехавшей в гости. Когда этот вопрос был улажен, хозяйка увела обоих молодых людей в цветник, и время, оставшееся до обеда, они провели там, среди благоухающих летних цветов и пестрых ползучих растений. День и место были словно предназначены для любовных свиданий; кто смог бы противиться чарующей прелести дивных ароматов, солнечного света, плеска фонтанов и летнего тепла? Разумеется, не мистер Говард! Он постепенно оттаял, забыл о прежней сдержанности и снова сделался таким, каким предстал перед Эммой при первом знакомстве: обходительным, веселым, рассудительным и милым.

Леди Гордон несколько раз оставляла своих гостей вдвоем, а сама занималась цветами и ручными фазанами. С каждым ее исчезновением манеры мистера Говарда становились все менее холодными и строгими. Когда же наконец хозяйка замка совсем пропала из виду и молодые люди остались в восхитительном уголке одни, не имея иных свидетелей, кроме безмолвных деревьев и журчащих струй, мистер Говард совсем избавился от сдержанности, и Эмма смогла беседовать с ним, как в прежние времена.

– Понравилось ли вам в Кройдоне, мисс Уотсон? – осведомился немного погодя мистер Говард.

Вопрос как будто удивил Эмму.

– Понравилось? – переспросила она, а затем, поколебавшись, добавила: – Не знаю, можно ли употреблять подобное выражение, учитывая печальные обстоятельства, в связи с которыми я там оказалась.

Мистер Говард, досадуя на себя за неловкий вопрос, попытался принести извинения за свою оплошность.

– В этом нет необходимости, – возразила Эмма с ноткой горечи в голосе. – Я не имела права ожидать, что память о нашем горе сохранится в этих местах, после того как сами мы скроемся из виду. Скорее, это мне надо извиняться, что я так невежливо ответила на ваш вопрос.

– Нет, что вы, я ни в чем вас не виню! – горячо воскликнул мистер Говард. – Но, право же, мисс Уотсон, вы несправедливы ко мне и ко всем своим прежним друзьям. Мы не перестаем скорбеть о том несчастье, которое по воле Провидения лишило нас вашего любимого отца, а потом и общества сестер.

– Милый батюшка! – невольно вырвалось у Эммы. Глаза ее наполнились слезами, и девушка отвернулась.

– Конечно, для вас это ужасная потеря, – мягко заметил мистер Говард, подходя к ней совсем близко, – но не стоит отчаиваться: время залечит рану. Ваше здравомыслие, ваши убеждения помогут вам увидеть случившееся в истинном свете. Скорбь не должна омрачать всю вашу жизнь и лишать вас радости.

– Вы правы, но эта беда повлекла за собой и другие горести… – Эмма осеклась, но потом продолжила: – Впрочем, я не имею права жаловаться. У меня все же остались близкие. Потеря средств к существованию не повлекла за собой утрату всех, кого я числила среди своих друзей, хотя событие такого рода – хороший пробный камень для новых, еще не испытанных дружеских отношений.

– Разве возможно, – с жаром воскликнул мистер Говард, – чтобы подобное обстоятельство могло хоть как‑то повлиять на тех, кто стоит вашей дружбы? Я признаю, что так бывает, но вы наверняка с подобным не сталкивались!

Эмма покачала головой и взглянула на собеседника почти с упреком: в глубине души она была склонна обвинять его именно в этом. Мистер Говард очень серьезно посмотрел на нее и сказал:

– Вы воображаете, что друзья покинули вас из-за того, что ухудшилось ваше положение? Напрасно! Позвольте дать вам совет: не поддавайтесь этим чувствам, они не сделают вас счастливой.

– Но и несчастной не сделают, уверяю вас, – парировала Эмма. – Право, я мало ценю столь переменчивую дружбу.

– В одном отдельно взятом случае – возможно, но лучше избегать обобщений, иначе вы мало-помалу усвоите образ мыслей, способствующий тайной раздражительности и беспокойству. Если позволите себе так думать, а тем более говорить, это не принесет вам пользы.

Мистер Говард избрал такой мягкий, тихий и серьезный тон, что Эмма уже не могла противиться его обаянию и тотчас перестала питать всякие подозрения относительно их с миссис Уиллис отношения к ней, однако было неясно, догадывается ли молодой человек о ее чувствах. Его глаза светились таким интересом, что Эмма не могла не пытаться проникнуть в его мысли. Никогда еще мистер Говард не нравился ей так сильно, как теперь, когда он справедливо упрекал ее в унынии.

– Наверное, вы правы, – кротко согласилась девушка. – Я постараюсь подавить эти чувства. Мне в самом деле стыдно, что я позволила себе высказать их, и где – здесь, где меня так радушно принимают!

– Сдается мне, – продолжал мистер Говард, – что Кройдон не пришелся вам по сердцу. Как правило, провинциальные городки привлекательны лишь для тех, кто любит сплетни, однако вас в этом я заподозрить не могу. Но вы наверняка находили там хоть какое‑нибудь утешение.

– Я с огромной радостью предвкушаю благополучную судьбу Элизабет, – призналась Эмма. – Мне очень нравятся мой будущий зять и его семья. Я не сомневаюсь, что сестра будет счастлива и провинциальная жизнь не будет ее раздражать. Я же люблю деревню, сельские занятия и была только рада сменить шумные кройдонские улицы на восхитительные рощи, луга и проселки Бёртона.

– Значит, вы не все время жили в Кройдоне?

Эмма объяснила, в чем дело. Мистер Говард явно пребывал в полном неведении относительно ее последнего местожительства, и девушка ощутила минутную обиду, что он ничуть не страдал от своей неосведомленности, но вместе с тем порадовалась, что в пасторате слыхом не слыхивали о событиях, причинивших ей столько неприятностей в Кройдоне и вынудивших покинуть городок. Молодой пастор понятия не имел о мистере Моргане.

Неизвестно, долго ли еще собеседники задержались бы в этом восхитительном месте, но звук гонга, созывавший обитателей замка к обеду, заставил их покинуть цветник. Они провели здесь целый час, который показался Эмме одним из приятнейших в жизни, и Говард тоже поддался бы его очарованию, если бы не муки совести касательно упований и надежд лорда Осборна. Молодой человек изводил себя мыслью, что несправедливо по отношению к бывшему воспитаннику пользоваться его отсутствием, и все же в сердце Эдварда поселилась радостная мысль, что Эмма беседовала с ним не без охоты. Больше того, если он не обманывает себя, глаза у нее выразительно блестели, а щеки один-два раза ярко зарделись, что отнюдь не свидетельствовало об отвращении.

А если так, если ему действительно посчастливилось внушить мисс Уотсон столь лестное для него чувство, разве теперь он не наделен правом – нет, даже обязанностью! – доказать, что достоин этого чувства и способен его оценить? Эта мысль придала мистеру Говарду уверенности и воодушевления, коих он совершенно не выказывал при прошлой их встрече в замке Осборн, и Эмма нашла Эдварда таким же приятным, как и в самом начале их знакомства.

– Вы по-прежнему любите прогуливаться спозаранок, мисс Уотсон? – осведомился сэр Уильям вечером. – Или позволяете себе подобные развлечения лишь ненастными зимними утрами?

– Ах, то была очень приятная прогулка, – улыбнулась Эмма, – по крайней мере, до тех пор, пока дождь не испортил удовольствие.

– Весьма обидный вывод, – смеясь, заметил сэр Уильям, – ведь вместе с дождем появился я. Мне бы хотелось, чтобы вы обошлись без этой оговорки.

– Я не настолько неблагодарна, чтобы ставить вас вровень с дождем. Вы оказали мне большую помощь.

– Однако, если пожелаете предаваться прогулкам и теперь, у вас будет достаточно времени, ведь леди Гордон привыкла подниматься с постели поздно и совершать утренний туалет без всякой спешки, дабы не заставлять гостей торопиться с прогулки к завтраку. Возможно, в знак особой благосклонности к вам она постарается – конечно, если очень поспешит – завершить свои труды к десяти-одиннадцати часам.

– Что ж, я не собираюсь спорить, – подала голос леди Гордон. – Я очень ленива и обожаю бездельничать. Но сэр Уильям вечно стремится выставить меня в самом худшем свете, не чураясь преувеличений.

– Однако вы не ответили на вопрос о завтрашних намерениях, мисс Уотсон. Мне необходимо знать, предполагаете ли вы утреннюю вылазку, ибо было бы замечательно отправиться в дорогу вместе. Знай я, в котором часу вы собираетесь выйти из дому, непременно позаботился бы попасться вам на пути.

– Он говорит всерьез, леди Гордон? – спросила Эмма.

– Право же, не возьму на себя смелость утверждать подобное, – засмеялась новобрачная, – но если всерьез, то это весьма редкий случай.

– Не верьте сплетням, которые распространяет обо мне миледи, – вставил сэр Уильям. – И просто скажите сразу, что завтра утром отправитесь на прогулку и будете счастливы, если мы с мистером Говардом составим вам компанию.

Эмма густо покраснела и не нашлась с ответом, но леди Гордон избавила ее от этой необходимости. Она возмутилась самонадеянностью супруга и заявила, что сэр Уильям нарушает все правила и заслуживает решительного отказа, поскольку требует от Эммы горячих заверений в необычайной притягательности его общества.

Эмма сделала вид, что восприняла предложение ее мужа как шутку, однако каким‑то непостижимым образом решилось, что совместная прогулка состоится и мистер Говард встретит сэра Уильяма и мисс Уотсон в условленном месте, а затем они поднимутся на холм за замком, чтобы полюбоваться прекрасным видом в лучах утреннего солнца. Оставшись вдвоем с мужем, леди Гордон дала ему строгие указания: не мешать влюбленным и, оставаясь поблизости, дабы устранить малейшую видимость неблагопристойности, дать им время для спокойной беседы с глазу на глаз. Сэр Уильям лишь посмеялся над предусмотрительностью жены и обвинил ее в склонности к интриганству, заявив, что лучше не вмешиваться в естественный ход вещей.

Намеченная прогулка, впрочем, благополучно состоялась и доставила всем троим огромное удовольствие, хотя мистер Говард не воспользовался случаем, чтобы признаться о любви: ему просто не представилось такой возможности, ибо сэр Уильям пренебрег указаниями леди Гордон и не оставил влюбленных вдвоем.

Памятуя о своем обещании, на следующее утро леди Гордон отпустила гостью с визитом к новоиспеченной миссис Том Мазгроув. Эмма отправилась в дом сестры не без внутренних сомнений. Как ни хотелось ей увидеть Маргарет и составить собственное мнение о ее замужней жизни, как ни любопытно было понаблюдать за тем, какие манеры усвоил Том Мазгроув, сделавшись женатым человеком, она не могла избавиться от некоторых опасений относительно итогов предстоящего расследования.

Эмма никогда раньше не видела этот дом, и, хотя ее заранее предупредили, что никакими красотами он не славен, оказалась не готова к поразительной невзрачности здания, расположенного на голом, открытом месте. В холостяцкую пору жизни Том спускал все деньги на лошадей да конюшни, и на благоустройство дома ничего не оставалось; когда же его силой принудили к браку, он так злился, что не испытывал ни малейшего желания подготовить свое жилище к приему молодой жены. Поэтому Маргарет не получила в подарок ни нарядного цветника, ни даже новой мебели, которой можно было бы похваляться перед знакомыми, и теперь ей, по-видимому, оставалось упиваться лишь новым именем да тем, что отныне она навек избавлена от участи старой девы. Большинство людей решили бы, что это избавление досталось ей дорогой ценой, но, если у Маргарет и появились подобные мысли, она пока что не высказывала бы их вслух.

Эмма застала миссис Мазгроув валяющейся на диване, и, несмотря на чрезвычайно нарядное платье и премиленький чепец, та была явно не в духе. Впрочем, ей все же захотелось вызвать у сестры зависть к своему положению.

– Ну, Эмма, – язвительно произнесла Маргарет, – я рада, что ты явилась навестить меня, хотя, должна сказать, твоя подруга леди Гордон – ведь вы с ней закадычные подруги – могла бы оказать мне любезность, приехав вместе с тобой.

– Она решила, что нам будет приятнее сначала встретиться без нее, – бодро объяснила Эмма, – но просила меня передать, что ей доставит удовольствие принять вас с мистером Мазгроувом в замке Осборн в любой день, который вы назовете.

Несколько успокоенная столь неожиданным вниманием, Маргарет улыбнулась, после чего, снова насупившись, заметила:

– По-моему, ты могла бы сказать что‑нибудь о доме и гостиной: что ты о них думаешь?

Эмма растерялась, не зная, как соединить в ответе искренность с приятным комплиментом, но, оглядевшись, все же заметила, что комната красивой формы и из окон открывается хороший вид.

– К сожалению, она нуждается в новой мебели, – продолжала Маргарет, довольная похвалой сестры, – но Том такой скупердяй, что я понятия не имею, когда смогу обновить обстановку. Не правда ли, здесь прекрасно смотрелись бы камчатные бледно-голубые занавеси с золотой бахромой или что‑то в этом роде?

– Они довольно дороги, – засомневалась Эмма. – Вероятно, к остальному убранству и мебели подошло бы что‑то более простое.

– Я совершенно не согласна, – возразила Маргарет. – По-твоему, я не знаю, как украсить дом? Полагаю, я не обделена вкусом, что бы там ни думали некоторые. Родные меня и в грош не ставили, но теперь я замужняя женщина и кое-что собой представляю!

– Я усомнилась вовсе не в твоем вкусе, – поспешила оправдаться Эмма, но осеклась, испугавшись, что любые ее замечания только усугубят положение.

– Хотела бы я знать, в чем тогда ты сомневалась, – презрительно уронила Маргарет. – Вероятно, ты решила, что мы ничего не можем себе позволить, но, поверь, ты глубоко заблуждаешься: у Тома весьма приличный доход, и ему доступна такая же роскошь, как и самому сэру Уильяму Гордону!

– Очень рада слышать, – сдержанно произнесла Эмма.

Маргарет немного подумала, после чего осведомилась, как дела у Элизабет.

Рассказ Эммы мог бы порадовать любого, кто действительно был озабочен благополучием мисс Уотсон, но Маргарет, вероятно, получила бы больше удовольствия, услышь она о каких‑нибудь трудностях старшей сестры или приключившихся с ней бедах. Она была не настолько довольна собственной участью, чтобы примириться с преуспеянием Элизабет.

– Итак, она и впрямь собирается замуж за этого человека, хотя он пивовар! Что ж, жаль, что у Элизабет недостает гордости – настоящей гордости. По-моему, дочь священника могла бы иметь запросы повыше; к тому же ей следует считаться и с моими чувствами. Мне было бы стыдно пойти за простолюдина, который не является джентльменом ни по рождению, ни по положению.