Текст книги "Кудей (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Колесников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

– Так это тётя Люба, получается? – оглянулся на барыгу блондин. – Тёмыч должен её знать, он дольше меня в клубе.

– Знаю, – подтвердил барыга, и поделился подробностями. – У неё внук в нашем клубе занимается, она его возит и забирает. Ну, и нас подкармливает иногда. То ватрушек напечёт, то пирожков. И компоты разные, да. Она иногда свой компот приносит, всех угощает. Они у неё вкусные. Дениска в пятом классе, какая уж там пьянка. Думаете, это она нас траванула? Ни за что не поверю.

– Добавьте сюда наш вид, словно мы в сауну собрались, но адресом ошиблись, – с невесёлым смешком вставил Герцман. – Сплошная антисанитария, персонал подозрительный, и даже банальной лампочки нет.

Сорокин подумал, что еврей прав, странно всё это. На ум сразу полезли страшилки о похищенных людях, подпольных трансплантологах и рабах. Но что-то не сходилось. Кто он, Виталик? Да никто по сути, обычный геймер, даже не самый удачливый. На кой он сдался киднеперам? С органами тоже странно получается. Зачем, спрашивается, «чёрные трансплантологи» будут держать их в каком-то подвале с древневековыми решётками.

Вот про рабов мысль скорее всего здравая, но опять же вопросик имеется: как в средней полосе России это возможно? Бугурт – громкое мероприятие, его в интернете расписали, он со Светкой сюда поехал афишу на остановке увидев. Пропажа шести человек, один из которых на короткой ноге с организаторами, не может пройти незамеченно. И самое главное, почему они все голые?

– Скажите, – спросил Валера, обращаясь ко всем сразу. – А кто-нибудь разглядел мужика, который вёдра раздавал и воду принёс?

– Тебе-то что? – агрессивно спросил тупой Руслан. – И вообще, ты кто такой? Как зовут-то?

– Валера, – представился Валера. – Студент, учусь на заочном, компами занимался.

– Программист что ли? – хмуро уточнил барыга.

– Ну, типа того. Я на первом курсе пока, специализацию через год осваивать буду, – он нетерпеливо махнул рукой и заторопился, пока не сбили с мысли. – Я вот про что подумал: никто того мужика не видел? Что про него сказать можно? Как одет, как выглядит, как говорит?

– Точно! – воскликнул вдруг физрук, и даже пальцами щёлкнул. – Странно он как-то говорил, верно, пацан! Я всё сообразить не мог, что не так, на туман этот грешил. А сейчас понял: не так он говорил, ребята, не так!

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался из-за стены Герцман.

– Эх, как бы это объяснить-то, чтобы понятнее… Вроде и по-русски, а вроде бы…

Тут Аарон Борухович подтвердил, что согласен с учителем на все сто, выговор у тюремщика был странный.

– Я бы даже сказал, – неуверенно дополнил Герцман, – что говорил он не по-русски. Но я его понимал. Странно…

– Этого ещё не хватало, – только и смог проговорить Валера, и плотнее обхватил пальцы ног, пытаясь вернуть в них тепло.

Эльвира Романовна Муратова

Эльвира со стоном потянулась, чувствуя, как скрипят замёрзшие мышцы спины и нехотя тянутся связки. Вздохнув, она начала делать зарядку, не обращая внимания на соседку. Вдох-выдох, наклон вправо, наклон влево… По опыту пеших походов Эльвира знала, что утром нужно это делать, даже если не хочется совершенно, потому что впереди ещё целый день, и если ты не подготовишь тело к нагрузкам на рассвете, то к закату запросто можешь заработать разрыв голеностопа или сорвать спину. А у них впереди вообще неизвестность.

– Ты лучше силы побереги, – посоветовала блондинка со своей шконки, кутаясь в тонкое одеяльце.

– Ты мои силы не мерь, – отозвалась Эльвира между вдохами. – Лучше про свои подумай. Если вдруг бежать придётся, а ты ногу подвернёшь, я тебя тащить не буду.

Каринка скорчила недовольную рожу, но промолчала. Ясно было, что она не желает идти на конфронтацию, хотя и выглядела здоровой девахой. Видно, опыта «обезьянников» и тем более «зон» у неё нет, иначе бы давно уже в драку полезла. С Муратовой она вряд ли бы справилась, тут ещё умение надобно, и готовность идти до конца, а что эта журнашлюшка могла? Только репортажики строчить в бложик, и молиться на число подписчиков.

Про себя Эльвира уже решила, что если не будет ясности с их положением, она молодую спровоцирует на драку. Надо поставить её на место сейчас, пока та в шоке. Эльвира даже прикинула, как сподручнее с белобрысой лахудрой справиться. По морде ей когтями, потом по глазам, и в живот кулаком или коленом, как Эльвиру саму иной раз «учил жизни» Равиль, в очередной раз напившись и вымещая злость за «загубленную жизнь». Всё кричал, что если бы она, шлюха конченная, не сломала ему палец, пока он её лупил по-пьяни, он бы тот бой выиграл, и чемпионат тоже. Все у него виноваты были, кроме него самого. За то и нарвался на перо в кабаке, урод, земля ему стекловатой.

Ей вспомнилось, как её в первый раз «замели», на поминках давно нелюбимого мужа, когда она ввязалась сначала в ссору, а потом в бессмысленную потасовку с его дружками, пришедшими пожрать и попить на халяву в таком же бедном кафе, в каком зарезали Равиля, и она, ещё совсем девчонка двадцати двух лет, но уже вдова, прожившая в браке меньше года, попала в камеру. Там ей не повезло получить в соседки Фаю Бровь, тётку лютую, на расправу скорую.

Фая, здоровенная бабища со сросшимися в одну линию бровями, на новенькую положила глаз, без затей объявив её «своей». От такого заявления Эльвира испугалась, а от испуга окаменела. Но после того, как Бровь засветила ей под глаз кулаком, страх прошёл, оставив лишь холодную ярость. Опять? Опять⁈ Когда её оторвали от зэчки, на той живого места не было, вся морда была изорвана острыми зубами Эльвиры, которые она не задумываясь пустила в ход. И Каринке не поздоровится, если она бычить начнёт. «Пиранья» она, как же… Курица.

Когда у решётки появился дородный мужик с мясистыми щеками, вывернутыми полными губами под мерзкой щетиной, и принялся масляными глазками на заплывшей жиром роже разглядывать двух голых женщин, «Пиранья» с визгом отлетела в дальний конец камеры и забилась в углу, сжавшись в комочек.

Не понимала, дура безмозглая, что мужиков, особенно таких, как этот толстый урод, заводит женский страх. Он даёт им уверенность в своей власти и желание причинить боль, чтобы почувствовать ещё большую власть и насладиться страхом жертвы. Терпеть такое? Уж лучше пустить в ход все способы причинения боли козлам, и даже если они окажутся сильнее, разобьют тебе башку, отправив в отключку, трахнут тебя по-всякому или и вовсе прикончат, победа им не достанется.

Лучше уж сдохнуть, вцепившись зубами в чью-то глотку, как бойцовый пёс, чем скулить возле параши, как безотказная сучка. А если выживешь, то к людям можно пойти и предъяву кинуть или же самой долг взять, и никто тебе слова не скажет, потому что ты для всех в своём праве будешь, а не шмарой плечевой, по первому щелчку ноги раздвинувшей.

И когда Эльвира, нисколько не стесняясь своей наготы, подошла к решётке, и глядя в глаза жиртресту спросила, чего тому надо, тот от её голоса и тона отшатнулся на миг, а потом разозлился. Но лаяться, как она ожидала, не стал, а вместо этого швырнул ей в лицо ворох одежды. Тряпки до глазом не моргнувшей Муратовой не долетели, упав на пол или повиснув на поперечных полосах решётки, а вертухай плюнул на них и молча свалил в темноту.

Глава 4

Рус улёгся на нары по примеру дрищеватого Валеры, и скорчился креветкой. От стены тянуло холодом, из окна несло сыростью, Руслан даже позавидовал соседям за стеной, у них наверняка сквозняка не было. Правда, и света тоже, но на что тут смотреть? На кирпичную кладку? На дырку параши в углу, пустые кувшины и два помятых ведра, из которых несло блевотиной? Надо бы слить эту гадость в дыру, а то в камере вонь стоит, но говорить или что-то делать не хотелось, хотелось спать. А ещё хотелось тепла, ему даже пришла в голову мысль предложить всем сесть поближе, чтобы греться друг об друга, но он её отогнал, как стрёмную. Не настолько уж и холодно, чтобы об мужиков тереться. Вот Светку бы сюда, это да.

Мысль про рыжую девицу мелькнула и пропала, не до Светки было, не до её рыжих волос. Он в сотый раз крутил ситуацию и так, и эдак, и не мог придумать ничего, что его расстраивало и злило. Даже патлатый Валера дотумкался спросить про тюремщика, а Руслан почему-то нет. Почему? Наверное, потому что очухался последним, и того мужика в глаза не видел и не слышал.

В камере воцарилось молчание, каждый думал о своём. Руслан почувствовал, что начинает погружаться в сон, и это вдруг его привело в бешенство. Что ж они, так и будут тут сиднем сидеть и жопы морозить в беззвестности? Какого, спрашивается, хера их тут маринуют?

Он вскочил, задев пальцами ног Гараева, от чего тот аж подпрыгнул, и бросился к решётке.

– Эй! – заорал Рус в темноту, колотя по ржавым прутьям кулаком. – Эй, есть там кто? Эй!

– Тише! – шикнул кто-то, даже непонятно кто, но Руслан не унимался.

– Эй, там, мать вашу! Открывай, начальник!

Он пнул прутья босой ногой, ударился пальцем, завыл, обхватив левую ступню и принялся материться. Из глаз брызнули слёзы боли и обиды. Обиды на всё и всех, включая самого себя. Какого чёрта, спрашивается, попёрся к той братине поганой? Усадил бы Светку себе за спину, да рванул бы к речке, что в паре километров протекает. Там пляжик знакомый, дно песчаное, тишина и благодать. А самое главное, никого рядом нет. Разделись бы они с рыжей догола, кинулись бы в воду, тёплую уже сейчас, по весне, потому что погода стоит уже две недели как жаркая. А потом они бы… А вместо этого, вместо горячего женского тела, окружает его могильным мрак и голые мужики. И неизвестно ещё, что с ними дальше будет.

Горестные мысли прервал раздавшийся в темноте глухой голос:

– Ну, чего разорались? Все очухались?

В наступившей тишине послышались неторопливые шаркающие шаги, в коридоре темнота озарилась мягким светом. Руслан вытер лицо и отступил от решётки, вглядываясь в подошедшего мужика. Был тот невысоким, пожилым и тощим. Седые немытые патлы свисали до плеч, лицо было изборождено глубокими морщинами и, словно этого было мало, через всю щеку от брови до подбородка тянулась белёсая полоса шрама.

В руке старик нёс старинный фонарь, мало что освещавший дальше нескольких метров в округе. Чтобы не слепить самому себе глаза, мужик держал его низко, почти на уровне колен, и оттого сразу лицо его Руслан не разглядел, а первое, что бросилось ему в глаза – рыжего цвета башмаки с разноцветными шнурками. На правом шнурок был чёрного цвета, а на левом коричневого. Сама обувь была такая же неказистая, как и её владелец, старая и неухоженная.

Над башмаками виднелись мятые штаны из грубой ткани, Руслан даже затруднялся её опознать, потому что больше всего она походила на мешковину. Держались штаны на широком кожаном ремне с тускло блеснувший желтизной бляхой. В штаны была заправлена рубаха-поло из такой же ткани, с распахнутым воротом со шнуровкой. Поверх рубахи накинута была порыжевшая кожаная жилетка. С одной стороны на поясе висела крепкая узловатая дубинка в металлическом кольце, а с другой связка старинных ключей, позвякивающих при каждом шаге.

Подошедший поднял фонарь повыше и стал с прищуром оглядывать пленников, что-то бурча себе под нос.

– Здорово, отец, – сказал Гараев, подходя поближе и становясь рядом с Русом, а старик тут же сделал два шага назад, чтобы физрук не смог достать его своей длинной сильной ручищей. – Извини, что побеспокоили. Скажи пожалуйста, где это мы, а?

– Известно где, – буркнул тот. – В темнице.

– А темница где? – не выказывая недовольства, спросил физрук.

– Известно где. В тюрьме, – последовал информативный ответ.

– А тюрьма где? – не сдавался толстяк. – В каком городе, в какой стране?

– Много знать будешь – состаришься, – морщины на дублёном лице тюремщика чуть дрогнули в намёке на усмешку. – Утром главный придёт, скажет, что вам знать надобно, а пока сидите тихо, ясно? А не то я вас дурным газом угощу, будете потом неделю животом маяться.

– Ладно, отец, я понял, шуметь не будем, – примирительно поднял вверх ладони физрук. – Нам бы только согреться как-то, а? Одеяло какое или одёжку. Да и пожрать бы чего, если можно.

– Не можно, – быстро ответил «отец». – Кормёжку на вас не готовили, так что и не получите сегодня ничего. Прикрыться чем – принесу, ладно уж. А еды нет, понял?

И не дожидаясь ответа старик развернулся и пошаркал обратно в темноту коридора, в окружении круга света от лампы. Раздался стук двери, затем чуть слышно лязгнул замок.

Горбоносов повернулся к остальным и ошарашенно спросил:

– Не, вы видали, а? Вы видали, во что он одет? Чё за херня⁈ А «колёса» его вы видели? А шнурки?

– Век семнадцатый, – вдруг заявил Валерка со своего насеста. – Сдаётся мне, мы в прошлое провалились, парни!

– Ты чё гонишь⁈ – возмутился Руслан. – Какое ещё прошлое?

Тут все загомонили разом, споря и перебивая друг друга. Игорь запальчиво кричал, что всё это бред собачий, и студенту надо поменьше тупых книжек читать. Рус его поддержал, пообещав набить «прозорливцу» морду. Физрук перечислял особенности гардероба «отца», тыкал в стены и потолок, спрашивал, почему нет света и унитаза. Валерка в возбуждении встал на своей шконке на колени и, вытянув по-собачьи свою тонкую шею, огрызался в ответ, называя Игоря и Руслана безмозглыми идиотами, не способными сложить два и два. Из-за стены вставлял в дискуссию свои «пять копеек» Герцман, но как-то странно, поддерживая то одну сторону, то другую.

Спор прервался сам, когда Герцман вдруг замолк на полуслове и предупреждающе гмыкнул.

Опять послышались шакающие шаги, в поле зрения вплыло пятно света.

– Отошли от решётки, – скомандовал старик. – Живо, я сказал!

Когда они подчинились, загадочный тип приблизился и вывалил на пол коридора ворох тряпок и связку обуви.

– Вот вам для начала, – сообщил он. – Разбирайте, может и подойдёт кому что. И чтоб до утра мне ни звука, ясно? А то получите…

Когда он удалился, Рус бросился к тряпью и рванул к себе штанину. Рядом засопел физрук, сбоку показалась рука Герцман, пытающаяся дотянуться хоть до чего-нибудь.

– А ну не напирай, – грозно рыкнул Гараев на Игорька, который успел прибрать сразу несколько вещей. – Давай без крысятничества здесь, лады? По очереди смотрим, кому что подойдёт, тому и достанется.

– Кто тут крысятничает? – возмутился блондин и толкнул кучу от себя. – На, сам тогда дели, умник.

Тот невозмутимо кивнул, как будто и ожидал такого ответа, и повернулся к Руслану:

– Давай, молодой, выбирай первый. Только не наглей, тут не магазин.

Штаны, что выудил Руслан первыми, оказались огромными, и он бросил их Гараеву. Себе же выхватил свободные, хоть и коротковатые штанишки зелёного цвета с симпатичным ремнём. Следующей в его руки попала мягкая на ощупь рубаха, Рус быстро приложил её к груди на примерку и с сожалением откинул Валере, та оказалась слишком мала. Зато потом нашлось что-то шерстяное, вроде свитера крупной вязки с растянутым воротом, и Рус без раздумий нырнул в него, моментально почувствовав, что эта штука очень тёплая, а он невероятно замёрз. Теперь, при наличии пусть грубоватых и коротких, но тоже толстых штанов можно было не опасаться отморозить зад.

К сожалению, с обувью повезло меньше. Из груды сапогов и ботинок ему подошли лишь жутко раздолбанные говнотопы, единственные, что налезли на его сорок четвёртый размер. А ушлёпок Валерка получил щегольские сапожки с мягкими голенищами, прикрывшие ноги почти до колен. В сочетании с шелковистой рубашкой и узкими вельветовыми штанами этот ботан приобрёл вид какого-то аристократа, в то время как остальные походили на разбойничью шайку, одетую кто во что горазд.

* * *

Аарон Борухович Герцман

Аарон Борухович шёл по узкой кишке коридора, поддерживая так и не пришедшего в себя водителя. Круг света, отбрасываемый допотопным фонарём, маячил впереди, его почти полностью закрывали фигуры шедших перед Герцманом. Из темноты коридора то и дело возникали решётки камер и запертые железные двери с крепкими засовами и маленькими окошками.

За дверями слышно никого не было, но за решётками то и дело светлели лица, прижавшиеся к прутьям, и сжимающие эти прутья кулаки. Лица были разные: молодые и старые, светлые и тёмные. Они провожали Аарона внимательными взглядами, не размыкая губ и не издавая ни звука. Он насчитал девять обитаемых камер и двенадцать лиц, поглядывая на них искоса, стараясь не встречаться взглядами.

Они шли в молчании, лишь у одной камеры впереди кто-то выкрикнул нервным фальцетом:

– Слышь, ты, малец, откуда на тебе шмотки Карлито?

Круг света вдруг резко качнулся, послышался глухой удар и вскрик боли, а потом голос охранника грозно прохрипел:

– Тихо сидеть, я сказал!

И опять в казематах наступила тишина. Когда Аарон с Дарханом подошёл к той решётке, то света от лампы уже почти не было, но он смог разглядеть в углу камеры скулящую фигуру, зажимающую руку.

– Дубинкой достал, – шепнул ему на ухо водитель, и Герцман согласно кивнул.

Его мало интересовал обитатель камеры конкретно, но он тщательно всматривался в одежду арестантов, делая неутешительные выводы. Возможно, их держали в крыле для нищих, но одежда остальных узников мало отличалась от тех тряпок, что достались ему и водителю после распределения.

Когда у края решётки появились на полу предметы гардероба, оставшиеся после делёжки, он хотел было возмутиться. Что за тряпьё, господа? А обувь? Разве это можно назвать обувью? Но сдержался, не стал высказывать претензии, лишь поблагодарил соседей. Какой смысл начинать скандал, если нет никакой уверенности, что выиграешь? Давить на жалость? Исходя из разговоров во мраке, в соседней камере сидел лишь один более-менее адекватный человек, учитель физкультуры. Судя по густому баритону и некоторым оговоркам, он обладал авторитетом, подкреплённым немалой силой, потому остальные не то, чтобы выполняли его приказы, но прислушивались.

Разумеется, по опыту управления персоналом у профессионального политика Герцмана перед физкультурником средней школы было огромное преимущество, но Аарон не обижался, что его, уважаемого в администрации человека, понизили до простого сопровождающего. Время показывать свой гонор было неподходящее, а обстановка непонятная. Лезть наверх именно сейчас казалось ему слишком преждевременно и опасно.

В незнакомой компании случайных людей авторитетом своей должности никого удивить было нельзя, зато запросто можно привлеч к себе ненужное внимание сильных мира сего. «Сего…» Какого мира? Версия о попаданчестве уже прозвучала, и хоть была фантастически дикой, отбрасывать её сходу было нельзя. Если не ошибся Валера, который оказался именно таким, каким его и представлял Аарон, то есть, щупловатым, долговязым и патлатым, то они крупно попали.

Попали, как герои дешёвых романчиков, которые Герцман иногда любил почитывать, стыдясь признаться в своей слабости даже самому себе, честно оплачивая новые произведения, не опускаясь до пиратских сайтов, хоть и было в этом его увлечении что-то детское, несерьёзное. Не должен, по его мнению, взрослый человек увлекаться какой-то попаданческой литературой.

Это где-нибудь в Америках или Европах писательство выводило людей в свет, давало деньги и уважение, а у нас? Кого можно назвать богатым из авторов в России? Достоевского? Так тот играл и всё проигрывал. Толстого? Тоже мне, бессеребреник, в лаптях ходил, на посмешище всей аристократии. Которая, между прочим, только и могла его книжки покупать, остальная страна в неграмотности была.

Из советских авторов кто чего добился? Те же Ефремов или Стругацкие с хлеба на воду перебивались, клянчили публикации у издательств. А вот в Штатах Кинг уже за второй роман миллион получил. Миллион! Долларов! И не нынешних фантиков, а тех ещё, полновесных! Попробуй, назови после такого гонорара его книжку глупостью или бульварщиной, недостойной почтенного читателя!

А что у нас? Да будь ты самым распрекрасным писателем, никто тебе не предложит достойную цену за книгу, никто не снимет по ней фильм, как по тем же «Престолам…» или «Кольцам…» Вот и идут авторы по пути «лучше больше, да проще», вываливая на читателей бесконечную жвачку в десятков томов, в надежде хоть какой приварок получить. И отношение к литературе, тем более к фэнтези, у современников соответствующее. Эдакое любопытно-насмешливое, типа: «Ты писатель? Правда что ли?» А к читателю так вообще: «Ты что, серьёзно? Ты вот на это время тратишь? Ещё и платишь⁈ Лучше бы делом занялся, биржевую сводку изучил!»

Конечно, зачастую такое отношение вполне справедливо. Начиная читать очередной «шедевр», Аарон часто бросал его на второй-третьей главе, когда никому не нужное ничтожество вдруг обретает небывалую силу и становится центром вселенной, а все иные прочие ему в рот заглядывают. Бред же. Хорошо, допустим, что попаданец мог каким-то образом стать сильным, пусть так. Пусть обретёт бицепсы, как у Шварценеггера, станет кумиром колхозных дам и грозой подворотной гопоты. Но как насчёт реальной власти? Вот вопрос вопросов.

Власть, дорогие мои, как и бизнес, это не просто мешок с деньгами, это прежде всего люди. А люди не любят, когда им приказывают, люди сами хотят приказы отдавать. И потому смешно становилось Герцману, человеку к власти всю сознательную жизнь шедшему, читать о том, как кто-то, ничего не добившийся в прошлой жизни, знакомой и родной, вдруг становится успешным политиком в непривычном и незнакомом обществе. Вчерашний дворник, знающий только устройство метлы и лопаты, а на деловых переговорах только выбор закуски обсуждавший, превращается вдруг в крутого бизнесмена? Три раза ха-ха…

Круг света сделал очередной поворот, замедлился, потом звук изменился, они начали подниматься по крутой лестнице. Аарон поудобнее перехватил перекинутую через шею руку Дархана и подбодрил того:

– Ну вот, началось наше восхождение к свету, теплу и внятным ответам.

– Надеюсь, – хрипло ответил водитель. – Только бы дожить до того момента.

– Ничего, доживём. Вы как, подъём осилите?

– Да уж постараюсь, – задыхаясь, ответил Дархан. – Здесь оставаться никакого желания нет.

– Давайте, я ребят позову? – предложил Аарон.

– Нет, сынок, не стоит, – торопливо ответил мужчина. – Что-то уж больно резкие они, суетливые. Если ты не устал, то я лучше в твоей компании ещё побуду.

Герцман только кивнул, как будто в темноте его было видно, и похвалил себя в очередной раз. Не зря он с сокамерником своим возился, не зря. Вот и первый последователь появился. Первый, так сказать, голос электората в возможных выборах обеспечен. А что выборы будут, он не сомневался. В той или иной манере, но люди всегда выбирали себе человека, на которого можно спихнуть ответственность за принятие решений. И это был совсем не обязательно самый сильный, а скорее самый хитрый и самый договороспособный, тот, кто устраивал большинство. А устраивать большинство Аарон умел и любил.

Они поднялись по крутой лестнице на три пролёта по двадцать четыре ступени в каждом, он считал их специально. Ступени были высокими, не такими, как в привычных домах, и приходилось высоко задирать ноги. Герцман удивился, насколько он устал, отсчитывая эти ступени, а ещё больше удивился, как же их преодолевает проводник, который выглядел чуть ли не при смерти после подъёма. Старик, должно быть, редко поднимается наверх, заживо хороня себя в темноте, вместе со своими подопечными. Ну и кто тут, спрашивается, заключённый?

* * *

Дархан Имранович Нариманов

Дархан восстанавливал дыхание, опираясь на плечо сокамерника. Крепкий парнишка, а по виду и не скажешь даже. Он разглядел Герцмана только сейчас, на свету, когда они поднялись по этой треклятой лестнице и остановились перед дверью.

Спутник был чуть выше его ростом, с холёным, несмотря на пробивающуюся щетину, лицом и гладкой кожей. Руки у него были белые, чистые, пальцы ухоженные, ногти без заусенцев. Наверное, маникюр делает, без всякой злобы или презрения подумалось Дархану. И голосок у еврея был… Профессиональный. Такой бывает у начальства или у политиков из телевизора. Успокаивающий, доверительный, обволакивающий. Словно не просто о чём-то говорит, а мать колыбельную поёт любимому ребёнку.

В соседней камере постоянно галдели и препирались, а они всё больше тишком сидели и внимательно слушали. У Дархана в груди клокотало и хрипело, как в дырявой гармошке, так что громко говорить он не мог. Аарон же говорил тихо, вполголоса комментируя споры соседей, и в большинстве случаев оказывался прав. А когда ошибался, тут же в том признавался и шутил по этому поводу. Да и в целом он казался вполне компанейским парнем, не таким заносчивым и колотящим себя в грудь, как Игорёк.

Когда мрачный свет тюремных подземелий сменился серым полумраком лестничной площадки, у всех у них тут же начали слезиться глаза, даже у тех, кто шёл следом за конвоиром. Дархан вытирал щеки, по которым бежали слёзы, щурился и моргал, борясь мутью, и стараясь повнимательнее рассмотреть товарищей по несчастью. Долго заниматься этим ему не дали. Дверь отворилась, за ней оказался вход на балкон.

– Живее пошли, – нетерпеливо скомандовал старик и пошёл вперёд, даже не оглянувшись.

Они шли за тюремщиком, таращась по сторонам, а посмотреть было на что. Раннее утро, но солнца не видно, на небе висели низкие хмурые тучи, было зябко. Казалось, ещё немного и пойдёт дождь, мелкий и занудливый. Судя по всему, здесь то ли ранняя весна, то ли затяжная осень, уж больно сыро вокруг. Да и у народа одежда совсем не летняя.

Они шли по балкону, прикрытому сверху неркашеными широкими досками, почерневшими от времени и влаги. Балкон был широкий, на легковушке ездить можно. Он опоясывал внутренний двор каменного строения, которое так и подмывало назвать крепостью. Справа тянулась стена, в которой то и дело попадались запертые двери, обитые полосами железа, в некоторых были сделаны смотровые окошки. Слева был высокий парапет, за которым был виден огромный двор, по которому сновали туда-сюда люди, одетые в старинные одежды, словно они были статистами исторического фильма.

Дархан заприметил парочку женщин с плетёными корзинами, которые пересекали двор. Одеты они были в коричневые платья до земли, с накинутыми поверх безрукавками из овчины мехом внутрь. На голове у обеих красовались шапочки из светлой ткани, похожие на монашеские, но это были точно не монашки, судя по реакции местных.

Мужчины уступали корзинщицам дорогу, что-то говорили, непонятное из-за расстояния, но явно весёлое, а женщины охотно отвечали. Одна из них, которая помоложе, проходя мимо компании из четырёх мужчин, что-то остроумное сказала, потому что двое мужиков постарше громко рассмеялась, а третий натянул на нос шапку четвёртому, совсем молодому.

Потом на глаза попалась парочка персонажей, одетых в хорошо сидящие то ли куртки, то ли камзолы, и свободные штаны, заправленные в сапоги с высокими голенищами. У этих на боку обязательно висел на перевязи клинок. Отсюда подробностей толком видно не было, но судя по корзинчатым гардам – что-то шпагоподобное. Причём, явно не современные спортивные снаряды, гибкие и тонкие, а времён века пятнадцатого, когда шпагу от меча было ещё сложно отличить. Прям мушкетёры короля, только без мушкетов.

Шпагоносцы держались уверенно, остальной люд, одетый гораздо проще и беднее, обтекал их, как волны каменные глыбы. Сразу видно, что это важные господа, преисполненные собственного достоинства, и клинки висят у них на боку не просто так.

Огнестрельного оружия вообще не видно, зато в дальнем конце двора стояли привязанные к столбам соломенные чучела, в которые целились пятёрка арбалетчиков, стоявшие шагах в тридцати от мишеней. Командовал ими коренастый тип сержантской наружности, громко выкрикивая:

– Заряжай! Целься! Пли!

Неслышно из-за гомона двора срывались болты, и в мишенях появлялись черенки коротких стрел.

Ох-хо-хо, а пацан-то оказался прав, получается? Попаданцы они, за грехи свои тяжкие, знать бы только какие… Под ложечкой неприятно засосало, потому что вспомнилось отношение «высокородных» господ ко всем остальным, которых они ровней себе не считали. И порядки древнеяпонские вспомнились, когда самурай мог зарубить крестьянина ради пробы остроты меча. О-хо-хо…