Текст книги "Туда, но не обратно (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Возле Киева основное войско Олега остановилось и вперед вышли четыре ладьи. Неприметные, без резных морд дракона, полные какими-то грузами и ящиками. Вот только одетые в богатые одежды люди на этих кораблях были сплошь поджарые и с воинственными лицами, противоречащими тем образам торговцев, что они отыгрывали. Хотя в этом времени все еще купец и воин были неотличимы.

Эти ладьи и пошли вперед с большим отрывом от других. Уже у города часть воинов Олега сошли на берег, намереваясь притаиться у Киева, и при необходимости взять город в осаду, если хитрость не сработает. Другие же корабли, числом два десятка шли следом за пятью ладьями, отставая и захватывая все суденышки, что попадались по дороге, чтобы как можно меньше сведений попало в город. Были и те из воинов, кто уже проник в Киев и уже два дня ведет себя, как купцы или отряды варягов, которые ищут выгодный контракт для найма.

Олег, одетый, словно торговец, талантливо играя немощного, опираясь на палку и постоянно крехтя, подошел к носовой части ладьи, когда та швартовалась у одного из причалов. Незамедлительно к новым кораблям, в сопровождении десятка воинов, подошел служка-мытник, стребовав налог, для чего тому было необходимо знать о количестве товара, как и его ассортименте.

– Время течет, а люди не меняются, – очень тихо проговорила Лида, когда увидела, как Олег, еще более усердно отыгрывая щедрого торговца, дает пять дирхем и стеклянную бусину таможеннику.

– Гостье есмы, идем в Грекы от Олга и от Игоря княжича. Да придета Аскольд и Дир к роду свому, к нам. Хвор я, невмочно идти, – громко провозгласил Олег и дал еще пять серебрушек таможеннику.

Потом из ладьи, на которой и произносил свои слова Олег, что после могут попасть и на страницы летописей, выкатили две больших бочек с медом и одну с пивом. Олег предложил всем людям на пристани угоститься хмельным напитком в ожидании Дира и Аскольда.

Между тем, среди публики у реки были и люди князя, которые подогревали интерес к происходящему, обвиняя нынешних хозяев Киева, что те не чтут свой род, не спешат к родичу, который такой щедрый и может быть еще щедрее. Подымался гвалт и все чаще слышались недовольные крики в отношении киевских правителей, что те игнорируют таких замечательных родичей. И все более радостные были выкрики, когда с ладьи выкатывали очередную бочку с хмельным.

Проигнорировать шум, как будто у реки идет бой, Аскольд не мог и был бы уже на пристани, но Дир, будучи сильно набожным, молился в церкви вместе с епископом Лаврентием, присланным недавно патриархом Константинопольским Фотием.

Аскольд так же крестился, но не был сильно уж ретивым в новой вере, как и воины его дружины, совершившие обряд крещения, прежде всего, чтобы удачно торговать с греками, ну и за те дары, что постоянно присылал патриарх. Фотий уже считал, что языческий Киев под божьим благословением и под волей императора и Фотия, как его верноподданнического наставника.

Дир же не столько молился, а больше торговался с отцом Антонием, посланником патриарха, сколько вина, масла и тканей пришлет Фотий в следующий раз. И тут к нему подбежал Блудка – десятник из дружины, который уже давно был в роли то ли порученца, то ли денщика или адъютанта.

– Яко смел ты, зде, у церквы базланить? – обвинил Дир своего посыльного, что тот осмелился кричать в церкви.

– Гости глаголят, князь, тя, бают родичи твои, – поведал в подобострастном поклоне Блудка о том, что Дира требуют купцы.

– Беремя сие градом правити, – пожаловался Дир стоящему в безмолвии отцу Антонию на бремя правления Киевом.

Когда уже, спешным шагом, Дир направлялся к воротам, ведущим из города к пристани, увидел Аскольда. Соправитель, а некогда подельник и соратник в предательстве заветов и указаний Рюрика, был озабочен. Лицо Аскольда выглядело уставшим и тревожным.

– Яко с буявы придяха, – отреагировал Дир на угрюмость соправителя, смыслом «краше в гроб кладут».

– Тати главтують шляхи у Киева, дружина ушла изловити. У Киеве ратных велми мало, – сказал Аскольд, больше занимающийся военным делом, чем его соправитель.

Один из бывших доверенных лиц Рюрика сообщал своему товарищу, что на дорогах у Киева появились разбойники, и Аскольду пришлось отравить большую часть дружины, чтобы изловить банды и наказать. Дело это было вполне в рамках событий вокруг большого города.

После неудачного похода на Византию, Аскольд и Дир как будто заперлись за городскими стенами и только и делали, что собирали таможенные сборы, да удачно торговали, частью откупаясь от хазар, а частью находясь под защитой ромеев, с которыми каганат ходил в союзниках против арабов.

– Вкускую томишься, – ответил Дир, что Аскольд зря волнуется.

В сопровождении небольшой группы из двух десятков телохранителей, правители Киева вышли на пристань, ориентируясь на выкрики толпы. Народу было много, халявная выпивка делала чудеса и могла собрать чуть ли не половину города в одном месте, вторая же половина придет просто из-за любопытства. Вот и на пристани, пусть не весь город, ремесленникам, строителям было чем заняться, но большая часть его собралась.

Дир и Аскольд даже не заметили, как вокруг них толпа людей становилась все плотнее и плотнее, причем те, кто еще только что кричал, вдруг становились суровыми и не многословными. Вот уже и окружены самозваные правители Киева-града, а с невзрачной ладьи, держа ребенка в руках, спрыгивает молодой, сильный мужчина, явно не болезненного вида, а напротив, здоровее и Дира и Аскольда, которые все меньше внимания уделяли тренировкам.

На то, чтобы убить телохранителей самозваных правителей града Кия понадобилось времени не больше минуты. Лучшие лучники, что прятались в княжьей ладье за ящиками и под материей не могли оставить и шанса на сопротивление, тем более, что ратники из других ладей уже выскакивали на ставший таким узким причал.

Только сейчас, когда Дир и его соправитель были окружены, Аскольд узнал в торговце Олега, шурина их конуга Рюрика, но было уже поздно.

– Вы неста княжа, – грозно прокричал Олег, поднимая на вытянутые руки княжича Игоря. – Ни роду княжа, но аз есмь роду княжа и се сын Рюриков.

Сразу после этих слов не менее пяти ножей пронзили изнеженную плоть некогда грозных воинов, первых крестителей не Руси, но своей дружины, торговцев и авантюристов Дира и Аскольда. И, если первый соправитель, упал и не подавал признаков жизни, то Аскольд попытался сделать шаг в сторону Олега и Игоря, все еще находящегося на руках князя.

В последний момент бывший варяг хотел выдернуть из ножен свой меч и даже не для того, что бы убить Олега, а чтобы иметь возможность попасть в валгаллу на пир Одина. Но не вышло у крещенного Аскольда извлечь оружие: стрела опытного лучника из племени веси впилась прямо между глаз бывшего соправителя Киева.

В то же время последний десятник из ближней дружины, раненный в ногу, отбивался от трех варягов, которые теснили храброго воина. Сопротивляться уже не было смысла, вся дружина полегла, попав в грамотную засаду. Но когда у славных воинов Руси был выше вопросов чести здравый смысл?..

Лида стояла на помосте, который был проложен от княжьей ладьи к пристани, и с горделивым видом истинной княгини наблюдала за всеми событиями, не вмешиваясь, но и не прячась от потенциальной опасности. Олег сам разрешил ей быть рядом, но девушка не лезла вперед, она не спешила оглашать на весь окольный город Киева о том, что готова стать княгиней. Пусть вначале князь смирится с такой ролью девушки.

– Идем в детинец, Лада мя, – проговорил Олег, повернувшись в пол-оборота и отыскав глазами Лиду.

«Лада» – так он меня называл только в моменты страсти' – подумала попаданка из будущего и, опустив немного глаза в пол, в знак смирения и покорности, последовала за своим князем.

Для Олега бой был не менее сладким развлечением, чем возлегать с Лидой. И теперь эту сладость он хотел разделить с ней.

Организованный отряд более, чем из трех сотен ратных, большей частью уже сменивших купеческое одеяние на брони, обступил четырех человек, во главе с Олегом, и двигался в сторону детинца, следом бурлящим потоком шла толпа киевлян. Четыре человека – это сам Олег, его ближний воевода и иногда дядька для княжича, Хвост, Лида и княжич Игорь, которого девушка даже недолго пронесла, пока дядька-воспитатель сына Рюрика не забрал трехлетнего мальчугана в свои сильные словенские руки.

Подходили к Киеву грозные драккары, ладьи, от которых нескончаемыми ручейками стекались к городу грозные воины, пугая своим присутствием горожан и гостей города. Уже были посланы отряды для захвата и охраны складов с зерном и иным богатством, под охрану же брались и все важные места в городе, в том числе и миссия от патриарха Фотия.

Олег хотел избежать большой крови и разрушений в своем городе. Проводился тщательный контроль на реке, корабли отпускались, но только, когда проходили досмотр, всем суднам предписывалось узнать волю князя на свое отбытие.

А к вечеру в детинце были собраны наиболее знатные люди Киева, его купцы, важные ремесленники, два руководителя отрядов наемников, ромейские купцы, представители от иудейской хазарской общины, которая тут так же была. Жрецы главного капища Киева.

Олег с ними говорил, обещал, что притеснений не будет, что станет защитником города, поборы учинять горожанам не станет, но всячески хочет торговли. А закончил свою речь на этом импровизированном вече, которое князь назвал тингом, сакраментальными словами:

– Киев – есть мать градов русских!

А после был пир, не менее бессмысленный и беспощадный, чем это было в Славграде. Олегу наливали, подводили разных девиц, но он только потребовал усадить по левую руку от себя Лиду, с которой скоро и пошел в бывшие палаты Дира, наказав войнам вести себя достойно. Польщенная же таким вниманием и общественным признанием Лида ночью показала все, на что была способна в плотских забавах и даже больше.

Глава 31

Глава 31

Поселение

Июль 882 года

Вести о том, что Олег взял Киев без особых потрясений и уже принялся устанавливать свои порядки пришли в Славград через месяц, когда уже заканчивали сбор урожая на переброшенных из будущего огородах, и совершались последние приготовления для отправки экспедиции за солью. Поэтому новостью номер один стало именно послание от Лиды.

Бывшая командирша не передавала писем, но передала более важное для города. Это были три козы, две коровы, пять отличных лошадей и мешок соли. Знала Лида потребности города.

– А молодец, хорошо поработала под князем, что такие вот подарки дарит, – взыграли чувства у Светы, которая на третьем месяце беременности, когда еще не сильно, но начинает изменяться внешность.

Каждый маленький прыщик на лице «графини» вызывал у нее раздражение, которое перекидывалось и на окружающих. Как не старалась будущая мама сдерживать свои гормоны, но чаще всего попадало мне. Я стоически переносил эти издержки беременности, полагая, что самый близкий для Светы человек и кому, как не мне быть тем самым громоотводом для перестраивающегося организма женщины. Но тут не сдержался и высказал:

– Дура ты! Лида реально уже много сделала для города, для нас, ничего не требует взамен, а то, что она спит с князем, то для всех польза и для нее в первую очередь, не завидуй, или боишься, что придется кланяться княгине Лиде, да угождать?

Вот вроде бы не так уж и грубо высказался, не сильно то и оскорбил, но Света заплаканная уже бежала к Катерине, до этого заявив, что уходит из дома и я могу, наконец, как того и желал, приводить табунами баб на случку, ей, ведите ли, все равно.

Так что сегодня меня даже не радовали новости, а они сплошь были хорошими. Вот могут женщины сделать день!

Прибыл Рыгор с нового поселения, и отчитывался о проделанной работе, ну и привез копченой рыбы, что в две телеги не влезли, да все прямо на подбор – от двух до трех килограммов осетра, форель, маринованное мясо раков, сомы и огромные караси. Было и два десятка копчено-вареных уток. И все это только на склады города с обменом на овощи, себе община, где сейчас заведовал Рыгор, оставила так же немало.

У Малки, той знатной женщины-беглянки из Любеча, и Рыгора, наконец, что-то наметилось, даже вместе приплыли в город. Она месяц игнорировала потуги мужчины.

Не пугало женщину, что может остаться с тремя детьми одна. Не прельстило и то, что Рыгор занимал высокое место в иерархии горожан, можно сказать, бароном был. Когда же мужчина проявил внимание к детям и не только Малки, но и остальным, что стали членами рыболовной общины, и построил для них не полуземляную времянку, а добротную избу с большой печью, сердце матери начало таять.

Малке было сложно забыть своего мужа – сотника и практически главного воина в Любече. Она любила его, пусть он и был жестким с ней и требовательным к детям, пусть редко был с ней, как с женщиной, особенно после рождения третьего ребенка, но это был ее муж.

Малка видела, как погиб сотник Бреслав, хотела побежать к нему, но отец, силой увалок ее и внуков на ладью и поспешил вверх по течению Днепра, так как внизу корабли Олега отлавливали всех беженцев, чтобы те не плыли к Киеву и не сообщили в город сведения о князе.

Хорошие результаты есть и на соседнем с Рыбацким поселении, которое уже прижило название Горыничи. Там устроили практически промышленную заготовку мяса. Поселенцы проредили табун диких небольших лошадей, взяв при этом пять жеребят, да четырех кабанов и двух лосей добыли. Да и засеянные у поселения поля дадут неплохой урожай.

Горыничи стали налаживать контакт с извергами-северцами, что бежали от бесчинств Княжьей дружины. Они решили обосноваться вверх по течению в километрах семи-восьми от поселения, на другом берегу Днепра. Те сами прибыли в Горыничи и попробовали торговать.

Может, хотели и силой забрать чего, но тренирующиеся бойцы рядом с поселением, да частокол остудили прыть гостей и те предложили обменять оружие на еду. Предлагали три боевых топора, но взамен чуть ли ни телегу рыбы, и еще мяса с зерном.

Их и культурно послали. Кузнечные мастерские работали в две смены, выдавая огромное количества изделий, как по меркам этого времени, но меньше, чем хотелось бы. Да и по весне планировалось ставить в Рыбацком еще кузню, а в Горыничах лесопилку с водным колесом. Чем могли удивить гости? Топорами? Но общение началось, а как его сделать взаимовыгодным, можно и позже решать. Между тем немного мяса и рыбы соседям дали.

Об этом я думал, когда сидел в доме и разбирал тетради со статистикой.

– Все, Солдатик, подсчитали, сахара не хватит на варенье. Даже банки еще есть, а сахару мало, – прибежала с самой большой, как ей казалось, проблемой Катерина.

– Меда много, – неуверенно сказал я.

– Мед не заменит. И рецепты у нас на сахар. И без того мед добавляли, – Катерина села на стул у стола, где я только что высчитывал количество продуктов и их средний расход для определения устойчивости ситуации с продовольствием. – Много сахара забрал Рыгор на свой самогон.

– И Павел, муж твой, на свой самогон сахарку забрал изрядно. А мог бы и на меду, – парировал я.

– Ой, да сколько там Паша взял, так на свои нужды, – стушевалась городской завхоз.

– Ой ли, – усмехнулся я. – Скоро собирать урожай сахарной свеклы, успеем к последним ягодам. А так, варенья и компотов заготовили на две зимы даже с этим количеством людей.

– Да видела я тот сахар, черный какой-то, весь слипшийся комом, – отмахнулась Катерина.

– Ты не строй тут барыню капризную. На пару тысяч километров и такого сахара нет ни у кого, а из свеклы так и вообще нет, – я пододвинул чашку с цикорием женщине, она сделала глоток. – Катерина, когда Светка вернется? Что это за капризы на пустом месте? Да и глупости с хождением на тренировочные площадки к воинам. Она там задницей пытается крутить перед Волькомиром, чтобы я ревновал. И ти е мать! Беременная же!

– Мы бабы такие, нас ценить нужно. А солдатики новые нормальные, кто без жены себе аборигенок ищут, боятся наших из будущего, – Катерина рассмеялась. – А тебя так и вовсе побаиваются парни. Я их тайком подкармливаю. То вареница дам, то мяска лишнюю порцию, вот они и увидели во мне мамку. Это же еще дети, им по шестнадцать-двадцать лет, а уже воюют. А ты, зверюга, устроил мордобой, всех побил. Никто не позарится на Светку. Видел, какую цацу привез из Смоленска Волькомир? О, девка и в теле, и румяная, да и дите у них вот-вот будет.

– Так, когда вернется Светка? – нетерпеливо спросил я.

– А ты подарочек какой подари, да глазки от стыда спрячь, что, мол, осознал всю вину, – я было дело пытался возражать, но женщина подняла руку не дав высказаться. – Да что вы молодые на пустом месте проблемы делаете? Баба брюхатая, у нее в голове ураган, поэтому ты всегда виноват, вот и повинись.

– Ладно, давай про воинов говори, – перевел я тему разговора.

Столько информации вываливала Катерина, что я в какой-то момент даже подумал ее назначить особистом вместо Артура. Оказывается, Волькомир был десятником и отправился в кривичские роды набрать себе дружину, чтобы поднять статус у князя Олега.

Пришел он туда, значит, получил по своей физиономии и был выгнан. Вот только молодежь прознала, что их соплеменник собирает бойцов, и Волькомиру пришлось даже жесткий отбор учинять. И это сотник сам создал пусть и не великолепных индивидуальных бойцов, но слаженное подразделение. Два года понадобилось, что бы создать действительно хорошую сотню. А тут, у нас в городе, ребятки познали действительно серьезные тренировки – в день по две, да и помощь в работах по строительству.

Катерина знала всех по именам, кому какая девчонка приглянулась, что они сильно переживают от невозможности участвовать в субботних вечерах-посиделках с гитарой, что их Волькомир не отпускает, а сам с женой ходит, да и десятники ходят, а парни всегда на дежурстве.

* * *

Интерлюдия.

Тармач был сыном бека Аарона и родился в Самкерце, что стоит на море, носившем некогда название Таматарха. Отец, как и все влиятельные хазары, был иудеем, как, впрочем, и сам Тармач, но дал своему сыну исконно хазарское имя.

Тармачу не повезло, он был третьим сыном влиятельного в Сакерце бека и не мог претендовать на многое. Он даже не мог осуществить свою мечту и выйти в море на корабле. У его отца, как и вообще у хазар, было мало собственных кораблей, он пользовались больше греческими или русичей, редко собственными. Поэтому Тармачу не досталось после смерти отца судна, да и мало чего досталось. Старший брат Васиф по-родственному повел себя, и дал десяток опытных воинов, хороших коней, оружие и арабского серебра, чтобы Тармач смог создать свой отряд и найти себя на огромных просторах каганата.

Прошло уже четыре года, когда пятнадцатилетний Тармач ушел из отцовского дома на север, чтобы собирать дань с диковатых людей, которые зовут себя по-разному, но все говорят на языке, что зовут словенским. Среди них были и иные – угорские племена. Порой сложно было определить где роды веси и мурома, а где вятичи. Может только по кольцам родовым, что носили и те и другие, но каждое племя выделанное по особому.

Это было выгодным занятием, особенно для охочего на женские прелести молодого парня. Даже когда Тармач был лишь заместителем командира отряда, он первым выбирал себе женщин для утех, так как старший был уже не молод, да и со странностями в выборе себе объектов для утех. Иногда это были совсем уж молоденькие девочки, которых Тармач даже не воспринимал, как женщин.

Это и погубило старика. Год назад по осени, когда по обычаю и устремлялись отряды верных сынов Хазарии к славянским и угорским племенам, чтобы собираться дать после сбора урожая, Старика Булхана убила мать одной изнасилованной девочки, которая также оказалась в числе рабынь, что отряд сопровождал на невольничий рынок в Итиль. Женщина смогла развязать путы и ночью проникнуть в шатер Булхана, где зарезала его, а потом и себя.

И вот Тармач предвкушал свой поход в земли словен, когда только он будет принимать решения и выбирать, кого оставить в рабстве, а кого, попользовав, одарить милостью остаться в своем роде рабыней. Да и серебро, и железо, и украшения, как и шкуры пушных зверей, теперь будет распределять именно он. Многое придется отдать кагану, но тот, кто собирает дань никогда не останется ни с чем. Тормач ещё не встречал бедного сборщика дани со словен.

Сегодня Тармач, как и вчера и позавчера, занимался тренировками своих воинов и принимал пополнение. Уже две с лишним сотни воинов скопилось под его рукой, и нужно было этот большой отряд привести к покорности и слаженности. Тем более, что среди воинов оказались и аланы, и с десяток армян, и грузины, выходцы из Хорезма, даже словене. И, если аланы были слаженным отрядом и конные, то остальные инородцы пехотинцами и только учились сражаться подразделениями.

Вот и нужно было наладить взаимодействие конных с пехотой, которая стала остро необходимой в противостоянии с некоторыми русичами-бунтовщиками, которые очень мало используют конный бой и чаще разбегаются по лесам после первой атаки. Конные не всегда могут в дремучих лесах изловить разбойников, и приходится держать в отряде и пехоту. Тем более, что было несколько случаев, что приходилось брать приступом огороженные поселения, а катапульты и иные осадные механизмы тащить за собой было невозможным. Да их, почитай и не использовали даже когда отбивались от арабов.

День не задался. Пришлось и руки свои марать. На тренировке молодой, но горделивый командир чуть до смерти не забил одного воина из грузинского десятка, за то, что он, нарушив строй, помешал конным лучникам отстреляться. И теперь командир одного из десятка отрядов, что стояли у реки Воронеж, ожидая осени, отдыхал в своей хижине – в не большом круглом сооружении из глины и крышей из камыша и соломы.

– Говори! – примеряя на себе роль командира и даже повелителя, произнес Тармач, когда его отдых прервал прибывший с докладом сотник первой сотни.

– Господин, вести пришли от радимичей и северян. Они говорят, что не станут давать кагану дань, ни черную куницу, ни дев молодых, ни мужей, ни серебра, если тархан, или сам каган не решит их проблем, – сказал сотник и проследил за реакцией командира, тот бывал сильно вспыльчив, мог и нож метнуть в принесшего дурные вести.

Радимичи, как и северяне были зоной ответственности Тармача, вернее старика Булхана, но тот убит, и нельзя было показать свое бессилие в решении проблем, иначе парень так и будет ходить в подчинении, а он сын бека, пусть и третий.

– Дальше говори, не бойся, гнева не будет, буду размышлять, – поморщившись, сказал Тармач.

– По Борисфену от Новгорода пришел конунг Вольга, по дороге взял Смоленск, но кривичи, что там обитают, нам дань и так не платили, но он взял и Любеч и Киев, – продолжал сотник доклад.

– То мне известно, каган не станет воевать… пока не станет. Это все ромеи… Они жадут подчинить через веру свою Киев. Это важный город, в котором есть и иудейские общины и ромейские. Там место, где можно торговать, и многое сбыть из награбленного, как варягами, так и нами. А ещё ромейский император просит пока не сильно ссориться с русами, ему выгодна торговля с ними. Так что Киев не тронет каган, пока не заручится поддержкой ромейского императора, но тот стар и тоже не станет вмешиваться, – рассуждал вслух Тармач, ему нравилось чувствовать себя политиком, вершителем судеб.

Парень был уверен, что мог бы справиться и с должностью визиря. Может так и произойдет. Не всю же свою жизнь Тармач хотел быть сборщиком дани. Он жаждал быстрее стать беком и может даже водить тысячу, а потом и в Итиле занять достойное место. На зависть своему старшему брату.

– Все так, господин, но племя северцев не станут платить нам дань, если Вольга будет по весне ходить к ним в полюдье и брать дань. А радимичи уже говорят, что дань прежнюю собрать не смогут, так как варяги сожгли много их лесных общин, который и били пушного зверя, – вернулся сотник к докладу.

– Врут, конечно, – Тармач усмехнулся. – Может одно, ну два поселения и сожгли варяги, больше вряд ли, но радимичи решили преувеличить урон и оставить себе часть того, что наше по праву.

– Ты мудр, господин, – польстил своему командиру пожилой воин.

– Я сын бека, иначе быть и не могло, – не заметил скрываемого сарказма Тармач. – Но ты еще что-то хотел.

– Ты еще и прозорлив, – произнес сотник и немного поморщился, понимая, что уже перебарщивает с лестью. – Нам сообщают, что у границы расселения радимичей появился большой город. Больше разрушенного Любеча, но меньше Киева. Они располагаются на границе зон не только радимичей, но и северян, неподалеку от дреговичей, которых мы не смогли обложить данью из-за расселения родов на болотах и еще древлян. Важно, что город то ли основан Вольгом, то ли кем иным из рода Рюриковичей. Там наместником конунга является некий Сол-дат.

– И что? – спросил Тармач, не улавливая к чему ведет, много на себя берущий, сотник.

Не нравилось командиру, когда он не понимает ситуации.

– Это центр влияния, контроля, место сбора для войск. Город почти замыкает радимичей в реках Сож и Ипуть без выхода на торговый путь к ромеям. Еще некоторая часть северян обосновала там свои общины, и собираются снабжать город продуктами. У них есть немало ремесленников – кузнецы, гончары точно хорошие. Все в странной обуви, сложной для производства, есть и те, кто в сапогах. Не менее, трех варяжских кораблей… – докладывал сотник, но почувствовал резкий перепад настроения командира и на последнем слове и сделал паузу.

Многомудрый сотник первой сотни Иосиф, пусть и не был знатного происхождения, но являлся иудеем и умел учиться, слышать и анализировать, да и воином был отличным, даже в свои почти пятьдесят лет. Ранее Иосиф был постоянно при командире Булхане, много подчеркнув у того мудрости для себя.

Пусть погибший командир и был с извращенным вкусам к утехам, порой чересчур, но был и умным, прозорливым военачальником, что впору было вести в бой большое войско. Этот же мальчишка не был лишен мудрости, но его разум затмевали его слабости. Достаточно было найти светловолосую пышногрудую красавицу из числа рабынь, как мальчик становился полностью управляемым и внушаемым. Сегодня же Иосиф использовал иной прием, прекрасно зная о страсти Тармача к морю и мечте стать капитаном корабля. Так что упомянул о кораблях в том городе.

Сам же сотник был уверен, что внезапно появившийся город может стать большой костью в горле для хазар. Нет сомнений, что мощь каганата сотрет с лица земли и Славград, и Новгород, и Киев со всей Русью, если в этом будет смысл, и не станет препятствовать император ромеев. Но проблему с городом у впадения Сожа в Днепр решить необходимо собственными силами, может, только с привлечением охочих людей из числа тех же радимичей.

– Корабли у них есть, говоришь? – мечтательно сказал Тармач. – Нам нужен этот город, и мы будем в своем праве покарать за смерти наших данников и рабов. Найми, сотник, еще отряды, только не хазар, аланов или бродников. Мы вначале возьмем город, а уже после пойдем к радимичам и северцам за данью. Дикие племена будут устрашены нами и соберем дани больше уговора. Ну или соберем дань и устрашим тот город… Я еще не решил.

– Твоей мудрости нет границ, господин, – проговорил сотник и с поклоном вышел из хижины командира.

Уже на улице, Иосиф смотрелся в пасмурное небо и выдохнул. Если бы он, заслуженный сотник был хоть какого-нибудь знатного происхождения, то обязательно стал бы командиром тех двух сотен хазар, пяти десятков аланов и сотни пехотинцев.

Но нет, нельзя, да и этот отпрыск знатного бека был направлен по протекции тархана. Второй же сотник, близкий друг Иосифа и вовсе был из болгар, но не волжских, а тех, что расселились в империи. Так что мальчика придется терпеть, он меньшее зло. Не станет Тармача и тархан или, не дай Яхве, сам каган, пришлет мудрого и опытного командира, а Иосиф уже сдает понемногу, возраст сотника уже не предполагает долгих переходов и битв.

«Правильно сделал, что послал людей в Итиль для вербовки инженеров. Как этот малец думает брать крепость? Сотней пехотинцев? Или лучники должны воспарить над стенами города на своих конях? Мальчишка! Там же стены, а не воткнутые в землю палки, как в других поселениях» – думал по дороге к своей хижине Иосиф.

– Ты мудро сдеял, что глаголи мне о граде том, житно жити станешь, – выжимал из себя славянские слова Иосиф, обращаясь к северцу, который и прибыл с докладом к сотнику.

Еще пять лет назад сотник пощадил этого убогого человека, когда тот, привезя дань от своего рода, спрятал молодую девицу, чтобы та не оказалась в рабстве, вопреки договоренностям между хазарами и северцами. Под угрозой лютой смерти, дикарь сам предложил приносить сведения сотнику обо всем, что случается в его племени и у соседей. Вот и пригодился. Пообещав предателю своего рода богатую жизнь за раздобытые сведения, сотник солгал. Он пустит молодых воинов через некоторое время после ухода словенина, порезвится и отыскать трусливого северца, чтобы обязательно убить, пусть молодые потешатся.