Текст книги "У тебя нет выбора (СИ)"
Автор книги: Даша Коэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)
Чтобы эта маленькая кнопка сладко солела в своей кроватке, а я стоял над ней и думал, что вот оно – счастье. Рядом. Его не нужно где-то искать или покупать. Оно уже у меня есть. И это не какой-то там злобучий завод, парадок или чья-то пропнутая под меня жизнь. Да, полноценной семьи у нас с Настей не случилось. Но ведь я теперь не один и мне есть, кого прикрывать спиной всю оставшуюся жизнь.
Что же до остального?
Ну, этот мир полон дерьма. И оно с нами случается. Даже с такими, как я, у которых есть все, о чем только можно мечтать: безграничная власть и бездонный запас бабла.
– У меня для тебя есть кое-что, – прошептал я жене, в полумраке детской, стискивая малюсенький кулачок дочери.
– Что? – встрепенулась Настя.
– Подарок.
– Зачем же…? – будто бы смутилась она. – Я и так вся в подарках, Сереж.
– Не вся…
Я взял ее за руку и настойчиво потянул из комнаты. Ее тонкие пальцы были ледяными.
– Это срочно? Может быть, завтра. Я сегодня что-то так устала.
– Я не украду у тебя много времени, – криво улыбнулся я, видя, как недовольно поджала губы Настя. Как выдохнула раздраженно, вжимая голову в плечи. Но уступила мне.
– Ладно.
Кивнула. Устало растянула губы, выдавливая из себя благодарный вид. Но я читал ее как открытую книгу. Ее потухший, абсолютно пустой взгляд лучше любых слов говорил мне, насколько я дорог этой девушке. Но я упрямо пер вперед, хоть и знал, что в конце этого пути нас ждет обрыв.
Резкий. Болезненный. Необходимый.
Я отступил Насте за спину и достал из кармана атласную черную ленту. Повязал ей на глаза, а затем переплел наши пальцы и повел жену за собой. Она усмехнулась и осторожно дотронулась до повязки.
– Я так понимаю, что спрашивать, куда ты меня ведешь, не имеет смысла, да?
– Да, – прошел я в лифт, нажал на кнопку, а затем подхватил жену на руки, тут же утыкаясь носом в ее лебединую шею. Вдохнул ее аромат полными легкими и моментально словил приход.
Навязно!
Но вместе с тем мне стало физически плохо. На разрыв аорты просто. И я стиснул ее еще сильнее, пытаясь надышаться и напитаться этим мгновением. Этой иллюзией, где можно еще вообразить себе, что она принадлежит мне.
И что я ей нужен.
Что ее руки по доброй воле перебирают волоски на моем затылке, чуть царапая кожу и запуская по ней бесчисленные волны восхитительных мурашек.
Кайф...
И сердце заколотилось в груди так громко. И так гулко. Наверное, она чувствовала это – мою уязвимость. Но мне было уже плевать. Я перес от каждого мгновения рядом с ней, перекатывал на языке все оттенки нашего настоящего и отказывался смотреть безобразной правде в лицо.
Лифт коротко звякнул, давая понять, что мы достигли места назначения – подземного паркинга.
Я вынес жену из металлической кабины на руках, а поставил на ноги в трех метрах от своего подарка. И только тогда потянул повязку с ее глаз.
– Сереж...
Настя глянула на меня вопросительно. А я жрал ее реакции и задыхался.
Потому что она была разочарована. Абсолютно точно. Эта неприлично дорогая машина с алым бантом на крыше, точно так же как и я, ей никуда не уперлась. Но она упрямо тянула губы в послушной, давно набившей мне кровавую оскомину улыбке, и подошла ближе, раболепно выдавая «правильную» реакцию:
– Bay!
Не знаю почему, но у меня перед глазами вдруг промелькнула картинка из моего детства. Я, такой весь окрыленный надеждой на взаимность, притаранил матери поделку из склеенных спичек в виде домика. Я мастерил ее два месяца. Криво-косо, но сам. Она тоже тогда потыкала что-то из этой же оперы. Типа как: «вот это да, сынок!».
А уже на следующий день я обнаружил свой подарок в мусорном ведре.
– Какая она красивая, Сережа, – провела пальцами по блестящему боку автомобиля Настя. – А что это за марка?
– Bentley, – коротко ответил я.
– Ничего себе! Но...
Ну, давай малышка. Закидай меня дерьмом.
– Но я ведь не умею водить.
– Научишься. Давно пора, – пожал я плечами.
– Но зачем мне такая дорогая машина? Можно же было бы купить на первое время что-то попроще. Что-то отечественного автопрома, например. Вдруг я эту поцарапаю или не дай бог разобью.
– Я куплю тебе новую, – хмыкнул я.
Настя еще что-то лопотала. Открыла дверцы. Закрывала. Ходила вокруг дорогой игрушки, которая ей была мимо кассы. Потом ко мне кинулась, рьяно изображая благодарность. Обнимала меня, целовала. Говорила какой я щедрый и вообще самый-самый лучший муж.
А я молчал. Хотя фальш жгла меня изнутри раскаленным добела железом. Лупила наотмашь, вспарывая кожу отравленными иглами. Напрочь перекрывала кислород, заставляя задыхаться от безысходности.
Но я продолжал улыбаться.
Потому что так было надо.
И потому что у меня не было другого выбора.
Мы вернулись в квартиру. И я уже было решил, что все сделаю завтра. Или, быть может, послезавтра. А сегодня еще протяну руки к вожделенной мечте и обдолбаюсь до невменоза призрачным счастьем. Настей. Ее обманчивой покладистостью и чувствами, которые она никогда ко мне не испытывала.
Ну и что?
И нет, это не слабость. И не трусость. Это просто...
Попытка запомнить, что у меня это все было. И она была – моя девочка.
Сразу с порога потянул ее к себе. Впился без предупреждения в нежные, пухлые и такие нужные мне губы. Застонал, так сильно адреналин впупил по куполу, растекаясь по венам крупным киятком. Доставило тут же. По максимуму. Руки затряслись от болезненного наслаждения просто касаться ее, прижимать ближе, чувствовать каждый изгиб ее идеального тела.
Ее крышесносный аромат, от которого пожарными сиренами визжали рецепторы.
Ее вкус, что сносил мне башню напрочь.
Невменяемый, голодный, спятивший от страха монстр – вот кем я был рядом с ней.
– Сереж, погоди, – ее ладони жестко уперлись мне в грудь. – Прости, но я так сегодня устала. Да и у Киры был сложный день. Столько лиц, столько эмоций. Она снова будет плохо спать. Я побуду этой ночью у нее. Ладно?
Нахуй все!
Я отступил от нее на шаг. Затем еще на один. Тело тут же протестующе взревело, но я проигнорировал эту дикую агонию. Усмехнулся. Развернулся и молча пошагал вглубь квартиры. Добрался до дивана и медленно уселся на него, вольготно разваливаясь, но вцепляясь в обивку пальцами настолько крепко, насколько только мог.
Чтобы не придушить эту девушку к чертовой матери.
А потом и себе не пустить пулю в лоб...
– Ты обиделся? – замялась она на входе в комнату, смотря на меня без тени вины.
Ровно. Жестоко. С превосходством.
Блядь! Она же кайфовала вот от этого всего – когда видела, что меня ломает.
Пиздец.
Кого я породил?
– А есть на что, Настя? – вопросительно дернул я подбородком.
– Нет, – пожала она плечами. – Наверное.
– Наверное, – усмехнулся я. – Наверное, подарок не понравился, да? Или праздник обманул твои ожидания?
– Мне все понравилось, – переступила жена с ноги на ногу. – Машина очень красивая. Праздник замечательный. Спасибо тебе за все, Сережа.
И снова мне улыбнулась. Прекрасная до боли. До спертого дыхания. Но чужая. И не моя.
– Так благодарна мне, что я даже поцелуя не заслужил?
– Я не понимаю, – развели она руками, – что ты хочешь от меня? Я же сказала, что устала.
И меня взорвало. Добило окончательно остатки и без того потрепанной, едва ли живой выдержки. Сергей Панарин закончился. На его месте теперь скалился и рычал ополоумевший от ярости и боли монстр.
– Я хочу, чтобы ты перестала мне врать, Настя, – холодно, но со свистящей злобой выдавил я из себя.
А она снова улыбнулась.
Сделала пару шагов ко мне ближе и недоуменно на меня посмотрела. Так, будто бы я сморозил сущую ахинею. Но впервые за долгое время в ее голубых глазах промелькнула живая эмоция – железобетонная решимость. Та самая, которая грозилась придавить меня к херам и расплющить.
– Врать? – переспросила она. – Сереж, а разве такой у нас с тобой был уговор?
Сука!
Ну почему это так больно?
– Я хочу услышать правду, – тихо рявкнул я, а Настя коротко и жестко рассмеялась.
– Правду? А разве тебе есть до нее дело, м-м?
– Говори!
– Тебе она не понравится.
– Настя!
– Да какая тебе разница, что я чувствую на самом деле? Я здесь. Каждый чертов день. Я живу с тобой. Сплю с тобой. Говорю с тобой. И улыбаюсь тебе, Сереж. Это. Моя. Работа. И я ее делаю хорошо. Прости, но я что-то не припомню, чтобы ты хоть слово упоминал про мои истинные чувства, эмоции и желания, когда за волосы тащил меня в этот брак, угрожая, что заберешь у меня моего еще не родившегося ребенка.
Она не кричала.
Не истерила.
Она хладнокровно всадила нож мне в сердце и медленно его проворачивала, в упор глядя мне в глаза. И ни один нерв не дрогнул на ее прекрасном лице. Но каждое ее слово острым, раскаленным лезвием снова и снова резало меня, оставляя смертельные раны.
– Что я вдруг сделала не так, Серёжа? Чем вызвало твое недовольство, м-м? Не упала замертво на радостях, что ты купил мне очередную дорогую побрякушку? Ну, прости. Не раскорячалась перед тобой раком, изображая бурный оргазм, просто потому что адски устала и вымоталась? Ну, извини. Я живой человек, а не послушный запрограммированный киборг. Нужен секс прямо сейчас? Это тебя так взбесило? Ладно. Мне тут запнуться и спустить трусы? – указала она на кресло. – Или предпочитаешь более романтическое место, чтобы трахнуть меня?
Она всего на секунду смолкла. Снова рассмеялась тихо и покачала головой.
– Молчишь? Все не то? Ну так скажи мне, что я делаю не так, Сережа, и я обещаю, что исправлюсь. Я клянусь тебе! И знаешь почему? Потому что я до икоты боюсь, что ты заберешь у меня Киру. Вот и все. Вот тебе вся правда. Мне страшно. И я чертовски устала...
Мотор за ребрами заглох. Легкие ушли в штопор. В ушах отбойным молотком ухала бурлящая лава-кровь. Я смотрел на нее, а перед глазами бесконечным калейдоскопом кадров пробегали безобразно-грязные картинки того, за что она меня так ненавидела.
И ни одного яркого пятна.
Ни единого...
– Договаривай, – кивнул я ей, чувствуя, как онемело все тело. Как отказали разом все органы.
– Я все сказала.
– Не все, Настя. Ты забыла рассказать о своих истинных чувствах и желаниях.
– Ты о них прекрасно осведомлен, Сережа, – отмахнулась она от меня, как от надоедливой, но кусачей мошки.
– Я жду...
Она глянула на меня исподлобья. Закатила глаза. А затем фыркнула.
– Я хочу воспитывать свою дочь. Я хочу не бояться, что ее у меня заберут. Я хочу свободы. Я хочу больше никогда не притворяться рядом с тобой. А еще...
– Да?
Давай, малышка, добивай меня!
И она сделала это. Без жалости. И без пощады.
– Я хочу развестись с тобой, Сережа.
– Это все? – вопросительно поднял я брови, оставаясь абсолютно неподвижным, чувствуя, что полностью выгорел изнутри. Ничего не осталось – только пепел и пустота.
– Нет, – решительно отчеканила Настя, а затем гордо подняла голову и зафиналила. – Я люблю другого мужчину.
И тишина...
Я слышал, как за окном шумит никогда не спящая столица. Как гудят кораблики на Москве-реке. Как тикают часы на каминной полке. И как отбивает револьвер по мечте мое черное, черствое и никому не нужное сердце.
– И кто он? – прохрипел я сипло, но Настя лишь отмахнулась от этого вопроса.
– Неважно. Главное, что это не ты.
Все!
Я не знаю, сколько молчал. Смотрел на нее во все глаза. Слушал вой пустоты за ребрами. Пытался выторговать у судьбы хоть какую-то отсрочку. Но перед смертью ведь не надышишься, верно?
Я кивнул.
Медленно, не делая резких движений, словно разморенный ленивый кошак, я поднялся с дивана. Улыбнулся и шагнул к Насте. Замер. Приколотил на добель-гвозди к своему лицу самое простодушное выражение из всех известных. Оглядел ее с ног до головы и только тогда выдал:
– Хорошо.
– Что «хорошо»? – насупилась она.
Я пожал плечами.
– Хорошо – это значит, что я согласен на развод, Настя. Я оставлю тебе эту квартиру. Тачку. Выделю щедрое содержание. Время с Кирой тоже поделим поровну. Я буду забирать ее на выходные или где-то посреди недели, если будет возможность. В отпуска. Короче, думаю, договоримся.
– Это шутка такая? Или ты решил надо мной так поиздеваться, Сереж? – просипела Настя, глядя на меня с таким явным недоверием, что я не выдержал и хохотнул.
– Нет, я предельно серьезен сейчас, моя хорошая. Я тебя отпускаю. Надеюсь, что это наконец-то сделает тебя счастливой...
Она потрясенно молчала. А я, чтобы не натворить дел, обогнул ее поспешно по широкой дуге и двинул на выход. Подальше от нее. Подальше от губительных мыслей, что я дебил, отпустил самое дорогое, что было в моей жизни.
Сам отпустил!
Никто мне руки не выкручивал!
Собственноручно выстрелил себе в голову. И умер!
Еб жешь твою мать...
– Свои вещи я заберу в ближайшее время. В течение недели, максимум – двух. Бракоразводные документы приготовят быстро. Тут проблем не будет. Все остальные нюансы и вопросы, ты сможешь обсудить с моим юристом. Я дам ему твой контакт, – по пути нарезал я план действий, ощущая себя не человеком, а мешком, набитым переломанными костями.
Обулся.
Оглянулся на настывшую в паре метрах от меня шокированную Настю. Улыбнулся ей в последний раз. И отдал под козырек. А затем решительно открыл дверь и перешагнул порог, закрывая эту главу своей жизни для себя навсегда.
Было больно.
Было критически невыносимо.
Но я обязан был терпеть. И упрямо двигаться вперед.
Потому что знал: чтобы сделать женщину по-настоящему несчастной, ей нужно было дать все, что она хочет...
Глава 41 – Триумф
Настя
Две недели спустя...
– Добрый день, Анастасия Андреевна, меня зовут Олег Фетисов, и я адвокат и доверенное лицо Сергея Александровича Панарина.
Голос мужчины лет сорока пяти с холодным, хищным взглядом, прозвучал максимально вежливо и дружелюбно. Он улыбнулся мне, но лишь губами. В глазах же его сквозила абсолютная пустота. Он сидел напротив меня в просторном кабинете с панорамным видом на столицу и деловито похлопывал кончиками пальцев по пухлой папке с документами.
Рядом с нами сидели еще двое из ларца, одинаковых с лица – очевидно, юристы из его команды. Еще нотариус. Финансовый советник. Секретарь, который вел протокол нашей встречи и фиксировал все на видео. Ну и еще мой человек – топ-специалист по семейным делам высокого уровня, которого мне настоятельно посоветовали нанять те же люди Сергея, мол, так положено.
И все.
Панарина не было.
Фетисов открыл папку, надел на переносицу очки в золотой оправе и перешел к делу.
– Итак! Сергей Александрович уполномочил меня представить вам условия мирового соглашения о расторжении брака. Смею обратить ваше внимание на то, что эти условия существенно превышают требования Семейного кодекса и являются добровольным жестом моего доверителя. С вашего позволения я их зачитаю вам по пунктам.
– Конечно, – кивнула я и сглотнула, медленно выдыхая напряжение из легких. Я до последнего боялась того, что Панарин отчебучит какую-то безобразную пакость, смеясь надо мной и улюлюкая от того, что я купилась на его щедрые рассказы о разводе и том, что он совершенно не против меня отпустить.
Но время шло.
И вот мы наконец-то на финише всей этой безобразной истории, которая и не должна была начинаться. Но слава богу, что закончилась.
– Что ж, – обвел внимательным взглядом всех присутствующих Фетисов и меня в том числе, – пункт первый. Жилая недвижимость в России. Вашей полной собственностью, Анастасия Андреевна, становится квартира, в которой вы проживали последние полтора года на острове Балчуг. Плюс статус-пентхаус на Остоженке. Плюс вам передается загородный дом в Раздорах на участке сто двадцать соток с охраняемой территорией. Плюс апартаменты в «Москва-Сити» на сто восемьдесят квадратных метров, в качестве инвестиционного актива.
Мне послали вежливую улыбку вместе с вопросом:
– Вы будете оспаривать этот пункт или согласны с ним?
– Оспаривать не буду, – отрицательно дернула я подбородком, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что побелели костяшки.
– Хорошо. Тогда идем ко второму пункту. Зарубежная недвижимость. Вам переходят без каких бы то ни было обременений следующие объекты: вилла на острове Миконос в Греции с прямым выходом к морю, двухуровневая квартира в центре Дубая, апартаменты в Париже с видом на Эйфелеву башню и небольшой домик в Швейцарии на сто пятьдесят квадратных метров в непосредственной близости от горнолыжного курорта Санкт-Мориц. Возражения есть по этому пункту?
– Возражений нет.
Фетисов продолжил, не поднимая глаз:
– Пункт третий. Бизнес-активы. Вам, Анастасия Андреевна, передается доля в размере двадцати четырех процентов в ресторанном холдинге «White Rabbit Group», включая флагманский ресторан, девять действующих заведений и три загородные резиденции для выездных мероприятий. Это дает вам право на получение дивидендов и участие в управлении, если пожелаете. Также вам выделена Сергеем Александровичем ежегодная премия в размере сто пятьдесят миллионов рублей на протяжении десяти лет, независимо от прибыли холдинга.
У меня закружилась голова. Во рту пересохло. И я, как никогда, отчетливо ощутила привкус гадливости на языке. А Фетисов все продолжал озвучивать, сколько стоили мои интимные услуги в этом, с позволения сказать, браке.
– Пункт четвертый. Транспорт. Автомобиль Bentley Mulliner Batur, который вам уже был подарен, остается в вашей собственности. Дополнительно к вам переходят Mercedes-Maybach S-Class и Range Rover Autobiography для комфортного передвижения с ребенком.
Я отвернулась. Мне отчего-то невыносимо было смотреть на этого напомаженного адвоката, который с пеной у рта зачитывал то, как невероятно мне в жизни «фортануло». Раз – и в дамки!
Вай!
– И наконец-то последний, пятый пункт. Финансовое обеспечение. Сергей Александрович выделяет ежемесячное содержание на вас лично в размере пятнадцати миллионов рублей, а также на содержание и воспитание Киры Сергеевны Панариной – еще десять миллионов рублей до достижения ею двадцати одного года. Индексация, разумеется, предусмотрена. Плюсом – открытый трастовый фонд на имя дочери в размере двух миллиардов рублей, которым вы будете распоряжаться совместно с господином Панариным до совершеннолетия вашего ребенка.
Я ничего не ответила. Не находила слов. Да и не хотелось мне ни о чем более говорить с этими роботами. Я мечтала поскорее выйти из этой светлой, но душной комнаты. А там уж наконец-то надышаться вожделенной свободой.
Больше от Сергея Панарина мне не нужно было ровным счетом ничего.
И пусть он подавится всеми своими несметными сокровищами.
Потому что это была не пресловутая щедрость. Черта с два! Он от меня банально откупился.
Красиво. Щедро. По-королевски. Так, чтобы я никогда не смогла сказать, что он попользовался мной и выбросил за ненадобностью, словно поношенные и прохудившиеся тапки.
– Отдельным пунктом, Анастасия Андреевна, идет полная свобода общения Сергея Александровича с Кирой Сергеевной. Вы имеете преимущественное право проживания с ребенком, но все длительные передвижения по стране или вне ее пределов должны будут согласовывать с ее отцом, как с законным представителем. Никаких ограничений на выезд он для вас не вводит; надеюсь на ваше благоразумие и договороспособность. Господин Панарин изъявляет желание забирать дочь, естественно, по предварительной с вами договоренности, не чаще четырех дней в неделю и одного календарного месяца в периоды отпусков. У вас есть какие-то возражения по этому пункту?
– Нет, – отчеканила я, устало потирая ноющие виски.
– Отлично. В таком случае, если прений сторон на повестке дня нет, то предлагаю приступить к подписанию необходимых документов и на этом закончить нашу встречу.
И все?
Правда?
Просто подписать, и я буду свободна? Если так, то не буду терять время зря...
И я схватила ручку со стола, а затем дрожащими пальцами все-таки поставила свой автограф везде, где это требовалось. И выдохнула. А затем повернулась к своему юристу и уточнила, пока Фетисов паковал папку с подписанными документами в свой кожаный портфель.
– Что дальше?
– Ну, мировое соглашение подписано и нотариально удостоверено, а потому имеет силу исполнительного документа. Теперь его передадут в суд, а дальше уже последует сам развод, – получила я ответ, который заставил меня изнутри покрыться коркой льда.
– И как долго ждать?
– При стандартной процедуре – судебное заседание плюс время на обжалование и вступление решения в законную силу. Это, в среднем, полтора месяца. Максимум – два.
– То есть, еще целых два месяца я буду замужем? – задохнулась я, в момент испугавшись, что за такой огромный промежуток времени Панарин сможет придумать мне новые смертельные квесты, из которых я уже не выберусь.
– Формально – да.
– Это слишком много..., – закусила я губу и сникла.
Еще два месяца я буду юридически связана с монстром, который украл у меня жизнь.
Еще два месяца я буду ждать, когда стану окончательно свободной.
Еще два месяца я буду каждый божий день в ужасе вздрагивать, в ожидании какой-нибудь гадской подлости от насильника и манипулятора.
Ржавый, едва проворачиваемый механизм, который щедро смазали машинным маслом, внутри меня снова застопорился. Скрипящие шестеренки перестали крутиться. Я потухла, а ненависть к Панарину у меня в душе вспыхнула с новой, еще большей силой.
И вновь спалила меня дотла.
Кроме этого адского пламени, не осталось больше ничего – ни других чувств, ни эмоций, ни меня самой, как личности.
Но время шло. День пролетал. За ним еще один. И еще...
Сергей не отсвечивал. Не давил. Не смеялся надо мной глумливо, заявляя, что он всего лишь подпошиутил и развода не будет. Он просто забирал Киру на выходные, а затем привозил ее в оговоренное время. Приезжал почти каждый вечер, чтобы вывести дочь на прогулку перед сном, а затем передавал мне коляску и уезжал вовсюси, сухо кивая и требуя лишь одного – дать знать немедленно, если вдруг с дочкой что-то случится.
На этом все.
Ни единой лишней эмоции, взгляда или слова.
По нулям.
А спустя еще две недели после подписания мирового соглашения, мне передали документы, подтверждающие, что Сергей Александрович Панарин более не является моим мужем.
Юрист сухо объяснил мне, что судья рассматривал наше дело в особом порядке на закрытом заседании, решение приняли одним днем и тут же отправили на исполнение. Как это вообще возможно, мне никто разжевывать не стал.
Да мне, если честно, и знать это не хотелось. Я понимала лишь одно: Сергей так торопился избавиться от меня, что купил всех и вся...
Ну, хоть где-то его деньги пошли мне на пользу.
Что было дальше?
А дальше была эйфория!
Болезненная. Гремучая. Разматывающая в хлам за секунду.
Я закрыла дверь за юристом. На ватных ногах, едва ли не ползком и по стеночке добралась до детской, а там уж рухнула на пол, рядом с манежем, где играла Кира, и разревелась навзрыд от оглушающего, сокрушительного счастья. И все не могла успокоиться. Меня затопило адреналином и дофамином. Я просто захлебнулась ими, чувствуя, как внутри меня расправляет свои потрепанные крылья моя почти уничтоженная гордость.
А затем, сквозь слезы я улыбнулась.
И рассмеялась.
Понимая, что все было не зря. Все эти долгие месяцы мучительной актерской игры, отчаяния, боли и ненависти все-таки дали свои плоды. Я больше не вещь. Не чья-то безвольная кукла. Не секс-рабыня, которая по первому требованию обязана раздвигать ноги перед своим хозяином, принимая его в себя раболепно и с улыбкой на лице.
Я теперь снова живой человек со своими чувствами, желаниями и приоритетами.
И это был мой абсолютный триумф, потому что, несмотря ни на что, я переиграла монстра.
Я его сделала!
И теперь я могла все!
Дышать полной грудью. Улыбаться, когда радостно. Плакать, когда грустно. А еще не заглядывать в рот Игнату Лиссу, который был точно таким же жестоким чудовищем, как и его друг – он свою роль отыграл и был благополучно списан в утиль.
Все!
Я сбросила свои оковы...
Навсегда!
Настя
Не знаю, сколько я так парила в этом своем состоянии оглушающего счастья. Наверное, долго. Наверное, даже очень долго! Тискала Киру, целовала запом ее крошечные пяточки. Делилась с ней своей крышеносной радостью. Ничего такого, никакой конкретики. Просто зашкаливающие эмоции и бескрайние чувства. Дочь видела мою улыбку и отвечала мне абсолютной взаимностью, лопоча усердно:
– Ма-ма-ма... да-да-да...
Такая милая. Красивая. Бесконечно мне дорогая маленькая булочка. Я так боялась, что не полюблю ее. До икоты просто! Страшилась, что ненависть к ее отцу убьет во мне все светлое и правильное к этому беззащитному, ни в чем не повинному крошечному человечку.
А ведь в первый месяц после того, как я более или менее пришла в себя, так оно и было.
Я смотрела на живой кулечек, а за ребрами было глухо, как в бункере.
И пустота...
Ревела по ночам белугой, пока никто не видел. Не слышал. Не знал.
Потом представляла, что моя дочь, как и я сама когда-то, столкнется с этим непобедимым врагом – равнодушием собственной матери. Как впервые заплачет от отчаяния, понимая, что не важна и не дорога самому родному человеку на свете. Что раздражает. Что напрасно мечтает о ласке, которая никогда не случится.
Будут только крики.
Будет только ощущение ненужности.
Будут только тычки в спину, которые однажды перерастут в нечто большее.
И все!
Вещи станут важнее. И люди станут дороже. И ребенок, который родился, чтобы его любили, превратится в обузу. В досадную ошибку. В прицеп, от которого хочется избавиться до ломоты в костях.
И это неизбежно случится...
Я жила в этом аду ежедневно. Варилась в его котле. Пока однажды, в один воистину прекрасный день, я не ощутила вот это ни с чем не сравнимое ощущение – когда стылую, напрочь выжженную душу вдруг начинает заполнять теплая волна нежности. Просто потому, что твой ребенок тебе улыбнулся.
Только тебе...
Нет, любовь к Кире не накрыла меня в одночасье с головой оглушающим цунами. Не прибила резко. Не шокировала своей силой, как о том кричали многие женщины на каждом углу. Нет – она вошла в мое сердце неспешно, осторожно. Прокралась незаметно, а там уж расцвела буйным цветом. И единственное мое желание было, чтобы моя дочь росла счастливой и не обделенной теплотой родных ей людей.
Да, это будет сложно. Но она ни в коем случае не должна почувствовать, что пришла в этот мир без спроса. Не запланировано. Что мама ее не ждала. И что мама всеми фибрами своего существования ненавидела мужчину, который являлся ее отцом.
Кира будет верить, что у нас с Сергеем просто не получилось. Остальное – уже моя головная боль. В конце концов, мне и не то приходилось терпеть во имя желаний чужого мне человека. Моего врага! Терпеть Сергея Панарина, во имя светлого будущего любимой дочери, я была согласна.
Не сахарная. Не растаю.
Дочка уснула у меня на руках. А я даже и не заметила, что-то бесконечно ей воркуя и тихо напевая. Переложила ее в кроватку и на цыпочках вышла за дверь, оставляя рядом видеоняню. И пошла на поиски своего телефона, чтобы поскорее поделиться чудесными новостями хоть с кем-то, ибо они распирали меня изнутри.
Что ж...
По такому грандиозному поводу Алиса Ковалевская была у меня уже спустя полтора часа. Она влетела в квартиру как ураган. С воздушными шарами. С бутылкой шампанского и тортом. И с сердечными поздравлениями, что у меня все-таки получилось выторговать у судьбы что-то только для себя.
Мы разместились прямо в гостиной. Проснувшаяся Кира, уже получившая дозу любви от мамы и крестной, теперь счастливо ползала в манеже. Гулила, громыхая на всю квартиру музыкальным барабаном и бубном. Смеялась заливисто, когда роняла то одну, то другую игрушку. А затем зависла над аквариумом, завороженно рассматривая блестящих рыбин.
Пока мама и крестная тихо переговаривались между собой.
– И все равно, Настя, не понимаю, как ты смогла так долго продержаться? – качала головой подруга. – Как не сошла с ума, изо дня в день засыпая и просыпаясь с тем, кто украл у тебя жизнь и свободу, растоптав твою гордость? Но ладно, быт. Человек ко всему привыкает. Но секс, Настя...
Она запнулась. А я пожала плечами. Раньше я тоже устраивала себе мысленные допросы с пристрастиями на тему «ну, как же я могла?», а потом ставила себя к стенке и расстреливала. Снова. Снова. И снова.
Сначала я себя считала какой-то неправильной. Дефектной.
Потом перелопачивала в интернете тонны таких же, как и у меня, историй. Но себя в них не находила. И пришлось разбираться. Копаться в душе и мозгах бесконечно. Вытаскивать на поверхность то, что пугало до чертиков. Но реальность оказалась куда прозаичнее.
– Знаешь, – горько усмехнулась я, – наверное, я в свои годы могу на эту тему написать диссертацию. Реально! Но дело в том, что при прочих равных, физиологическая реакция женского тела на доминантного, харизматичного, высокостатусного мужчина часто происходит вопреки сознательному отвращению. Это нормально для мозга млекопитающих. Иначе мы бы просто все передохнули на этой планете. Ну, сама подумай. Женщину любить легко, в общем-то: она красивая и вкусно пахнет, а вот с противоположным полом все обстоит иначе. Моется? Уже ангел во плоти, да? Без шуток! Я знаю, о чем говорю, я жила в общежитии.
Я фыркнула, видя, как округляются от шока глаза Ковалевской. Чай, который она пила, пошёл у нее носом. Она закашлялась. А затем скомандовала:
– Немедленно продолжай!
– А что продолжать? Это же все лежит на поверхности, Алиска. Мальчики пересмотрели порно и искренне верят, что двухминутная беспрерывная долбежка унесет нас прямым рейсом на радугу. И такими убеждёнными в этом становятся, что и женщин в свою веру обращают. А они, эти глупые и доверчивые создания, потом лежат, раздвинув ноги, и боятся сказать своему партнеру, что ей тупо недостаточно только вагинальной стимуляции. И имитируют, имитируют, имитируют с пеной у рта. А потом идут в душ. Или ждут, пока смогут уединиться со своим силиконовым другом. Ну, знаешь ли, просто потому, что им до икоты страшно потерять это неумелое недоразумение, которое обучать секс она не собирается. Вдруг обидится, масик. А она потом, кому рожать будет?
– А как же это, что оргазм женщины идет из головы? – хмыкнула Ковалевская, а я покачала головой.
– Если бы ещё у всех нас эта голова была в порядке, – закатила я глаза.
– Это как?
– Хорошие девочки так себя не ведут, – заговорила я театральным, назидательным фальцетом, грозя невидимому собеседнику пальцем. – Они не познают пределы своей чувственности. Не экспериментируют. Не стонут громко. Не говорят вслух о своих истинных грязных фантазиях. Они стыдятся быть раскрепощенными! Они берегут себя для одного-единственного, чтобы продолжить род чистой и нераспущенной девушки. И все это надо успеть! До тридцати лет! А лучше до двадцати пяти! А еще лучше до восемнадцати! А то потом, кому ты, старая вешалка, нужна будешь?
