Текст книги "У тебя нет выбора (СИ)"

Автор книги: Даша Коэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

А я все-таки подняла на него глаза. А затем не удержала всю ту чернь, что была у меня внутри.

– И все это лишь ради удовлетворения твоей похоти, Сереж? Вот эта вся гнусь, м-м?

– Нет.

– Тогда зачем? – просипела я, чувствуя, как наливаются веки жаркой солью.

– Потому что это мой ребенок, Настя. Если бы я так не поступил, то ты бы от него избавилась.

– Боже, что ты несешь? – едва слышно прошептала я.

– Я ведь тебя предупреждал, – вздохнул он устало.

Так, будто бы ему обрыдло повторять одно и то же недалекой дурочке.

– С самого начала я говорил тебе, Настя, как все будет. Честно. Я ни слова тебе не соврал. В отличие от тех людей, с которыми ты себя добровольно окружила. Слабаками, лжецами, запойными алкоголиками и дешевками. Им ты дала шанс. Мне – нет. И кто тебе теперь виноват?

– Ты болен, Сереж.

– Прошу тебя, избавь меня от всей этой псевдонаучной чуши, которую придумали мозгоправы, лишь бы клепать удобных терпил и послушных работяг. Ладно?

– Нет, не ладно. Тебе лечиться надо, Панарин, – с ненавистью выплюнула я.

– Будем разводить демагогию и дальше или все же поговорим о важном? – скривился он и посмотрел на меня со снисходительной улыбкой.

А я поняла, что он вообще непрошибаемый. Абсолютно!

– О том, что важно только тебе, Сереж?

– Да. Я целеустремленный человек, Настя, – развел он руками. – И я не привык отказываться от того, что хочу. Иначе у меня бы всего этого не было.

И он покрутил пальцем в воздухе, имея в виду свое баснословное богатство.

– Нет плохих людей. И нет хороших, детка. Но есть честные. Я – пиздец какой честный. И я тебе четко и по-хорошему пытался донести, что нет у тебя выбора. Вообще нет. Ты со мной. Ты моя. И ты будешь принадлежать мне. И никак иначе. Ты бы могла отдать предпочтение иному пути. И тогда прямо сейчас была бы бесконечно счастлива со мной. Но нет! Тебе приспичило бегать от меня по городам и весям, прятаться в провонявшемся навозом селе. И при этом во всех своих бедах обвинять меня. А по факту, что? Ну я молчу про твоего дружка-пидораса, который весело и задорно пошел по статье. И про отчима-забулдыги тоже молчу, которого ты так отважно бросилась спасать, устроившись ко мне на работу. А он предпочел скинуть и откинуться в дурмане алкогольного делирия. И срать ему было на то, что тебе будет грустно от такого его поступка. А дерьмовый до сих пор лишь я один.

– Ну, ты прямо поборник нравственности и чести. Придумал отцу несуществующих долгов. Меня похитил и трахнул. И это я уже молчу про незапланированного ребенка, которого я уже три месяца ношу под сердцем! – последние слова дались мне с трудом.

Я все-таки всхлипнула и отвернулась, быстро стирая слезы с глаз.

Размазня! Убитая и раздавленная тряпка!

– Как кстати ты о нем вспомнила, – коротко улыбнулся он мне, а затем подался ближе, придушая меня волной своей энергетики.

Тяжелой. Отравляющей.

– Итак, Настя. Я расскажу тебе, что будет, если ты и дальше продолжишь исполнять зажигательные акробатические номера. Ну, чтобы ты понимала сразу – аборта не будет. Ты выносишь и родишь этого ребенка. Точка! А если нет, то вот тебе мое слово – я превращу твою жизнь в ад, если ты только посмеешь ему навредить. Это понятно?

Последний вопрос он прорычал, а я усмехнулась. Но ничего ему не ответила. Просто не было слов. Я находилась в тупике и способна была только скулить побитой собакой, пытаясь худо-бедно залить нанесенные мне раны. Подлые. Глубокие. И почти смертельные.

Как он мог?

Господи, это ведь ребенок! Он живой! Он не должен рождаться в мире, в котором он был не нужен собственной матери. Я, как никто это, знала, черт возьми!

Но Панарину было плевать, и он продолжал гнуть свою линию.

– А дальше у тебя есть два варианта развития событий. Первый – ты рожаешь ребенка, и я его у тебя забираю. И более никогда ты его не увидишь. Ты для него просто перестанешь существовать. Навсегда.

– А второй? – прохрипела я, чувствуя, что совсем скоро мне метафизически пустят пулю в лоб.

И не ошиблась.

– А второй – ты выходишь за меня замуж, и наш малыш не родится залетным ублюдком. Он появится в семье, где есть папа и мама. И нет, это не будет фиктивный брак. Я буду трахать тебя, когда захочу, где захочу и сколько захочу. А ты мне будешь улыбаться.

Затем сунул руку во внутренний карман пиджака и достал бархатную коробочку. Поставил ее передо мной в открытом виде, демонстрируя кольцо с огромным квадратным бриллиантом. Кивнул на него и пожал плечами.

– На принятие решения у тебя есть пять минут. Время пошло...

Настя

– Ты – моральный урод, Сереж, – подняла я на Панарина воспаленные, набитые едкой солью глаза.

– Да? – вопросительно вскинул он брови, явно потешаясь над моими словами. – Надо же. А я думал, что моральный урод – это тот, кто женщину отодрал без защиты, не задумываясь о последствиях и лишь в свое удовольствие. А потом, когда последствия все же случились, просто взял и самоустранился.

– Я бы отдала все на свете, чтобы ты так и сделал, – прохрипела я, судорожно всхлипнув.

Но в ответ Панарин лишь развел руками и равнодушно подытожил простую, но ужасающую суть своего ультиматума.

– Я здесь, Настя. И у тебя осталось всего четыре минуты. А дальше выбора уже не будет, детка. Потому что я не добрый самаритянин. Я, представь себе, слегка зазевался танцевать странные танцы под твою дудку. Поэтому ты берешь это гребаное кольцо и надеваешь его себе на палец. Либо не надеваешь, и я все равно получаю то, что хочу. Давай, моя хорошая, оцени щедрость моей черной души.

– Мы могли бы..., – я попыталась хоть как-то его умаслить и повернуть вектор его сбрендившего сознания к логике и свету. Но зря старалась.

Я лишь еще сильнее разозлила это слетевшее с катушек чудовище.

– Нет, не могли бы, блядь! Понятно? Потому что об этом надо было думать до того, как все так эпически усложнилось, Настя. А теперь будет только так, как я сказал: либо наш ребенок родится в браке, либо у него вообще не будет матери. Я ясно выразился? Или необходимо еще раз повторить для особо одаренных, чтобы прелесть ситуации наконец-то угнездилась там, где нужно?

Я отвернулась.

Стихнула дрожащие ледяные пальцы. Затем их же вскинула к губам, пытаясь не скатиться в истерику. Чертовски трудная задача, когда тебе банально предлагают выбрать, где утопиться: в прогорклом болоте или в чане с помощью.

Вот уж не знаю...

Но черт побери! Еще час назад я думала, что легко и просто лягу на операционный стол, раздвину ноги и дам выскоблить себя подчистую. Потому что не хотела, чтобы меня что-то связывало с этим ужасным человеком. Потому что мне не нужен был плод от насильника. И потому что я и помыслить не могла, чтобы моего малыша ждала такая же судьба, что была уготована и мне. Ни один ребенок на свете не должен рождаться вот так – когда он «залетный», ненужный и нелюбимый.

А теперь?

Теперь я понимала, что если отдам своего малыша Панарину, то обреку его на ту же боль, что пережила и сама. С одной лишь разницей – это будет существование в золотой клетке. Без любви! Потому что монстры на любовь неспособны априори.

Откажусь от него – и это будет не выбор. Это будет казнь!

Я приговорю его, еще крошечного и не родившегося.

И себя. Потому что не нужно меня пугать адом – я уже в нем жила!

Но что будет потом, когда Панарин сдержит свое слово? А он сдержит, я в этом даже не сомневалась. Он будет мстить мне через ребенка, обеспечивая мне нескончаемую пытку день за днем и так до конца жизни просто потому, что я под него не прогнулась.

И будет кайфовать, видя мою бесконечную агонию.

А я стану для своего малыша НИКЕМ. Просто потому, что свою гордость поставила выше его счастья. И изменить уже будет ничего нельзя.

Вывод?

У меня был лишь второй вариант, где я ценой собственного тела, свободы и достоинства, вырву у Панарина право быть матерью. И я буду видеть свою кроху каждый день. И смогу дать ему все, что не дала мне самой моя собственная мать. Я буду обнимать его, кормить и петь ему колыбельные.

Я их не знала.

Но я их выучу для него.

И после того, как его отец оттрахает меня, когда захочет, где захочет и сколько захочет, я приду к своему ребенку и прижму к себе то единственное дорогое и родное, что у меня еще будет. И пойму, что все сделала не зря.

Наверное, где-то здесь, во всех этих зыбучих мыслях я и поняла, что тотально капитулировала, как личность. Блаженная ярость ушла на задний план всего за пять ничтожных минут. И на ее место пришел всеоглушающий, ломающий волю ужас от простого осознания.

Он выиграл.

Я нищая. Беременная. Беззащитная.

А он сидел передо мной, закинув ногу на ногу, и спокойно ждал, когда до меня наконец-то дойдет, что у меня по сути выбора-то и нет, кроме как склонить перед ним голову. Потому что если я откажусь, то неизвестно, сколько еще людей пострадает из-за моей строптивости.

Максим Харитонов уже сидел.

Что мне нужно, чтобы до меня наконец-то дошло? Дом продан – его не спалить дотла. Но квартиры меня лишить Панарин сможет. Как и места в общаге. Как и любого другого угла, в который я только посмею приткнуться, против его воли. В его мире не существует правил, законов и тормозов.

А дальше, что?

Даже если я когда-то и перестану интересовать его, как сексуальный объект, то он и тогда меня изведет. Просто в назидание, чтобы я зарубила себе как следует на носу – таких людей, как он, не списывают со счетов. С ними считаются. Всегда. Даже если они этого совсем не достойны.

И вот она я...

Разрушенная до основания, сидела перед ним, и сама себя безбожно обманывала, лишь бы только окончательно не двинуться умом. Чтобы хоть как-то спасти разум от этого насилия. А потому в голове моей, распухшей от обиды, ужаса и паники, набатом загремели такие мне сейчас нужные обещания самой себе.

Это не навсегда.

Я потерплю.

Я стану хорошей матерью. Самой лучшей. А потом...

А потом Панарин обязательно пожалеет, что сделал это со мной. Я пока не знала как. Но я поклялась себе, что отыщу в его броне брешь и тогда...

О!

Я вцеплюсь в него с бульдожьей хваткой и буду трепать до тех пор, пока он медленно не истечет кровью. А я буду равнодушно смотреть на его предсмертную агонию. И именно она послужит термоядерным топливом, которое обязательно вернет к жизни то, что он прямо сейчас насильно у меня отобрал.

Свободу. Гордость. И будущее.

А пока вот так – я добровольно стану отверстием по расписанию, в которое он с превеликим удовольствием станет сливать свою сперму. Но я пойду на это, не чтобы окончательно сломаться напопалам. Нет! Я сделаю это, чтобы отомстить за себя, и чтобы защитить своего ребенка. Потому что он не заслуживает того, чтобы вырасти таким же моральным уродом, как и его папаша.

– Время, Настя...

Голос Панарина послышался будто бы издалека. Словно бы меня уже утопили. Но да, я все-таки протянула руку, а затем дрожащими пальцами вытащила то самое злосчастное кольцо.

И надела его на себя – как наручники.

А затем подняла на своего будущего мужа взгляд. Но вложила в него все, что у меня только осталось. Да – задрала подбородок выше и улыбнулась так, будто бы делала все это не по приказу. А потому что вынужденно снизошла до его слизкой, богомерзкой персоны.

А там уж хмыкнула и уверенно произнесла:

– Я согласна, Сереж, – а затем положила руку на свой живот и жестко отчеканила. – Надеюсь, только на то, что там не девочка. Потому что в твоем мире насильников и потребителей, всегда найдется кто-то, кто захочет ее сожрать против ее воли.

Но Панарин даже не дернулся.

Он просиял! Улыбнулся обманчиво открыто, по-мальчишески лучезарно, будто бы выдохнул даже мучившее его напряжение. А затем кивнул мне и заверил:

– Не беспокойся об этом. Папа всегда будет рядом. А вот ты, Настя...

И сердце мое дрогнуло...

– Иди сюда. Скрепим нашу помолвку поцелуем.

Боже, помоги мне!

Глава 26 – Улыбайтесь, это всех раздражает

Сергей

– Сергей Александрович, к вам посетитель, – голос секретаря по громкой связи оторвал меня от бесплодных попыток сосредоточиться на работе. Цифры, графики и слова экономических обоснований грядущей крупной сделки оседали на одно моего сознания перебродившим илом.

Я устало потер веки.

Я заебался.

– Кто?

– Господин Борзов.

Ну, нихуя себе...

– Пусть зайдет.

Спустя всего пару секунд дверь в кабинете открылась и на пороге появился мой двоюродный брат. Сколько я его не видел? Почти год? Или больше...

Не изменился совсем. Все такой же высокий, отшлифованный, сухой и жилистый жучара. С привычным ежиком темно-русых волос. На смазливой роже сверкала насмешливая улыбка. Но голубые, почти прозрачные глаза смотрели цепко и хищно.

Понятно...

Визит явно по делу, а не потому, что у парня вдруг резко проклюнулось непреодолимое желание увидеться с любимым родственником. Ладно, заинтриговал.

– Мать моя женщина, Димасик, – хохотнул я. – Ты чего тут забыл?

– Соскучился, Серег, – бахнулся в кресло парень и вытянул вперед свои длинные ноги.

– Вот черт, – подпер я кулаком подбородок и внимательно просканировал визитера, – а я думал, что ты наконец-то пошел по миру со своими стартапами и все же решил перейти в мою команду.

– Не дождешься.

– Печаль...

– Я пью черный. Без сахара, – подмигнул мне Борзов.

Щенок.

– Алиса, принеси нам два черных кофе, – раздал я ценные указание секретарше через селектор.

– И эклер с малиной, – кивнул мне брат, а я закатил глаза.

– И эклер с малиной.

– Будет сделано, Сергей Александрович.

Пока ждали кофе, Борзов пытался загипнотизировать меня взглядом. Я ничуть ему в этом мудреном деле не уступал, но между тем решил поддержать светскую беседу. Хотя мы оба понимали, что мне насрать.

– Как мама?

– Здравствует, – дернул подбородком парень.

– Отец?

– Тоже живой.

– Ты сам как?

– Красив, богат и не женат, – фыркнул Борзов, закидывая руки за голову и потягиваясь ленивым кошачьим. И тут же сменил тему разговора. – Слушай, а хорошо тут у тебя. Семидесятый этаж – почти Подмосковье, да? Может, и мне куда-то сюда перебраться, как считаешь?

– Пощади..., – улыбнулся я, цепко наблюдая за братом и все еще ломая голову, как его себе заполучить.

Ну, потому что ценный кадр. И пиздец тип.

Его отец мечтал, что сын пойдет по его стопам и сделает блестящую карьеру в медицине. Но Дима отца послал на хуй и сказал, что сам разберется со своей жизнью без лишних подсказок. Мать его – родная сестра моего старика, сына поддержала. И тот еще на стадии обучения в институте и практически на коленке склеил себе команду.

А теперь в свои двадцать восемь Дима Борзов являлся одним из основных игроков на рынке облачных хранилищ и основателем компании, которая занималась обнаружением мошеннических и финансовых преступлений на основе технологий искусственного интеллекта.

Наконец-то нам принесли кофе. И эклеры. А дальше дверь за секретарем закрылась, и дорогой родственник без дополнительных расшаркиваний сразу перешел к цели своего визита.

– Получил вчера приглашение на твою свадьбу, Серег. Рад за тебя. Правда, не знал, что у тебя-то и невеста есть.

– Конспиратор я, Дим.

– Ну, я так и понял. Короче, хотел узнать, будут ли на празднике Ковалевские?

– Нет.

– Надо пригласить, Серег.

– Кому надо?

– Мне, – и снова просиял своей вампирской улыбкой, с чуть удлиненными клыками.

– Я не услышал слово «пожалуйста», Дим, – улыбнулся я брату.

– Заебал, ну! – гаркнул парень. И мы оба тут же рассмеялись, как два обкуренных придурка.

– Что, на дочку Артура Ивановича стойку сделал?

– Ну а хули он ее прячет, как зеницу ока? – фыркнул Борзов, а я кивнул.

– Дим, я у Ковалевского в прошлом году завод отжал некрасиво под Новосибирском. Я не уверен, что он примет от меня приглашение.

– Ну, ты уж постарайся для брата как-нибудь.

– Обещать ничего не буду, но ок.

– Супер, – запихал в себя последний кусок эклера Борзов и залился остатками кофе, а затем поспешно поднялся на ноги и шутливо отдал мне под козырек. Но почти тут же тормознул и выдал: – Ты в следующий раз, присылай, пожалуйста, приглашение на собственную свадьбу как-то заранее, Серег. Предки в ахуе. Я вообще, чуть от шока инсульт не словил. Отвечаю. Панарин, блять, женится! Полчаса головой вертел и приглядывался, думал, меня снимает скрытая камера.

Заржал. Продолжил:

– Как нам всем за две недели подарки-то вам искать – семье, у которого есть всё, м-м?

Не всё...

– Надеюсь, вы что-нибудь придумаете, Дим.

– Не бережешь ты нас, Сергей Александрович.

– Я буду молиться за ваше здравие, – подмигнул я парню, а тот лишь фыркнул, отвесил мне издевательский поклон и наконец-то закрыл за собой дверь.

А я выдохнул. И снова мыслями погрузился во вчерашний день. Во всю ту протухшую и прокисшую муть, в которой я вот уже несколько месяцев добровольно топился, а захлебнуться так и не смог. А вот Куклу свою всем этим нахлебаться заставил.

Жалко ли мне её было?

Нет.

Ни капельки, начиная с того самого дня в больнице, когда я от врача узнал, что Настя в деликатном положении. На начальном сроке. Совсем ведь ещё зеленая, без гроша за душой, без брони и защиты в виде хоть каких-то родственников. Что мне надо было делать?

Оставить её прямо там в палате разгребать все последствия самостоятельно? Ну, я, конечно, мудак редкостный, с этим никто не поспорил бы, но не совсем же конченый.

Или выскоблить ее под шумок, а затем сказать, что так и было? Ну, блять! Дно же...

Она бы в сердцах дров наломала совершенно точно, а потом бы волосы на заднице пинцетом всю жизнь драла, вспоминая меня «добрым» словом. Да и, в конце-то концов, это ведь мой ребенок. И не абы от какой курицы продажной, а от Насти.

От единственной женщины, благодаря которой у меня случилась основательная течь мозга. И которую я так и не смог к себе привязать.

А тут, как подарок небес.

Смотрел на нее тогда в день нашего прощания, как она, словно полудохлый воробышек жалась на скрипучей казенной больничной койке и понимал, что меня кроет. Капитально. И я все еще до рези в глазах хотел ее в своей жизни и в своей постели.

Пусть даже вот такую...

Переломанную.

Кости срастутся. Крепче будет. Этот мир жесток. В рафинированном, ванильном пузыре, где до этого жила Настя, обремененном моралью, нормами и правилами приличия сильных людей было днем со гнем не сыскать. Он был наполнен лишь рабами, которые словно трутни покорно крутились во благо того, чтобы такие, как я, ни в чем себе не отказывали.

Как только кровавый туман обиды рассеется в ее голове, она поймет, что я не такое уж и чудовище, каким она меня считала. И что все это было не зря...

Уж в моем случае, так уж точно.

Я ведь четко знал, что нас ждет дальше. И что выбора у Насти нет. Поэтому и подарил ей эту передышку, а для себя вынужденную от нее изоляцию, от которой едва не сошел с ума. Если бы не подготовка к ее возвращению в мою жизнь и постоянная за ней слежка, то вообще, хуй его знает, как вывез бы.

А так у меня была постоянная с ней связь.

Через подкупленного мной доктора. Через подаренный мной телефон и ноутбук, которыми она все-таки начала пользоваться. И через парней, которые были к ней приставлены.

Я скучал.

А когда наконец-то увидел ее вчера, выбежавшую из клиники, то едва не схлопотал сердечного приступа. Хотелось схватить ее, прижать к своей груди и сказать, что все будет хорошо. Но пришлось отыгрывать по заранее тщательно продуманному моему плану. Чтобы Настя не втемяшила себе в очаровательную головку, что она здесь пися важная и что-то решает.

Ибо хозяином ситуации был лишь я.

В любом случае ничего не изменилось бы, а так мы из точки А в точку Б добрались всего за пять минут, а не спустя три часа бесцельной бабской истерики. И в этом тоже был неоспоримый плюс.

Если резать все равно придется – делать это нужно быстро, жестко и без анестезии. Боль должна стать напоминанием, что жалость к себе – это самая бесполезная роскошь на свете.

Я выдохнул, когда Настя приняла единственно правильное решение.

А затем вспыхнул ярким пламенем, понимая, что она наконец-то стала полностью моей.

Моей Куклой.

Разумеется, я понимал, какими мыслями она была заполнена в тот момент под завязку. Верой, что это все временно. Что она обязательно мне феерически отомстит и я горько пожалею о том, что сделал с ней. Что бог все видит. Что справедливость восторжествует.

Бла-бла-бла...

Вот только я прекрасно знал, чем все это плебейское говно хорошо смывалось, не оставляя после себя даже мерзкого душка былых печалей и обид. Настя умная. А окситоцин и эндорфины сделают ее еще умнее. Со временем...

– Иди сюда, – сказал я тихо и поманил ее к себе. – Скрепим нашу помолвку поцелуем.

И она не ослушалась...

Встала медленно, словно непобежденная королева, и шагнула ко мне. В прекрасных голубых глазах стояли слезы, губы подрагивали, грудь ходила ходуном, пытаясь усмирить внутренний протест. Но, несмотря на все это, марку Настя держала крепко.

Вот!

Именно поэтому я и не списал ее в утиль, как только узнал, что внутри нее живет наш ребенок. Была бы она доступной размазней, продавшейся мне за брендовые шмотки, и я бы незамедлительно вычеркнул ее из своей жизни. Потому что такие, как я, на блядях не женятся.

Блядей лишь ебут. Их не уважают. Их не ценят. Их не делают частью своей жизни. Они – расходный материал для удовлетворения низменных потребностей. Всё Настя же, даже будучи никем, была выше всего этого дерьма. И купить ее я не смог, потому что такие девушки банально не продавались, ибо были бесценными.

Попробуй, блядь, найди вторую вот такую же.

Но она все равно стала моей. И стояла в шаге от меня. Покорная и полностью в моей власти.

Я протянул руку и переплел наши пальцы. Потянул ее на себя, и она тут же упала мне на колени. Прижалась бедрами к моим, и меня в моменте ошпарило ее близостью, ароматом и теплом. Так сильно, что я задохнулся и зажмурился, сжимая ее в своих объятиях крепко-крепко и накачивая себя этим моментом до предела.

Мотор за ребрами затрепетал.

Член, как с цепи сорвался.

Кровь вскипела, разнося по венам килотонны гудящего триумфального электричества. А дальше я не мог больше ждать.

Она была мне нужна!

Конечно, дернулась еще чего-то. Попыталась отвернуться. Но я лишь встряхнул ее и жестко напомнил, рыча прямо в ее губы:

– Или улыбайся мне. Или снимай кольцо, моя хорошая.

И да. Ломая себя снова, она мне улыбнулась.

А я улыбнулся ей в ответ.

Потому что знал то, что пока ей было неизвестно. Настя должна привыкнуть улыбаться мне искренне, чтобы сохранить лицо на своей собственной свадьбе. Чтобы никто, кроме нас двоих, не догадался, что этот брак заключался далеко не по любви. И что невесту вынудили сказать своему жениху чертово «да».

Это только наше.

А время поджимало. У Насти на репетицию было всего лишь две недели. А дальше она станет моей женой. И только смерть разлучит нас.

Потому что Панарины не разводятся.

Сергей

И я не собирался нарушать эту славную традицию.

Уж точно не с этой девчонкой. Такой сладкой. Дрожащей сейчас в моих руках. С солоноватыми от слез губами. И пахнущей не дорогими селективными ароматами, к которым я так привык, а чистотой и чем-то едва уловимым, но убийственным. И невозможно было всему этому сопротивляться.

Настя – как удар кувалда. Рядом с ней меня разматывало в хлам.

Еще минуту назад собранный и четко прущий к своей цели, сейчас я был пьяный.

В дугу...

И все потому, что мы вместе с ней маленькими шажочками двигались друг к другу. А я собирался обвешать Настю нужными мне мыслями, как гребаной гирляндой. И однажды я совершенно точно был в этом уверен, она поймет, что все это было не зря.

Потому что ничего в этой сраной жизни хорошего, светлого и чистого не выдавали нам просто так. Всего лишь за красивые глаза. Или за мастерское сидение на диване и ковыряние в носу. Успех и счастье – это продукт ебейшего труда, пота и крови. Слез, в конце-то концов, как в ее случае.

И я верил, что настанет тот день, когда моя Кукла прозреет. Обнимет, прижмется ко мне всем телом и облегченно выдохнет, а затем скажет, как бесконечно мне благодарна за то, что я провел ее этой дорогой. Да болезненной, но по кратчайшему пути.

Безусловно, я с себя груза вины не снимал. Я ее принудил. Лишил права выбора. Привез к себе, разложил и трахнул.

Я – мудак и все такое...

Но давайте поговорим об этом еще раз и потом. И спросим у Насти, как было бы лучше по итогу: чтобы я от нее отстал и позволил слить всю свою жизнь в унитаз рядом с таким продажным пидорасом, как ее Максимка, или все-таки снова лечь со мной?

Вот уж не думаю, что она выбрала бы первое...

А слезы ее высохнут. Это неизбежно.

Вот и сейчас я нежно накрыл ее пылающие щеки своими прохладными ладонями. Стер с них мокрые ручейки и на нейтралке попытался снова достучаться до ее логики. Потому что все это прекрасно и ее на меня обида вполне себе заслуженная, но нам необходимо было двигаться дальше, а не до посинения буксовать в каше взаимных упреков.

– Настя, я хочу, чтобы ты немного отодвинула в сторону свои эмоции и позволила себе вспомнить, какого это расти в семье, где понятия «родители» и «безопасные взрослые» стертые напрочь. А когда ты освежишь свою память, то спроси себя: хочешь ли ты, чтобы твой ребенок прошел через такой же болезненный и травмирующий опыт? Хочешь ли ты, чтобы он каждый день смотрел, как его мать топится в своей ненависти к мужчине, который является его отцом? Хочешь ли ты, чтобы он вырос и каждый божий день испытывал чувство вины перед тобой за то, что родился? Хочешь ли ты, чтобы он рос в бесконечной неуверенности в том, нужен ли он вообще по-настоящему хоть кому-то в этом мире?

– Заткнись…, – всхлипнула она и попыталась вырваться из моих рук, но я ей этого не позволил.

– Я не прошу тебя феерично переобуться в воздухе, Настя.

– Как славно ты поешь, Сережа. Значит, тебе ничего не нужно менять в своей жизни, да? Ты, как и планировал, будешь куролесить и дальше на широкую ногу, весело и задорно потрахивая меня то тут, то там. А я должна постараться придушить в себе ненависть и найти тебе оправдание? Поправь меня, если я неправильно тебя поняла.

– Не ищи ничего, Настя. Не пытайся понять. И уж тем более не смей меня прощать. Но ты можешь позволить себе закрыть дверь в эту комнату с комарами и больше туда не заглядывать. Точно так же, как это сделал я. Я ведь не врал, когда говорил, что мне от тебя был нужен только секс. Только тело! А вот гляди – я не задумываясь перекроил всю свою жизнь ради нашего ребенка.

– Памятник тебе, Сереж, – прошипела она. – Срочно!

– Кобра моя королевская…, – тихо усмехнулся я и прижал ее к себе, мерно поглаживая по спине и пытаясь под завязку накачаться ее запахом.

Не выходило. Мне постоянно было мало. Как-то даже уже критически. Когда в голове возникают странные мысли, взять выходной от всех дел и просто провести его дома, по-сибирски валяясь на диване, обнимаясь и безудержно трахаясь, под звуки какого-нибудь тупого сериала. А потом...

Потом бы я лежал, сытый и без задних ног от кайфа, а Настя взобралась бы на меня и медленно царапала мне спину своими острыми коготками. А я бы перся, считая себя самым счастливым человеком из ныне живущих.

Но пока у меня было лишь это – переполненная презрением девушка, которую я планировал поцеловать. И мне было плевать, что она этого пока не хочет.

Перехочет.

Потому что теперь это было необходимо уже не мне одному, а нашей будущей семье и ребенку, что рос у нее под сердцем. А значит, выбора у Насти снова не было...

Мы еще долго сидели вот так. Она сверху на мне, а я ее успокаивающе гладил по голове, спине и плечам. А когда девушка перестала судорожно всхлипывать, то я нежно, но настойчиво повернул ее лицо к себе.

Кончиками пальцев я очертил линию ее подбородка, спустился на шею, замечая, как ее кожа вспыхнула мурашками от этого незначительного прикосновения. Она вздрогнула, а я улыбнулся, чувствуя, как кипит в венах кровь.

И как бомбят праздничные салюты в моей голове в честь того, что я своего все-таки добился.

А затем максимально трепетно, чтобы Настя не взбрыкнула и не устроила мне очередной вынос мозга, я прикоснулся к ее губам. Легко. Почти невесомо.

Ее глаза были закрыты.

Она дышала часто и сбито. Она дышала мной.

Так, что можно было себе вообразить, что все это взаимно. Что не я тут один сдерживаю себя из последних сил. Что она тоже меня хочет. А к черту...

Я ведь не железный.

Я врезался в ее рот, сразу же углубляя поцелуй и толкаясь в Настю языком. Сошел с ума от ее тихого всхлипа. И что-то щелкнуло у меня в голове. Я ладонями зафиксировал ее лицо и просто обрушился на нее. Со всей своей растравленной за три долгих месяца тоской.

Все вырвалось наружу. Страсть. Голод. Потребность обладания.

Спустя минуту, я уже не целовал ее. Я грязно имел ее ртом. Накачивал собой, ритмично вылизывал ее языком, прикусывал, то нижнюю, то верхнюю губу. И подрывался от наслаждения, чувствуя, как она снова задрожала. Как пыталась не отвечать. Как сопротивлялась мне.

А я хотел ее всю!

Мои руки уже жили собственной жизнью. Они ласкали желанное тело. Ладонь нырнула под футболку, и через тонкую ткань лифа пальцы пробежались по напряженному соску. Потерли его. Сжали. Чуть ущипнули, выбивая из горла девушки тихий протестующий стон.

Пуговица на джинсах Насти отлетела со скоростью света. Ширинка вжикнула. И я тут же запустил свою вторую ладонь ей на задницу, сжимая бархатистую кожу ягодиц. Прихватывая. А затем резко подавая попку девчонки на себя так, что мы с искрами состыковались в таком правильном месте.

Шарахнуло молнией.

Член в брюках слетел с катушек, прося немедленного проникновения. Требуя даже уже не секса, а животного траха. Жесткого. Жадного. Жаркого.

И я бы все это взял от просто Насти Куклиной. От той девчонки, которую хотел лишь пользовать, пока не надоест. Но сейчас, взять и отодрать будущую жену в своем кабинете – было так себе идеей. Уж точно не тогда, когда я пытался ее приручить.

Не знаю, как я притормозил.

Чудом! Не иначе...

Но я сделал это. Оторвался от ее губ, а затем поглядел в ее мятежные голубые глаза. Реснички-стрелочки были все еще мокрыми от слез. Но щеки уже расцвели румянцем.

– Ты такая красивая, Настя, – выдохнул я и столкнул нас лбами, пытаясь отдышаться и хоть как-то постичь ебаный дзен.

Пиздец! Поплыл от обмена слюной. Серега! Ну, еб твою налево!

А-а-а-а

А она еще и дразнить начала.

– Трахать будешь, Панарин?

– А ты хочешь? – потерся я носом о ее нос, представляя себе в голове не идеальное обнаженное тело Насти, а монашек в трусах.

Фух, вроде бы чуток попустило...

– Нет, не хочу, – рубанула она категорично, а я рассмеялся.

– Значит, не буду.

– А что будешь? – буркнула она.

– Сейчас поедем ко мне. Покажу тебе нашу городскую квартиру, чтобы ты могла там осмотреться и решить, в какой комнате у нас будет детская. В общагу ты больше не вернешься, Настя. Сама же понимаешь почему, да?