Текст книги "У тебя нет выбора (СИ)"
Автор книги: Даша Коэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)
– По совокупности от двенадцати лет лишения свободы, Настя.
Черт!
Я прикрыла глаза и пережила дикое, почти неконтролируемое ликование только оттого, что услышала про возможный срок для подонка по имени Сергей Панарин. И скрестила пальцы на руках и ногах, умоляя небо наказать его по максимуму за все, что он со мной совершил.
Потому что он это заслужил, черт возьми!
Никто не имеет право брать и лепить из другого человека свою послушную игрушку только потому, что он сильнее, могущественнее и богаче. Никто! Нельзя залезть к невинной девушке в душ, вытоптать ее своими грязными ботинками, а потом сказать: «ну чего ты в самом деле, не плачь, подумаешь, потрахались, с кем не бывает…».
И я отказывалась верить в то, что этот мир настолько прогнил до самого своего основания, что жажда секса беспощадных миллиардеров теперь ценилась выше, чем воля и половая неприкосновенность обычной девочки с улицы. И всем было насрать, что после надругательства у меня внутри зияла огромная черная дыра, от которой веяло лишь липкой пустотой и кладбищенским холодом.
И эта кожа, которой касались ненавистные руки, теперь была словно бы не моя. Она превратилась в куртку, которая явно была мне не по размеру, да еще и с чужого плеча. Грязная. Вонючая. Мерзкая.
Во рту разлился металлический привкус страха. На зубах скрипел пепел разочарования, замешанный на ужасающем понимании – это все действительно случилось. И ни с кем-то там по телевизору. А со мной.
Я хотела испариться из собственного тела. Обратиться в воздух, чтобы никогда более не ощущать это гадкое зубодробительное чувство использованности.
Но никому не было дела до моих печалей, неудобств и бесконечной жизненной трагедии. Богатый дядя пожелал и дальше меня иметь, а значит, вынь да положь.
Закрой рот, Настя.
Терпи.
Возьми с полки пирожок.
– Позвольте задать вам несколько уточняющих вопросов. Не подумайте ничего такого. Это нужно лишь для привлечения преступника к ответственности по всей строгости закона и, конечно же, для обеспечения вашей безопасности, – вырвал меня из прогорклой мутной жижи тягостных мыслей голос следователя, и я кивнула.
– Конечно...
– Как вы думаете, чем вы сможете доказать свои слова о том, что находились в доме Панарина Сергея Александровича в ночь с субботы на воскресенье?
– Моя одежда осталась там. Он не позволил надеть те вещи, в которых я приехала, и выдал мне новые.
– Еще что-то?
– Так. Ну, камеры видеонаблюдения, быть может? Блин, – закусила я губу. – А сигнал сотовой связи глушили сразу же, как я села в машину, на которой меня увезли к нему в дом. Ну, вообще, я могу в точности описать несколько комнат, где мне довелось быть. В мельчайших подробностях.
– Ладно...
И понеслось. Еще у меня уточнили, угрожал ли мне Панарин оружием, пыталась ли я оказать ему сопротивление: кричала ли, звала на помощь, остались ли на моем теле следы насилия? Могу ли я описать какие-то особые приметы мужчины? Находилась ли я в состоянии алкогольного или любого другого вида опьянения?
Спустя время заявление было составлено с моих слов и собственноручно мной подписано. А затем Быков поднял на меня свои стальные глаза и кивнул, протягивая мне небольшой лист бумаги:
– Это талон-уведомление, Настя. О том, что именно я принял у вас сегодня заявление под номером семь-три-шесть.
– Ясно...
– А теперь главный вопрос: готовы ли вы отправиться на судебно-медицинскую экспертизу для установления факта полового сношения, а также выявления следов физического насилия и степени их тяжести?
– Готова, – прохрипела я.
– Тогда поехали, Настя, попрошу парней, они докинут вас до бюро.
– Прямо сейчас?
– Именно.
Боже, да!
Настя
Я встала с жесткого стула и последовала за Быковым, который уверенно вышагивал по коридорам отдела полиции. Они пахли кофе и потом – обычный день для них, ад для меня.
Остановилась, когда вышли на задний двор, где курили совсем еще молодые парни, старше меня лет на пять или семь, не более.
Именно с ними следователь перекинулся парой слов, кивая на меня и вручая папку с распечатками, очевидно, по моему делу. А затем снова вернулся ко мне:
– Я с вами не поеду, Настя, так как на процедуру меня все равно не допустят, но девонок на месте я сейчас вызову и их предупрежу, чтобы оперативно вас приняли. И да, постановление о производстве освидетельствования я нашим парням передал.
– Спасибо вам, Роман Андреевич, – выдавила я, сглатывая горечь.
– Да пока не за что, – развел он руками и скрылся в здании.
А мне уже указали на брендированный и с мигалками «Москвич», в который я тут же уселась, сложив руки на коленях и уставившись в пол. И старалась не поднимать глаз на мужчин, один из которых сел за руль, цепко сканируя меня внимательным взглядом через зеркало заднего вида и зачем-то переспрашивая:
– В бюро, значит?
Мне было в высшей степени стыдно и неуютно находиться в такой компании, понимая, что они в курсе, по какой именно причине я здесь. И еду на освидетельствование.
А если не знают, то несложно догадаться.
– Да, – сухо отрезала я.
– Кто такую красивую девушку обидел? Кого надо кастрировать быстро и бесплатно? – повернулся ко мне второй офицер.
– Вы не поняли, – грустно выдохнула я, все же встречаясь со сканирующим меня стальным взглядом.
– Проверим? – подмигнул он мне и улыбнулся, но глаза его были усталыми – типичный самец, маскирующий цинизм флиртом.
Смазливый. С не в меру пухлыми губами и заразительной улыбкой. И, возможно, другая на моем месте впала бы или зацепилась за этот «спасательный круг», но только не я. Я вообще не понимала, как так можно от нуля до сотки разгоняться, заведомо зная, что девушка совсем недавно прошла через насилие?
Эмпатия? Нет, не слышали...
– Младший сержант Кондрашов, отставить разговоры, – жестко осадил своего напарника тот, что сидел за рулем.
– Есть, отставить разговоры, – залихватски отдал под козырек парень, подмигнул мне и наконец-то угомонился.
А между тем машина уже вырулила на широкий проспект и погнала на северо-восток Москвы, безжалостно объезжая многочисленные дорожные заторы по автобусным полосам, где-то предупреждающе «крикая» или и вовсе включая звуковые сигналы.
Таким образом, до места мы добрались всего за какие-то сорок минут. А там уже меня оба мужчины сопроводили до приемного отделения. И дальше, ведя коридорами до нужной двери. Один из них, тот, что сидел за рулем, постучал в кабинет под номером тринадцать и передал папку с моими данными вышедшей к нему женщине лет сорока, не более.
Она поглядела на меня хмуро и выдала:
– Подождите здесь. Я позову.
И скрылась в недрах своей обители. Младший сержант Кондрашов еще с минуту улыбался мне многозначительно, переминаясь с ноги на ногу, а затем еще раз решился попытать счастье:
– Меня Саша зовут.
– Очень приятно, – дернула я подбородком.
– Может, позвольте пригласить вас куда-нибудь в неформальной обстановке? Кино, ресторан или просто прогулка по парку. Что скажете?
– Я скажу, что оно вам не надо, Саша, – честно выдала я, как есть, прямо встречая в момент потухший взгляд серых глаз.
– Думаете?
– Уверена.
– Что ж, тогда удачи, – улыбнулся мне парень и торопливо припустил вслед за своим уже покинувшим нас напарником.
А я осталась ждать, сидя на холодном металлическом стуле, терпеливо отсчитывая в уме секунду за секундой, в слепой надежде, чтобы все это дерьмо в моей жизни поскорее закончилось.
– Анастасия Андреевна! – услышала я глухой окрик из глубины того самого кабинета и поторопилась внутрь.
Там пахло спиртом. И отчаянием. Гинекологическое кресло за ширмой заставило тело покрыться колючими мурашками. И кинуло в ледяной холод, несмотря на то, что за приоткрытым окном на полную катушку жарило распоясавшееся майское солнце.
– Присаживайтесь, Настя, – указала мне врач на стул подле себя, – меня зовут Анна Матвеевна. Я кратко ознакомилась с данными по вашему делу. Сейчас внесу вас в базу, и мы приступим к осмотру. Хорошо?
– Да.
– Отлично, – и она бодро забарабанила пальцами по клавиатуре, чуть прищурившись и через очки, всматриваясь в монитор. Где-то качала головой, где-то поджимала губы. Один раз и вовсе поглядела на меня с щемящей жалостью.
А затем уж было открыла рот, чтобы что-то спросить, как телефон на ее столе зазвонил и она приняла вызов:
– Сафонова. Слушаю... Да... Да, все верно... Уже да... Еще нет... Хорошо, – и затихла, внимая монотонному бормотанию в трубке.
Сняла очки и устало потерла веки, а затем глянула на меня и тепло улыбнулась, чуть закрывая глаза и будто бы извиняясь за то, что нас прервали. Я же сидела тихо, как мышка, и просто благодарила небо за то, что на пути мне встретились не бездушные роботы, а вполне себе живые люди. Сочувствующие. Понимающие.
И никто в меня не тыкнул пальцем, делая свои собственные выводы: что я сама во всем виновата и что банально спровоцировала святого мужика.
Наконец-то разговор закончился, и Анна Матвеевна отложила трубку в сторону. А затем решительно поднялась со своего места, на ходу поясняя:
– Следователь Быков звонил. Говорит, что ваше дело, Настя, особенное. И что к ответственности вы хотите привлечь совсем непростого человека, если не сказать больше. А потому попросил у меня, чтобы на процедуру присутствовал еще один врач-гинеколог, дабы, в случае чего, было как можно больше свидетелей.
Я кивнула, а женщина продолжила:
– Я выйду на пост. Посмотрю, кто сейчас свободен и вернусь. Вы пока посидите тут и подождите меня. Договорились?
– Да. Хорошо.
– Отлично, – и стремительно скрылась за дверью, а я осталась сидеть на своем месте и слепо глядеть в окно, за которым щебетали птицы и слышался мерный шум города.
Тело все еще потряхивало под гнетом эмоционального шторма. Оно, то затихало на несколько минут, мерно гудя под напряжением, то мучительно вздрагивало, скручиваемое электрическими судорогами чистой и незамутненной паники. И дышать не становилось легче. Грудную клетку будто бы жестко кто скрутил колючей проволокой, час за часом стягивая ее все туже. Все больше.
До дурноты.
А потом дверь за моей спиной наконец-то снова открылась, впуская вместе с собой запахи антисептика и леденящего ужаса, что источал утонченный цветочный аромат, замешанный на щепотке перца и обманчивой теплоте дерева.
И я так чертовски хорошо знала, кому именно он принадлежит.
Но я даже не шелохнулась. Не вздрогнула. Я лишь в оцепенении продолжала сидеть на своем неудобном стуле, обреченно ожидая, когда же высокая, поджарая фигура обойдет меня со спины и сядет напротив. За тот самый стол, на котором до сих пор лежала папка с моим заявлением.
Длинные музыкальные пальцы без особого интереса коснулись исписанных листов.
Короткая, саркастическая усмешка промелькнула и погасла на чувственных губах. Будто бы сегодня был обычный понедельник и между нами ничего такого из ряда вон выходящего не произошло. Подумаешь, всего лишь рухнул мой мир.
Янтарный взгляд равнодушных глаз больно резанул меня по истерзанным нервам.
А затем и голос, спокойный до зубовного скрежета, вдарил по моим барабанным перепонкам отбойным молотком, навсегда хороня под грудой пепла надежды на спасение:
– Привет, Настя. Как славно ты проводишь время в моё отсутствие. Признаться, я удивлен...
Настя
Наверное, в этот самый момент я ненавидела его, как никогда.
И не за то, что Панарин меня так быстро нашел. И даже не за то, что пристал ко мне, словно бананый лист к заднице. А за то, что он был совершенно безразличен ко всей сложившейся ситуации. Ведь этот мужчина сто процентов уже был осведомлен на счет того, что я здесь делаю, зачем и почему. И ни один нерв не дёрнулся на его лощеном лице.
Пф-ф-ф, подумала, обвинили в похищении и изнасиловании...
– Чего тебе надо? – встретила я его прямой, немигающий взгляд.
– Все то же – мне нужна ты.
– Зачем?
– Трахать, – пожал он плечами, будто бы я задала ему какой-то ужасно глупый риторический вопрос.
– Тебе нужна губозакаточная машинка, Сереж, а лучше две: одну для нижней губы, другую – для верхней, – многозначительно приподняла я брови и добавила, – и еще пойти отсюда на хрен. На хрен! И побыстрей.
– Не могу, – развел он руками и улыбнулся, – не могу, пока не узнаю, на что ты вообще рассчитывала вот этим перформансом, моя хорошая? Мне, честно сказать, жуть как это интересно...
Он говорил так просто, будто бы мы обсуждали прогноз погоды на следующую неделю. Или были старыми-добрыми друзьями, что нечаянно встретились, чтобы поболтать за кашу манную и жизнь туманную.
– Я хочу, чтобы ты ответил за то, что со мной сделал!
– А что я сделал, Настя? – недоуменно поджал он губы.
– Ты омерзителен мне, – покачала я головой.
– Снова старые песни о главном? Ну, эта информация как бы для меня не новая. И я даже готов закрыть глаза на то, что ты меня наглым образом обманула...
– Ах, ты готов, да? – закатила я глаза.
– Да, я чертовски великодушен, Настя. Но давай вернемся к сути. Вот ты провернула свой план Барбаросса, сбегала в полицию и накатала на меня заявление. И даже до свидетельствования добралась. Но дальше-то что?
– Дальше – ты сядешь!
– О, неужели? – фыркнул он, хлопая своими янтарными глазищами и дурашливо надувая губы.
– Да.
– Надолго, как думаешь?
– Надеюсь, что на годы.
– На годы... Вау!
– Или что? И здесь попытаешься всех купить на свои сраные деньги?
– А надо? – издевательски нахмурился он.
– Ты ведь иначе просто не умеешь. Ты – ничто, Серж. Жалкая пустышка, которая пытается заткнуть свой зияющий и неинтересный вакуум баблом, чтобы окружающие не заметили твоей истинной малоприятельской сущности. Так что, не обольщайся на свой счет. Ты всего лишь глиняная копилка, которую все хотят побыстрее расколошматить, смести в совок черепки и выбросить их за ненадобностью. Вот. И. Все!
– Жизнь – боль, – деланно трагично пожал он плечами.
Прищурился, словно бы раздумывая о чем-то, а затем кивнул мне и выдал:
– Слушай, а мне даже любопытно стало, – постучал он себе указательным пальцем по нижней губе, – а может оно и к лучшему. Кто знает? Но давай попробуем поиграть в твои игры, Настя. Я, так уж и быть, пойду тебе навстречу. И уж, коль ты мне, так уж вышло, очень нравишься, то я даже немного побуду великой Вангой и расскажу, как все будет. Хочешь?
Рассмеялся.
– Конечно, хочешь. Итак, вот я сейчас никого не буду подкупать и дам тебе зелёный свет. На все! Куролесь, сколько влезет. А я выйду за дверь и позволю милейшей госпоже Сафоновой вернуться на свое рабочее место, а там уж и приступить к прямым обязанностям. Дальше ты раскорячишься на вот этом сногсшибательном гинекологическом кресле и тебе, разумеется, подтвердят, что твоя девственная плева показала долго жить. Но что потом?
Он подался ко мне ближе и принялся цедить слова отрывистым, священным шёпотом, раскладывая мне по полкам то, как несправедливо устроен этот мир.
– Похищение и изнасилование ведь еще нужно доказать, Настя. И как ты это собралась делать, мне интересно, м-м? А никак! Нет у тебя никаких доказательств. Абсолютно!
– Есть!
– Правда, что ли? А вот мне кажется, что никто не сможет подтвердить твою легенду о том, что я тебе прохода не давал, разве что кроме единственной подруги. Но, давай по порядку, – и он принялся по очереди загибать пальцы на правой руке, – в моем ресторане ты работала добровольно, села в машину тоже сама, потом до самого моего дома доехала и ни разу не почесалась, чтобы заявить о том, что плохие дяди везут тебя за МКАД. Парень тебя бросил и тоже не заступился. И вот ты уже сидишь на заседании суда, где моя защита будет обшаривать тебя, как глупую и недальновидную куру, напоминая о том, что насилиники не посылают своих людей в провинциальную Тмутаракань. Они не помогают твоему отцу по хозяйству и здоровью. Они не закрывают его долги. Они не задаривают твою строптивую персону цветами и подарками. Потому что насиликам это не надо. Они просто берут и трахают. А если жертва начинает показывать зубы, то они жестко ее ломают. Изнутри и снаружи. И плевать им на то, что будет дальше. А мне не плевать. Чувствуешь разницу?
– Нет.
– Только ты одна! А остальные ее увидят, Настя. И никто тебе не поверит, потому что на тебе нет ни царапины. Есть девушка, по которой Сергей Панарин сходил с ума и который обращался с ней, как с хрустальной вазой, боясь разбить. И вот тут наступает самый интересный момент. Знаешь, какой?
Я лишь дернула подбородком, но ничего не ответила. Но мужчине это было и не нужно.
– Все будут сочувствовать не тебе. А мне. Что я, весь такой красивый, благородный и богатый, швырнул к твоим ногам целый мир, а ты, неблагодарная и меркантильная сука, решила его оболгать и посадить по какому-то надуманному предлогу. И вот из жертвы по мановению волшебной палочки ты превратилась в монстра. И никто уже не встанет на твою сторону. Ни Милена, которая расскажет судье о том, что мы какое-то время прямо на ее глазах встречались и ты бегала со мной на свидания. Ни те парни, которые привезли тебя ко мне и которые подтвердят, что ты целенаправленно ко мне ехала мирироваться после незначительной ссоры. Ни твой Максим, который поведает о том, что ты бросила его ради меня. Ни даже твоя подруга, которая под давлением обстоятельств феерически переобуется в воздухе и подтвердит, что ты никогда ей на меня не жаловалась. И вуаля, Настя! Я буду жить дальше весь такой пустой и забитый под завязку сраным баблом. А ты останешься ни с чем и у разбитого корыта. Ну, как тебе предсказание? Нравится? Есть, что возразить?
Я отвернулась, не в силах выносить его торжествующий взгляд победителя. Боялась, что все-таки вцеплюсь в его холеную рожу и выцарапаю наглые глаза.
Ему было фиолетово.
Я для него – все равно, что насекомое, которое не жалко раздавить.
И я уже была решила, что Сергей прямо сейчас, устав от моего сопротивления, просто за волосы вытащить из этого кабинета, а затем силой отвезет к себе в элитные квадратные метры, а там уже посадит на цепь, чтобы в свое удовольствие меня ломать и трахать.
Но нет.
Панарин встал. Смерил меня спокойным, максимально уверенным в себе взглядом и наконец-то подвел черту под всем, что наговорил мне:
– Поверь мне, Настя, мне не доставляет удовольствия вечно воевать с тобой. Но, так уж вышло, что у тебя нет выбора на этот счет. Никакого. Добровольно или нет, но ты будешь со мной. Так что, тут только в твоих интересах, чтобы наша связь поскорее началась и поскорее закончилась. Я очень надеюсь, что ты перестанешь исполнять концерты, включая мозги и все же поймешь, что то решение, которое ты мне вчера огласила шутки ради – единственно верное для тебя в этой ситуации. Я же готов дать тебе все – время, чтобы привыкнуть ко мне, и деньги, чтобы это привыкание скрасить, в обмен на возможность показать тебе, что я не такой уж и отрицательный герой в твоей жизни, как ты себе это напридумала. На этом я спешу откланяться. Сегодня отдыхай. Завтра встретимся.
И вышел за дверь.
Посмеялся в очередной раз надо мной и свалил в закат.
Вот так вот просто. Четко зная, что ничего ему за все его злодейства не будет.
Ни-Че-Го!
Спустя всего пару минут в кабинет вернулась и Анна Матвеевна Сафонова. Она села в свое кресло и сложила руки на столе, уставившись в очки, что крутила между пальцев.
И молчала.
А я подняла на нее измученный взгляд и задала вопрос в лоб:
– Скажите честно, я могу на что-то рассчитывать?
– Он вас бил, Настя?
– Нет, – обреченно выдохнула я.
– Кто-то может подтвердить, что вас насильно удерживали в доме этого человека?
– Нет, – сокрушенно покачала я головой.
– Тогда мне очень жаль. Потому что в данном случае ваши слова будут против его слов, где Сергей Александрович утверждает, что давно состоит с вами в романтических отношениях. А заявление вы написали под влиянием негативных эмоций, так как уверяли в то, что он вчера уехал к другой женщине, а не решать проблемы по бизнесу. И оскорбились.
– И вы ему верите? – нервно усмехнулась я.
– Я предпочитаю верить фактам. И доказательствам, Настя. Если они у вас есть, раздевайтесь, и мы будем их фиксировать.
– Понятно..., – просипела я и посмотрела на совершенно лишенное эмоций лицо доктора.
А за ним видела все то же и потому же. Чем она отличалась от Милены? Или Максима? Или тех парней, что привезли и равнодушно бросили меня в лапы Панарина?
Да ничем!
Им всем было на меня плевать. Им только факты подавай. Не сопротивлялась? Ну, значит, хотела. Так же думают все, кто не был на моем месте. Это ведь так легко и просто понять, что чувствует загнанный в угол человек! И все в нашем «правовом» государстве вот так работает!
Без синяков – ты не жертва.
Без бумажки – ты какашка.
Без бабла – ты не человек.
Я сидела в полнейшей растерянности. Прибита беспомощностью и не понимала, что мне дальше делать. Куда идти? Где прятаться? У кого искать защиты?
И я не знаю, чем бы все это закончилось, если бы в руках моих вдруг не завозился телефон, высвечивая знакомые цифры, от которых я обварилась дурным предчувствием очередного надвигающегося по мою душу ахтунга.
И не ошиблась.
– Алло? – приняла я вызов и почти тут же оглохла.
– Настя! Настя! Это кошмар...
Глава 20 – Бег в никуда...
Настя
А я уже и забыла, как в Сибири может быть нелогично холодно.
Конец мая, а я из жаркой Москвы прилетела в какой-то сущий морозильник. И ведь на панике даже не посмотрела прогноз погоды. Просто покидала в сумку какие-то вещи без разбора, а затем села на метро и помчалась в аэропорт, слезно умоляя небо не забирать у меня единственного родного человека.
Вышла из здания аэропорта и зябко укуталась в тонкую олимпийку. А толку-то?
На улице было всего лишь девять градусов со знаком плюс. Дул промозглый северный ветер, кидая в лицо и за шиворот мелкий ледяной дождь.
Еще и в маршрутке, в которую я села, совсем не топили. Напротив, водитель еще и окошко открыл, пыхая вонючей сигаретой и болтая с кем-то по телефону на чистом матерном. Кажется, что пока я все же добралась до автовокзала, то уже чувствовала пальцы ног. Легкие парусиновые туфли насквозь промокли.
В автобусе, что четыре с половиной часа вез меня в родное село, я и вовсе начала отбивать заунывные рулады, стуча зубами. Благо, сидевшая рядом старушка, поделилась со мной пуховой шалью, в которую я благодарно завернулась едва ли не с головой.
И вот наконец-то знакомая до боли остановка замаячила впереди.
А спустя несколько минут я спрыгнула с подножки и охнула.
Стало еще холоднее. С озера дуло, сбивая с ног. Хорошо, что хоть дом наш с отцом был почти на окраине. Всего лишь сотню метров добежать. Я и понеслась.
Но, не добегая до пункта назначения два двора, я тормознула. Соседка окликнула:
– Настюша, это ты, что ли?
– Я, теть Люся, – обернулась я к женщине, которая загоняла свою корову в ограду после пастбища.
– Батюшки! Вот это да! Ты это – погоди!
– Некогда! Тороплюсь я.
– Тпру! Там нет никого! – прилетело мне уже в спину, и я встала, как вкопанная.
– Как нет? – выпала я в нерастворимый осадок.
– Увезли отца твоего в больницу, в Тюкалинск.
– Как увезли?
– Так! Два часа назад.
– Боже! А следующий автобус, когда? – запаниковала я и едва ли в волосы не вцепилась.
– Утром только, Настюш.
– А от Крутинки? Может, еще что-то ходит? Частники или такси?
– Так, кто ж его знает, милая.
– Я пешком туда пойду и узнаю… – уже было ринулась я в обратную сторону.
– Да ты сдурела совсем, девка! Окстись! У тебя вон зубы стучат – я отсюда лязг их слышу. И нос красный. И губы синие. Помогут отцу твой героизма, что ли, ежели ты завтра с пневмонией сляжешь и перед господом героизма представишься? Шутки ли, семнадцать километров по холодрыге такой топать!
– Мне надо, теть Люся, – почти расплакалась я.
– Ой, что творится-то…, – запричитала женщина, – знала бы, что ты сорвешься сюда и такое исполнить начнешь, так не звонила бы тебе и ничего не рассказывала! Как меня и просили…
Но последние ее слова я благополучно пропустила мимо ушей, думая о своем. О важном!
– А, может, меня дядь Вова довезет? – спохватилась я.
– Так машина у нас с зимы не на ходу. Настя, – развела руками женщина, – и я совсем сникла.
– Но что же мне делать? – прохрипела я судорожно.
– Пошли в дом. Покормлю тебя горяченьким, чаю с медом и лимоном наведу. А сама пока обзвоню тут мужиков, у кого колеса есть. Авось кто согласится тебя до Крутинки доставить на ночь глядя. Но пешком не пущу, так и знай. Володьку попрошу, ежели не послушаешься. Он тебя быстро в бараний рог скрутит!
– Ладно…, – кивнула я и поплелась скорее вслед за соседкой, которая указала мне на сени, а сама корову в старенький, покосившийся сарайчик повела, где ее встретил муж, да и принял скотину. Ее теть Люся уже год, как доить не могла. Руки болеть начали.
Я в дом юркнула, но дальше прихожей не прошла. Топталась, не зная, что делать. Пару раз снова набрала номер той самой сиделки, что была приставлена к отцу, но она весь день мне не отвечала. Хотя я оборвала ей трубку после того, как со мной связалась соседка.
Мне нужна была хоть какая-то конкретика.
Хоть что-то, а не оглушающий вакуум.
– Проходи, Настюш. Ох, носки совсем мокрые. Сейчас дам тебе сменку.
И тетя Люся захлопотала вокруг меня. Переодела в сухое и чистое. И телогрейку с печки дала, а я в нее завернулась и чуть не расплакалась от благословенной теплоты. Затем тарелку борща наваристого в себя опрокинула и большой кружкой чая заполировала все это дело, прислушиваясь к тому, как подозрительно начало ломить кости.
Хоть бы и правда не разболеться.
– Как это случилось?
– Отец твой сам виноват. В себя поверил или у бога разрешения спросил, кто его теперь разберет. Смолить снова начал, как паровоз. Так ко всему еще и пошел сам свинарник с утра чистить, а потом резко почувствовал себя плохо. Сначала сюда карета скорой помощи приехала из нашего фельдшерского пункта. Потом спустя час из Крутинки врачей вызвали. И вот тут я узнала, что инсульт повторный у Андрея. Галина эта, ну которая сиделка, сказала не тревожить тебя ни в коем случае, мол, у них там все под контролем. А я не стала ее слушать...
– Поэтому она и трубку не берет, – буркнула я, – гасится...
– Наверное...
– А зачем тогда повезли аж в Тюкалинск?
– Сказали, что какие-то анализы взять необходимо кровь из носу, чтобы не усугубить.
– Ясно...
– А ты как учебу-то бросила, Настя? – заломила руки женщина.
– Нормально все. Мне почти все зачеты автоматом в этом семестре поставят. А сессия еще нескоро. Пара недель точно есть в запасе. Я тут немного побуду, пойму, что волноваться причин нет, и обратно улечу.
– Ох, и рисковая ты девка, Настя.
– У меня, кроме отца, никого нет, теть Люсь. – отрезала я, а затем вздрогнула, потому что мой телефон завозился на столе, объявляя о том, что на связь все же вышла та самая Галина.
И я тут же принимала вызов, скрещивая пальцы на руках и мысленно просила всех известных мне богов, чтобы все было хорошо.
И они меня услышали!
Потому что на том конце провода мне сухими фактами обрисовали сложную, но вселивающую оптимизм картину: с анализами все приемлемо, прогнозы благоприятные, поводов для паники нет. Повторный инсульт больной пережил легче, чем первый, благодаря своевременной помощи. И главное – уже завтра отца выпишут и отпустят домой.
Боже!
Сказать, что я выдохнула с облегчением – ничего не сказать. Глаза набухли от слез, радостных, что появился свет в конце тоннеля. И даже неловко в кой-то мере стало, что я вот так все на свете бросила и примчалась за две с половиной тысячи километров.
Ну, ничего...
Поблагодарила тетю Люсю за гостеприимство и сухую одежду, а там уж к себе потопала, общая держать ее в курсе всех дел. Уже во дворе почесала продрогшего Барбоса, который с непривычки принял меня за постороннего и облаял. А затем нашла запасной ключ за обрешеткой окна и отперла дверь.
Шагнула в дом и вдохнула резкий, неприятный до тошноты запах медикаментов, но быстро к нему привыкла. А там уж отыскала в аптечке противовирусное, развели его крепким кипятком, проглотила и завалилась спать.
Да и не заметила, когда наступил новый день.
Отца привезли.
А у той самой Галины чуть челюсть на пол не бахнулась, когда она меня на пороге дома увидела. Да и Виталька Колмогоров, что помогал из машины отца выгружать, заметно занервничал. Глаза его забегали, губы побелели, дыхание сбилось.
Но мне было не до них. Совершенно!
Меня знобило. Сильно. Голова раскалывалась, и тело буквально ломало. А еще добивало четкое понимание, что отец меня не узнает. В смысле, вообще не понимает, кто пред ним стоит.
Я, Галина или какая-то посторонняя женщина с улицы – все равно. Не лицо – безжизненная маска и абсолютная пустота во взгляде.
И он не говорил. Не мог сам есть, пить и ходить в туалет. Плохо понимал то, что ему говорили, и плакал, когда сиделка принималась разминать ему конечности.
На вид он будто бы постарел лет на десять. Усох. Осунулся. И отдалился от меня на целую вечность.
– Вы же сказали, что поводов для паники нет, – с упреком и заходясь лающим кашлем, предъявила я Галине.
Но та лишь опустила глаза в пол и развели руками.
– Нужно время, Настя. И качественная реабилитация. Обещаю, мы поставим вашего папу на ноги и вернем его к нормальной жизни. Вот увидите. Надо просто немного потерпеть.
И я ей поверила, тиская в своих руках холодную и, казалось бы, безжизненную ладонь отца.
А на следующее утро его не стало.
Он ушел тихо. Во сне. Оставляя меня в этом жестоком мире совсем одну...
Настя
Разум погрузился в какой-то вязкий, жуткий ступор.
Я вообще не понимала, за что мне схватиться, чтобы удержаться в этой раскрутившейся, словно центрифуга, реальности. Все будто бы покрылось серой, промозглой пеленой, а я сама двигалась в тумане, не видя точек для опоры.
Как?
Почему?
Ведь все было нормально. А нормально ли?
– Почему вы не оставили его в стационаре под наблюдением врачей, в доступе к необходимым медикаментам? Почему увезли? Почему? Почему...? – снова и снова пыталась я Галину, но она только безучастно смотрела на меня немигающим взглядом и разводила руками.
– Да не было у них там места, Настя! Принять могли только по угрозе жизни, а ее не наблюдалось. Андрей был стабилен. Тяжелый, да. Но не более! А у них там очередь с инфарктниками и геморрагическими инсультниками. Не могла же я его там в коридоре бросить? Нас и так в приемнике ночь поддержали, что мало приятного. Сергей Александрович из Москвы отмашку дал, чтобы купили место за любые деньги, но его физически не было. Не могли мы кого-то с койко-места выбросить на улицу и Андрея туда положить. Понимаете вы, или нет?
Так вот, значит, как? Панарин все знал и намеренно затянул всем рты, дабы я не дала сюда деру в панике и не порушила его священные планы склонить меня в горизонтальную плоскость, чтобы трахать.
