Текст книги "У тебя нет выбора (СИ)"
Автор книги: Даша Коэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)
Точно так же, как это сделал когда-то и я.
А теперь один монстр равнодушно жрал другого, охраняя свои бесценные сокровища – Настю и нашу дочь.
Что же до отца?
Блядь, ему было в высшей степени до пизды на все эти страсти мадридского двора. Для вида он пару раз позвонил мне, умоляя сменить гнев на милость, но не потому, что это ему было действительно нужно. А потому, что жена ему банально выебала мозги. Потом приехал лично, выспался, за что опробилась его благоверная, выпал в нерастворимый осадок и отчалил восвояси.
И все.
На этой минорной ноте внезапная любовь и отчаянное рвение воспитывать мою дочь у Елены Панариной отвалилось, как засохший лишай. Что же до Насти? Ну, я про мать ей ничего не сказал. А она и не спрашивала. На том и забуксовало благополучно.
Спустя два месяца больничной жизни, в середине апреля, когда физическое и психоэмоциональное здоровье жены мало-помалу восстановилось, нас наконец-то выписали и разрешили всем вместе отправиться домой. В этот светлый для нас день рядом был лишь Игнат Лисс, Дима Борзов и Алиса Ковалевская, которая плакала от счастья и так сильно обнимала подругу, что казалось, она вот-вот ее придушит.
Это был настоящий праздник. Цветы, вспышки фотокамер на память и воздушные шары.
Уже дома – праздничный ужин. Задушевые разговоры. И вера в то, что теперь-то у нас все будет хорошо.
Конечно, ничто не прошло бесследно и не осталось позади. И впереди Настю ждала огромная работа, дабы полностью вернуться к прежней жизни. Но она улыбалась и уверенно держала дочь на руках.
И это для меня было самым главным.
Странно, да?
Теперь на первом месте в моей жизни стояла не работа. Не новая сделка. И не очередной завод, на который упал мой хищный взгляд.
Самым важным стала она – моя Настя!
И цель у меня теперь была лишь одна – чтобы она была счастлива. Чтобы она выздоровела. Чтобы она оставалась моей. Ради этого я был готов сожрать кого угодно.
И все бы ничего, но...
Знал бы я только, что следующий мой противник будет почти непобедимым.
Потому что это был я сам!
Глава 38 – Трещина
Сергей
Настя медленно, но верно шла на поправку. Она еще не набрала прежний вес, но уже не была похожа на узника Освенцима. На все еще бледной коже начал появляться румянец. Волосы вернули свой прежний блеск. А в васильковых глазах я все чаще замечал счастливые искорки.
Материнство было ей к лицу.
В последующие две недели после выписки мы с Настей выбрали ей в помощь двух нянь. Обеим за сорок. Бездетные. Пунктуальные. И, что важнее всего, не лезущие в чужой огород со своим самоваром. Они понимали отведенную им роль и не раздражали непрошеными советами.
Правда, и сама Настя не любила оставлять с няньками Киру, но приходилось.
Во-первых, никто не отменял реабилитацию: посещение врачей, контроль анализов, плавание, физиотерапию, массажи. Во-вторых – учеба, которую Настя старалась не запускать, хоть и перевелась на заочное отделение. Но все остальное время жена посвящала дочери. Возилась с ней, пела ей какие-то глупые детские потешки, целовала ее везде и всюду, сияла, когда Кира ей улыбалась. И ворчала, когда я вмешивался в этот идеальный девчачий мир.
Было видно невооруженным взглядом: Настя очень полюбила нашу девочку.
А я смотрел на них, затаив дыхание, и ловил невероятное облегчение, потому что в глубине своей черной души боялся до чертиков того, что моя дочь может постичь такая же участь, как когда-то и меня. Где самый близкий взрослый просто захлопнул дверь в свое сердце, повесив на него огромный амбарный замок.
И не было ничего. Ни света, ни тепла, и нежных объятий, ни сказок на ночь. Только злые, раздраженные глаза. И четкое понимание, что мама – вовсе не родной человек. Мама – это просто женщина, которая родила, а потом об этом горько пожалела, но виноватым за это решение сделала не себя, а своего ребенка.
Настя всю эту гнилую суть выкупила очень быстро.
Однажды наш разговор все-таки свернул к Елене Панариной и тому, что она потеряла всякий интерес к своей единственной внучке. Но моя жена лишь пожала плечами, фыркнула, а затем отстраненно выдала мысль, с которой я был полностью солидарен.
– Нужна – это ведь не прихоть, Сережа. И не попытка еще раз утереть своему сыну нос тем, что он снова остался совсем один в этом мире. Поэтому я не знаю, зачем твоей маме понадобилась Кира, но уж точно не для любви.
– Тебе обидно? – спросил я ее осторожно.
– Мне? – покачала головой Настя. – Нет. Да и с чего бы?
– С того, что она совсем не принимает участия в жизни нашей дочери.
– Не принимает – и слава богу. У Кирюхи и без того хватает, с кем проводить время. Алиска часто приезжает. Да и Игнат торчит у нас день через день, влюбленный в эту сладкую булочку. Что же до бабушки? Ну, я вообще не верю, что такие люди, как ты или твоя мать, способны на искренние чувства.
Она выпалила это так легко и непринужденно, а я отвернулся, не зная, что сказать. Сделал вид, что меня никак не задели ее слова, но это было не так. Они оставили во мне гнусную царапину, которая день ото дня все больше воспалалась, превращаясь в гнойную рану.
Но если бы только это. Настя не остановилась на достигнутом, активно посыпая ее солью день ото дня.
– Что-то Кирюша сегодня плохо спит, Сереж...
– У нее опять колики. Я побуду рядом...
– Мне нужно побыть эту ночь с ней. Молока ведь нет. И я не чувствую себя до конца матерью. Понимаешь?
Я не понимал. Но кивал. Гладил ее по волосам и пытался уверить Настю, что она отличная мама, что с ней все в порядке и что кормление грудью – это вовсе не обязательно. Она слушала меня, вроде бы благодарила за поддержку, прижимаясь щекой к моей ладони, как ласковый котенок. А потом вновь и вновь оставалась ночевать в детской.
Я изо всех сил старался не давить на нее.
Нет, похотливый и одержимый Настей зверь внутри меня исходил по ней голодной слюной. Рычал. Скалился, требуя вцепиться в нее зубами и вновь присвоить эту девушку себе. Но я снова и снова садил его на цепь, напоминая и себе, и ему, что жена едва ли выкарабкалась с того света, а сейчас переживала трудный послеродовой период и гормональную бурю.
Мы должны были потерпеть.
Еще чуть-чуть...
Но со дня выписки прошел уже целый месяц, а Настя так и не вернулась в супружескую постель, находя для себя все новые и новые отговорки. За ребрами у меня неприятно ныл мотор. Потому что жена не избегала простых к себе прикосновений. Позволяла обнять ее со спины во время просмотра фильма. Сама тянулась чмокнуть меня с утра в щеку, когда мы пересекались на кухне.
Но стоило мне только прижать ее посильнее и углубить поцелуй, как она тут же выворачивалась и спешила в детскую, на ходу перепугано кидая, что будто бы слышит плач дочери.
А потом случилось ЭТО.
Не знаю, впервые ли. Или я просто никогда не замечал, что происходило у меня под самым носом?
Я оставил дома папку с нужными мне документами. Позвонил ей и уточнил, в кабинете ли она и получил утвердительный ответ.
– Лисс заедет за ней минут через тридцать. Ты будешь дома?
– Буду, – получил я от нее ответ.
– Отлично, – выдал я и отключился.
А потом жизнь внесла свои коррективы. Запланированную встречу перенесли, и я смог сам вырваться домой, чтобы захватить оставленные документы, еще раз поцеловать жену и погладить свою крошечную принцессу.
По дороге купил букет белоснежных роз.
А затем кинул тачку под окнами, решая сделать Насте сюрприз. Позвонил в домофон. А потом еще раз – уже во входную дверь.
А когда она мне открылась, то недоуменно моргнула.
Настя стояла с распущенными по плечам волосами. Идеально гладкими и блестящими, как вороново крыло. На ней был надет легкий шелковый алый сарафан, который мягко обнимал ее фигуру и открывал тонкие ключицы и соблазнительную ложбинку груди.
И она улыбалась, держа в руках ту самую палку.
И все бы ничего, если бы улыбка эта при виде меня не сползла с ее лица...
Сергей
– Что, не рада меня видеть? – усмехнулся я, шутливо приподнимая брови и перешагивая порог нашей квартиры.
И сразу же устремился на кухню, чтобы потушить в себе непонятную, но болезненную вспышку незнакомого мне чувства. Занять руки. И не смотреть в голубые глаза жены, пытаясь выискать там неведомо что.
– С чего ты взял, Сереж?
Дернул на себя створку какого-то шкафа и достал вазу. Наполнил ее водой и сунул туда гребаный веник, источающий чересчур сладкий, если не сказать приторный аромат. Который тут же перебил другой – нежный и почти забытый мною.
Это Настя подошла ко мне со спины и коснулась пальцами моего плеча, обвивая меня с ног до головы своей близостью. И запахом нишевого парфюма, который я однажды сам для нее выбрал и подарил: нежный, чувственный и обволакивающий – он плетью ударил по моим рецепторам.
Хотя, казалось бы, с чего бы, да?
Ну, например, с того, что моя жена не пользовалась духами уже несколько месяцев кряду. В последний триместр беременности ее раздражали любые запахи, кроме бензина и жженой резины. А после родов она не хотела, чтобы Кира выдыхала хоть что-то, кроме естественного аромата своей матери.
Пиздец!
Я едва не зашвырнул ебучей вазой в стену, в момент делая выводы, которые мне совсем не понравились. Критически, блядь!
– Я просто не ожидала, что увижу тебя. Ты же сам сказал, что будешь мотаться по делам до самого вечера, – ее голос звучал ровно и без надрыва. Почти ласково.
Да и она сама приложилась щекой к моей лопатке, продолжая мерно поглаживать меня по спине.
– Спасибо за цветы, Сережа. Они очень красивые...
Это было выше моих сил. Я пыхнул. Стремительно. Сильно! Как сухой камыш под порывом знойного ветра. Долгие месяцы воздержания сорвали к чертям собачьим мои стоп-краны только от этой простой и незамысловатой ласки. По телу прокатилась болезненная волна почти невыносимого возбуждения. Перед глазами вспыхнула красная пелена похоти. А член, который в присутствии Насти и так был перманентно в железобетонном состоянии, заломило от запредельной потребности оказаться внутри нее.
Я развернулся к ней резко, мало контролируя свои движения.
Поймал ее тонкие запястья и рывком притянул ее невесомое тело к себе. Но тут же словил сопротивление, когда жена уперлась ладошками мне в грудь.
– Сереж, погоди... Кира должна скоро проснуться...
Я ничего ей не ответил.
Не смог.
Не захотел.
Просто наклонился и впился в ее губы, по которым так сильно истосковался. Жадно. Глубоко. Влажно. Максимально неприлично.
Сука!
Заторчал тут же, как конченый наркоман, но остановиться уже был не в силах. Мне стало жизненно необходимо обдолбаться Настей до неменоза, чтобы вытравить из зудящей груди это гадкое чувство, что я для нее так и остался монстром.
Тем самым, которого она решила приручить только для того, чтобы однажды вонзить нож в спину.
И меня понесло...
От шумящей в ушах вскипевшей крови я не слышал, что шептала мне жена. Меня окончательно переклило. Я подхватил ее под бедра и закинул на каменную столешницу кухонного гарнитура. И трясущимися руками задрал подол ее сарафана сразу до пупа.
Застонал в голос.
Потому что ошалел от ее красоты. И от того, в какое нижнее белье она была упакована: черное, невесомое кружево и тонкие тесемки. С ума можно сойти! И я сошел! Стремительно...
Я провел пальцами по краешку трусиков и едва не зарычал.
А сам все твердил себе мысленно:
«Это для меня. Конечно, для меня. Да!»
Снова и снова гонял эти слова в своих опухших мозгах, как мантру, стремясь заткнуть ревнивый вой моего черного сердца. Я сам себе доказывал, что мне все лишь привиделось. Показалось. Что у меня банальная паранойя на фоне глобального спермотоксикоза.
Я слишком долго терпел.
Слишком скучал.
Слишком нуждался в этой девушке!
Она. Была. Нужна. Мне!
А дальше мы оба помчались под откос. И я снова целовал Настю, жадно впиваясь в ее губы, вылизывая ее языком и дурея от сладости ее рта. И руки жили своей собственной жизнью, распалив в жене ответную страсть.
Я скользил по ее плоскому животу. По груди, через шелковую ткань цепляя соски. Дернул вниз тесемки лифа, оголяя тяжелые полушария. И снова зарычал, когда коснулся нежной, бархатистой кожи. Не сдержался – пробежался по внутренней стороне бедра. Сжал пальцы чуть сильнее на лобке, закатывая глаза от кайфа, что вмазал мне шипастой булавой по затылку.
А затем поднырнул под тонкое кружево, круговыми движениями принимаясь растирать бусинку клитора.
Настя выгнулась в моих руках.
Застонала глухо.
А я, совершенно перекрученный, улыбнулся в ее губы, радостный до усрачки, что совсем скоро занырну в свой персональный рай. Наконец-то, блядь! И набросился на нее как одержимый.
Хотя...
Почему, как? Я таким и был.
Спустился ниже, целуя тонкие ключицы, ложбинку между грудей. Лизнул сосок, втянул его в себя и пососал нежную вершинку. Прикусил ее легонько. Отпустил. Подул. Тронулся головой, видя, как она твердеет на моих глазах.
Заурчал, когда пальчики Насти зарылись в мои волосы на макушке и с силой их потянули.
Под пальцами треснуло кружево ее стрингов. Не выдержало моего напора. Да и я сам уже плохо мог справляться с собой. Дернул за бляшку ремня. Пуговицу на брюках едва ли не оторвал к херам. Молнию рванул вниз и зажмурился, выпуская на волю взмыленный от жажды член.
А затем подхватил Настю под задницу и чуть подтащил ее к себе, проводя раскаленной головкой по ее киске.
И рухнул вниз с отвесной скалы.
В мясо, блядь!
Потому что она была сухая там.
Совершенно.
Но я проигнорировал этот факт, что за секунду будто бы содрал с меня кожу. Я не остановился. Я впервые в своей ебаной никчемной жизни смотил желанную женщину слюной. Затем и себя.
А после максимально медленно вошел в Настю.
Миллиметр за миллиметром.
Умирая от кайфа.
С привкусом пепла на языке...
Но это было так...
Охуенно!
Тесно. Горячо. И так необходимо.
И слова сами сорвались с моих губ:
– Я так скучал по тебе, малышка.
А в ответ только хриплое:
– Я тоже...
Но что еще мне было нужно? Ничего!
Я задвигался. Резко. Ритмично. Жадно. Оголтело. Мои пальцы мяли ее грудь. Сжимали ягодицы, еще глубже загоняя член в девушку, от которой у меня напрочь сносило крышу. И она стояла вместе со мной. Подмахивала мне. Сама тянулась за поцелуем.
Все было как раньше.
Я. Она. Наш голод. И страсть, что сжигала нас дотла.
И я снова и снова вколачивался в нее. Размашисто. Чувствуя, что оргазм уже лежит мне поясницу электрическими молниями. И так было до безумия круто – делать это с ней. С моей Настей. Когда она вокруг меня – обхватывала жарко. А я в ней все больше ускорялся, теряя остатки контроля.
Пока меня не убило к чертовой матери эйфорией.
Она накрыла и придушила меня так сильно, что я реально думал – не вывезу. Схлопочу инфаркт, инсульт и еще какую-то неведомую сердечную херабору. А потом просто сдохну.
От наслаждения...
Наверное, так бы оно и случилось, если бы меня не окатило ледяной водой болезненного отрезвления. И самый лучший оргазм в моей жизни тут же сдулся и потерял все свои краски.
Почему?
Да потому что мне было не пятнадцать лет. И я мог прекрасно отличить, когда женщина на моем члене реально взлетает. А когда тупо имитирует.
Ведь именно это и произошло.
Слишком громко застонала Настя. Слишком протяжно. Ее голос искусственно дрогнул, когда она усердно стискивала меня изнутри снова и снова, изображая удовольствие от процесса. Закатывала глаза, отыгрывая пик наслаждения. И долго протяжно выдыхала, делая вид, что ловит приход после пережитого восторга.
Но сердце ее билось ровно.
Щеки не горели румянцем от вскипевшей крови.
Губы не были искусаны, переживая томительное преддверие подступающего чувственного безумия.
А у меня при виде всего этого внутри что-то хрупкое, но очень важное треснуло.
Оборвалось.
И разбилось вдребезги...
Глава 39 – Ржавчина
Сергей
Помните, какое условие я выставил Насте, когда загонял ее в свои силки – в этот брак, в который она вошла не по своей воле?
Она должна была мне улыбаться...
Больно? Стыдно? Обидно? По хуё!
Нравится, не травится – терпи, моя красавица.
Что ж...
Теперь при всех этих вводных данных улыбался уже я. Как чертов псих. Растягивал губы в кривой усмешке, насиловал лицевые мышцы, но упрямо добивался нужного результата. И корчил из себя конченого слепого идиота, который не видит дальше собственного носа.
И сам себе рыл могилу.
День за днем. Снова и снова. Глубже и глубже. Потому что вдруг парализующим звуком выдернутой чеки пришло страшное, до тошноты пугающее понимание – пусть лучше не так, но с Настей. Чем снова одному.
И плевать, что легче не становилось.
Меня ломало.
Я начал планомерно гнить изнутри. Медленно. Но неотвратимо. Как кусок мяса, оставленный в тепле: я ощущал на языке тлетворный привкус отчаяния, а внутри моей черной души развелись черви, поедая все живое на своем пути. А я ведь слепо верил в то, что этого не случится никогда. Судьба с самого рождения сдала мне дерьмовые карты, но я поимел эту суку во все щели. И приспособился к этой потреблящей действительности, где все продавалось и все покупалось.
Чувства. Эмоции. Люди.
Живые куклы с ценниками – выбирай любую.
А потом, как гром среди ясного неба, ударило по кумполу осознание – любая не нужна.
Нужна одна. Конкретная.
Нужна Настя. И неважно, какую цену мне за это придется заплатить.
Я думал, что полностью завладел ей и мне хватит того, что она могла мне дать. Но уродливая правда была такова, что я банально стал ей одержим. И пока я варился в адовом котле, переживая свои первые, настоящие и больные чувства, то совсем не заметил то, что навсегда потерял.
А может, у меня никогда ничего и не было?
Не знаю...
Но после того отрезвляющего секса на кухонном столе, меня словно посадили в темную, душную комнату. А потом яркими софитами подсветили все то дерьмо, что я не мог или не хотел разглядеть во мраке.
Она так красиво давала понять, что я для нее никто.
Так мастерски.
Так тонко.
Пиздец!
Стоило только Лиссу появиться на пороге нашего дома и начинался чистый ад. Неявный. Но очевидный для того, кто зрил в корень. Сколько раз я сам охотился на живца, чтобы получить вот такую реакцию тела?
Когда девушка, встречаясь с тобой глазами, неосознанно задерживала дыхание. Когда медленно, кончиками пальцев вела по волосами, поправляя выбившиеся пряди, будто бы проверяя, идеально ли они лежат. Когда нервно облизывалась и не знала, куда деть руки. Суетилась, а потом замирала в моменте, забывая о том, что хотела сделать. Когда синяя венка на ее шее пульсировала так часто, выдавая то, что кровь уже вскипела от бурной химической реакции.
Не на меня.
На моего лучшего друга.
Вы когда-нибудь испытывали ревность? Я – да. Сначала, будучи еще совсем малым, я не понимал, кто мой враг. Тот, кто перетянул всю любовь мамы на себя, ничего мне от нее не оставив. Я все думал, что можно сделать, чтобы это изменить? Стать лучше? Умнее? Нарисовать красивый рисунок? Слепить что-то из пластилина? Напоминать ежедневно, что я – здесь! И я ведь тоже ее ребенок, которому не хватает материнской любви.
Тогда мой враг был невидимым.
Сейчас – тоже.
Я стоял рядом с Настей, считывал все ее невербальные реакции, а мои кишки завязывались в тугие, смертельные петли. По венам курсировала вместо крови серная кислота, а серое вещество в черепной коробке от безысходности превратилось в кровавый гоголь-моголь.
Если бы мне еще год назад сказали, что со мной будет твориться подобная хуйня, то я просто посмеялся бы. Я ведь не пятилетний пацан, чтобы плакаться из-за того, что оказался вдруг никому не нужным.
Я вырос.
И стал конченым мудаком, циником и потребителем, которому для абсолютного счастья не требуется другой человек. У меня был я сам. Бабки. Власть. Сила. И непомерно раздутое это, причем вполне себе оправданно.
Я был богат. Я был умен. Я был красив. Я был охуенен!
Как быстро все это сдулось и потеряло краски, стоило только Насте начать играть со мной в свои жестокие игры? Например, такие, где эта девушка кончала на моем члене исключительно в полной темноте. Но только тогда я мог хлебнуть своей вожделенной, но отравляющей иллюзии, что она все еще моя – лежала подо мной, выгибалась страстно, стонала без фальши.
Пока я живо разлагался на атомы, силился понять, какие мысли бродят в ее симпатичной, мстительной головке. Она думает об Игнате? Представляет его руки вместо моих? В ее фантазиях это его член жадно вколачивается в ее влажную, горячую тесноту? Это ему она так беззаветно отдается, кончая быстро и бурно?
В эти моменты я ненавидел себя, как никогда.
А еще впервые ощущал себя использованным.
День за днем...
Прошла весна и уступила место липкому, душному, столичному лету. А я все еще ждал, что проблема как-то решится или рассосется сама. Что однажды Насте просто надоест играть со мной во все эти смертельные кошки-мышки и она снова посмотрит на меня, как раньше – будто бы между нами есть что-то ценное и на чем можно заложить фундамент чего-то настоящего.
Вечного.
Зря я это делал.
К середине июля я уже почти закончился. Я смотрел на свою жену и явственно ощущал, как что-то внутри меня рвется. Что-то, что мне важно было спасти.
Мне необходимо было сбежать. Хоть куда-то. Мне нужно было немного выдохнуть. Остыть. Прийти в себя, потому что за эти долгие месяцы я докатился до ручки. Я превратился в конченное, избитое и почти дохлое чудовище, которое рычит и скалится внутри. Но улыбается снаружи. Потому что так было надо.
Надо! Сука! Надо!!!
Я думал, что поступаю правильно.
Но это было началом конца.
Я увез их. Киру и Настю. Не привязывался к датам. Просто снял огромную виллу на берегу океана, веря, что если сменю декорации, то меня хоть немного, но отпустит. И ее тоже.
Что ж...
Первое время так и было. Я купал Киру в теплой, прозрачной, как слеза, морской воде. Крепко держал Настю за руку, когда мы гуляли с ней вечером по пляжу. Она снова улыбалась мне, но улыбка ее выходила будто бы приклеенной на суперклей. Как у человека, который ходит на нелюбимую, но очень нужную работу.
Ее хватило на четыре дня.
На пятый Настя уже была не со мной. Она постоянно с кем-то переписывалась. Отмахивалась от меня. У нее все чаще болела голова. Бесила тропическая жара. Раздражало солнце. Не радовало море. И только своему злобному телефону она теперь улыбалась, но не мне. И все строчила и строчила там что-то. Казалось бы, бесконечно.
Я не хотел знать, что она там пишет.
И хотел одновременно.
Мне позарез была нужна правда, но я не знал, что потом буду с ней делать.
А когда напоролся на нее внезапно, то задохнулся и зажмурился, такой болезненной она оказалась. Впупила наотмашь, оставляя рваную, кровоточащую рану, которая стремительно загноилась и вызвала сепсис.
Это случилось как-то нечаянно. А может быть, и специально, кто теперь разберет? Но Настя отвлеклась на крик проснувшейся дочери и откинула от себя телефон.
А я увидел, что переписка с Алисой Ковалевской за все это время была напрочь удалена. Последнее, что еще болталось в чате с ней, датировалось апрелем. То есть, Настя обсуждала с ней что-то и тут же сносила это все под ноль.
Это был еще один филигранно выверенный удар по моей выдержке.
Спустя месяц в отпуске мы впервые с Настей поругались. Шансов не сделать этого уже не было. Она завелась, когда я просто прижал ее к себе и попытался поцеловать. Вырвалась и давай "мироточить". Что устала. Что ей здесь скучно. Что она истосковалась по общению с подругой. Что у Киры скоро первый важный праздник – ей исполнится шесть месяцев. И у нее нет желания встречать его лишь в моей компании.
Расплакалась.
Потом извинялась. Жалась ко мне, словно котенок, и просила понять. И простить. Ссылаясь на стресс, недосыпание, послеродовую депрессию и ретроградный Меркурий. Пыталась все перевести в шутку. А уже ночью, думая, что я сплю, написала Алисе буквально следующее:
«Я задыхаюсь здесь. С ним».
Отправила. Дождалась, когда сообщение будет прочитано.
И тут же его стерла...
Сергей
В ту ночь я не спал до самого рассвета.
Я впервые себя мысленно разбирал по запчастям. Рассматривал отрешенно все эти проржавевшие, покрывшиеся копотью детали. Собирал их заново, выбрасывая те, которым больше не находилось места. И опять колошился в своей душе, стараясь понять, как перекроить эту реальность под себя. Или себя под эту реальность.
Но так и не находил удобоваримого решения.
А то, что лежало на поверхности, пугало меня до чертиков. Вот такого здорового лба, под сраку лет, извечно шагающего к своей цели по головам и плюющим на чужие судьбы. Я бы мог и сейчас поступить так же, как и привык – снова сломать под себя то, что гнуться не хотело.
И все.
Это ведь было так просто.
В прошлой жизни – да.
Теперь же я ходил по краю. Балансировал, боясь упасть в пропасть. Знал, что упаду. Что сам шагну в зияющую бездну, но упрямо оттягивал момент, когда сделаю это.
И сомневаться уже не приходилось.
Почему?
Потому что я слишком привык брать от жизни все, а не только то, что она мне выдавала «по карточке». В жопу ей!
Мне нужно все или ничего не надо вовсе.
Уже на следующий день мы с Настей и Кирой вернулись в Москву, которая встретила нас раскаленным асфальтом, палившим солнцем и тридцатиградусной жарой. Дочка особо не заметила перемен. Я тоже, так как почти полгода был не человеком, а взведенным курком. А вот жена расцвела на глазах. И хлопала в ладоши, когда узнала, что к празднику Кире уже почти все готово.
Мой новый ресторан за городом закрыли на нужную дату, превращая его в не просто место на карте, а в сказочное королевство для моей принцессы. Конечно, Кира еще не понимала происходящего, но это не мешало мне баловать мою малышку. Я заказал ей платье от французского кутюрье и медальон из белого золота с ее инициалами.
Все самое лучшее было для нее, и вся эта предпраздничная суета помогала мне еще оставаться человеком, а не превращаться в того, кто рычал и скалился внутри.
В монстра.
Накануне праздника Настя уехала с Алисой на шопинг. Потом целый вечер примеряла те три платья, что купила для себя на торжество. У меня совета не спрашивала. Но ее метания было не скрыть. Да и меня самого тянуло к ней как магнитом. Застыл в дверях гардеробной и смотрел на нее, как чумной, не веря в то, что эта девушка вообще реальна.
А затем прохрипел, не узнавая собственный голос:
– Мне больше нравится то, которое кремовое.
Она лишь криво мне улыбнулась и кивнула. А на следующий день вышла ко мне при полном параде, надев голубой наряд. Я предпочел не заострять внимания на том, что мне в этот момент было больно. И на том, что мне не плевать там, где плевать ей.
Она сияла. Изнутри. Снаружи.
А я давно уже сдох и сгинул. До основания...
Наверное, именно поэтому в разгар праздника я не чувствовал ровным счетом ничего, кроме звенящей пустоты внутри, будто бы уже похоронил все свои надежды на чудо. Кивал гостям, принимал поздравления, улыбался, отвечал на вопросы и изо всех сил корчил из себя счастливого семьянина. А сам смотрел на то, как пока еще моя Настя о чем-то взахлеб щебетала с Лиссом. Поправляла свою прическу. Будто бы невзначай касалась его рукава. Смотрела не в глаза, а на его губы.
И улыбалась ему так, как никогда не улыбалась мне.
Игнат поймал мой взгляд. Скрипился. А спустя всего несколько минут оказался рядом. Какое-то время мы просто молчали, а затем друг все-таки решил побренчать на моих и без того убитых нервах:
– Я все ждал, когда ты мне что-то скажешь. И не дождался...
– А хули тут говорить? – пожал я плечами.
– Блядь! Ну, ты же не дебил, Панарин? – тихо рявкнул Лисс, а я усмехнулся.
– Не дебил.
Наверное...
– И что ты будешь делать? – изменил он позу, перекрывая мне обзор на Настю, которая оживленно болтала с какими-то гостями, но нервно поглядывала в нашу сторону.
– Без понятия.
Это был чистой воды пиздец. И мы оба прекрасно это понимали. Мы с Настей на полной скорости неслись в разные стороны, с каждой секундой все больше и дальше удаляясь друг от друга. Связанные Кирой, но бесконечно чужие люди.
Почти незнакомцы.
Может, именно поэтому ревность, что клокотала в моей груди, больше не разъедала мне мозги. Нет, она трансформировалась во что-то иное – темное, вязкое и холодное. В то, что помогало мне обострить все мои инстинкты и главное – чувство самосохранения.
Если бы не она, то я просто уничтожил бы нас обоих к ебеням. Например, прямо тогда, когда уже после праздника, по дороге домой, Настя задала мне вопрос, будто бы незначаще и равнодушно, но от меня не укрылось, как она тревожно теребила золотой браслет на своем запястье.
– О чем вы говорили с Игнатом сегодня?
Я слышал, как мой термоядерный реактор за ребрами зашипел, политый ледяной водой.
Ебать!
– Почему ты спросила?
– Он выглядел напряженным. А ты злым.
Вау! Какая наблюдательность.
– Он хочет стать крестным для Киры, – легко рассмеялся я, глуша в себе взрывную волну, сметающую все на своем пути. И все потому, что губ Настя коснулась улыбка. Теплая. Нежная. Такая искренняя.
– А ты снова ему отказал, так?
– Ты вроде бы была против его кандидатуры.
– Я? – искренне удивилась Настя. – Пф-ф, так это когда было, Сереж? Еще до рождения малышки? А сейчас все изменилось...
Сука!
Еб твою мать!
Сердце врезалось в ребра с такой силой, что у меня потемнело в глазах. И я отвернулся от греха подальше, чтобы не смотреть на эту девушку и взглядом не показывать ей, что я думаю по всему этому блядскому поводу.
– Неужели? – изнасиловал я свои голосовые связки, чтобы произнести это слово ровно и без срыва.
– Да! Игнат замечательно возится с Кирюшей. Это же видно, что он ее любит. И она его тоже. Да и давай честно, кто еще, кроме него, справится с ролью крестного отца лучше? Это, во-первых. А, во-вторых, он – твой самый близкий друг, и ты доверяешь ему. А значит, доверяешь и я.
– Хорошо, – на последнем живом нерве вытолкнул я из себя ответ.
– Правда? – радостно воскликнула Настя.
– Конечно, – кивнул я, мазнув по ней усталым, полным безысходности взглядом. Затем прижал ее к себе крепко-крепко, чувствуя, как по венам курсирует серная кислота, выжигая на своем пути абсолютно все.
И оставляя после себя лишь покореженный, оплавленный остов из былых чувств, эмоций и надежд.
Вот же как бывает, да? Я день за днем планомерно сдирал с себя броню, а затем и кожу, чтобы наконец-то показать этой девушке то, какой я есть на самом деле. А теперь приваривал все обратно прямо к обугленному, кровоточащему мясу, чтобы дать Насте то, что ей было нужно.
Осталось только пройти этот последний отрезок пути по битому стеклу.
И все...
Глава 40 – Похороны
Сергей
Кира. Такая красивая...
Может, все это было нужно только для того, чтобы она появилась на свет? И никакого другого скрытого смысла просто нет. Зачем я встретил Настю тогда в том лифте? Зачем принял ее на работу? Зачем домогался и изнасиловал?
