Текст книги "У тебя нет выбора (СИ)"
Автор книги: Даша Коэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)
– Пустите меня, – не своим голосом прокаркал я, но тут же обмяк.
– Вы сделаете только хуже!
Блядь.
Блядь!!!
Меня невозможно было остановить. Я в ужасе снова и снова рвался к ней. Пытался схватить ее за руку. Докричаться. Но Настя меня уже не слышала. Она была все дальше. Пока три крепких медбрата не выволокли меня из операционной, в которой оглушающим набатом гремели самые страшные слова на свете.
Самые!
– Асистолия!
– Заряд! Триста джоулей!
– Эпинефрин еще!
– Держим?
– Теряем!
А в следующий момент мой слух резанул долгий беспрерывный писк остановившегося сердца...
Глава 36 – Вернись ко мне!
Сергей
Время поставили на паузу.
Я слышал, как звенели и рвались мои нервы. Я гудел под напряжением и задыхался от того, с какой силой мотор снова и снова на стероидной злобе врезался в ребра, пытаясь выломать их к чертовой матери. Глох. Троил. Скатывался в позорную истерику и в унисон со моей орал безмолвно только один-единственный вопрос:
«Что мы, блять, будем делать, если Насти не станет?»
Ответа я не знал.
Отбивался от него неистово. И слепо пялился в панорамное окно клиники на серый, промозглый февральский день. Мокрый асфальт высвечивали фары автомобилей. Люди торопились по своим делам. Улыбались. Строили планы на романтический вечер.
А я внутренне переломанный подыхал в неизвестности.
Еще вчера я считал эмоции слабостью, которую нельзя было себе позволить даже тогда, когда мир вокруг рушился. Сегодня же я хватался за каждую из них, как утопающий за пену морскую, потому что только так, чувствуя внутренний вой раскуроченной души, я еще ощущал себя живым.
Хоть и абсолютно бессильным.
Не знаю, сколько я простоял вот так – захлебываясь паникой и сожалением. Со стороны – неприступная, непобедимая скала. А внутри – пылающий факел. Но где-то на этом страшном моменте двери реанимации наконец-то распахнулись, и навстречу мне вышел главный реаниматолог клиники – седой мужик с грустными глазами.
– Говорите! – решительно шагнул я к нему, видя, как он мнется и беззвучно перебирает губами, очевидно, не зная, как начать этот непростой разговор.
Сука!
Если он вышел сказать мне, что у меня больше нет моей Насти, то я разъебу на хуй этот гребаный мир до основания. Доберусь до смерти и бога и трахну их во все щели, бляди!
А потом заставлю отдать мне мою женщину хотя бы для того, чтобы обнять ее и сказать ей, что она была лучшим, что со мной случилось в этой злобучей жизни.
– Мы запустили сердце...
Блядь!
У меня закружилась голова, и я тяжело уперся рукой в прохладную стену. Мне казалось, что колени в моменте превратились в желе, а кости стали ватными и тяжелыми.
– Сейчас ваша жена на ИВЛ, но она нестабильна, Сергей Александрович. Давление держим препаратами. У нее огромная кровопотеря. Мы делаем все возможное, но...
– Но? – сглотнул я прогорклый ком в горле и потер воспаленные глаза. А затем впился в фигуру доктора немигающим, карающим взглядом.
– Я не буду вам врать, Сергей Александрович. Ситуация критическая.
Пиздец!
Я не мог больше ничего из себя выдавить, кроме одного короткого кивка.
Врач развернулся и хотел было уйти, но меня бомбануло изнутри панической атакой. Сильной. На разрыв. И я кинулся к нему, в каком-то бесконечном ужасе, пытаясь продавить ситуацию так, чтобы она не была такой до безумия патовой.
– Вы, наверное, не поняли, кого спасаете, да? – я перешел на свистящий шепот. – Что ж, мне нетрудно объяснить, но слушайте меня предельно внимательно. Вы сейчас вернетесь к моей жене и будете спасать ее так, будто бы от этого зависит ваша жизнь. Потому что это так и есть. И если эта критическая ситуация не выправится, то через двадцать минут здесь будут те, кто разбирается в вопросе – лучшие специалисты из Бурденко и Склифа. А если и они облажаются, то я увезу Настю частным бортом в Швейцарию, Германию или Израиль. Плевать! Мне не нужно делать все возможное, ясно вам? Мне нужно, чтобы вы сотворили гребаное чудо и вернули мне жену, а если нет, то я от вашей богадельни камня на камне не оставлю. Я ясно выражаюсь?
Я рычал, как загнанный зверь.
Но мне было насрать.
– Сергей Александрович, послушайте, наша клиника располагает всеми передовыми технологиями для оказания помощи роженицам с тяжелыми патологиями, включая критические состояния. Вашей женой занимаются лучшие в Москве анестезиологи-реаниматологи, неонатологи и трансфузиологи. У нас есть современное оборудование для мониторинга состояния Анастасии, респираторной поддержки, терапии и других необходимых процедур. Вы сделаете только хуже, если будете привлекать специалистов, кто не знаком со всей клинической картиной и лишь потеряете драгоценное время. И это уже не говоря о том, чтобы куда-то везти ее в таком состоянии. Этого нельзя делать! Услышьте меня, я вас очень прошу!
– Каковы шансы? – мой голос стал еще тише и холоднее.
– Сергей...
– Говорите! – жестко отчеканил я приказ.
А доктор принялся наотмашь бить меня страшными до дурноты фактами, которые форменно сводили меня с ума своей непоколебимой жесткостью.
– У Анастасии кардиопульмональный шок – это когда функции сердца и легких нарушены критическим образом. ДВС-синдром, который приводит к образованию множественных тромбов по всему организму. К тому же гипоксия была слишком долгой. Шансы выжить при таком раскладе у пациентки пятнадцать на пятьдесят. Но я буду с вами честен – последствия могут быть необратимы. Парезы, нарушения речи и памяти. Вероятность, что ваша жена вернется к вам прежней – не более десяти процентов.
Пиздец!
– Значит, вы сделаете так, чтобы это случилось, – шагнул я к врачу почти вплотную и просипел, сжимая руки в кулаки.
Доктор шумно сглотнул и коротко кивнул. Развернулся и скрылся в операционной. Дверь за его напряженной спиной захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом. А я опустил голову и беспомощно зарычал, понимая, что мне больше некуда идти.
И ничего больше не нужно.
Только бы моя Настя от меня не ушла. Пусть останется. А там уж я весь этот ебучий мир вверх тормашками переверну, но верну её здоровье и право жить на полную катушку, а не вот так, где либо смерть, либо инвалидность.
Разве это вообще справедливо?
Я её изнасиловал. Я заделал ей ребенка. Я ей выкрутил руки до хруста, заставля вступить со мной в брак и каждый гребаный день улыбаться мне.
Я. Я. И только я!
Какого хуя расплачиваться за все это дерьмо должна она – девочка, которая никому не причинила никакого вреда? Она просто хотела сама распоряжаться своей жизнью! Хотела совершать глупости, ошибаться и набивать собственные шишки! Она имела на это полное право!
Твою мать!
Почти сутки я заживо варился в бурлящем адском котле. Я не спал. И не ел. С меня бесчисленное количество раз метафорически слезала кожа, когда я снова и снова видел, как мимо меня проносятся каталки с очередной порцией крови для переливания.
Каждый раз мое сердце испуганно замирало, когда двери реанимации открывались и из них выходила медсестра с очередными неутешительными для меня новостями.
Все вокруг превратилось в кровавое размытое пятно.
И некого было винить, кроме себя самого...
Может быть, именно поэтому я и скатился в торг с чертовой судьбой. И главное – с самим собой. И, наверное, впервые за свою грешную жизнь молился гребаному богу, мысленно опуская перед ним голову и признавая факт того, что он меня все-таки переиграл. Теперь же я просил у него лишь пересдать мне карты. В последний раз!
И тогда...
Я отпущу Настю. Если она этого захочет. Только пусть останется жива!
Пожалуйста...
Глава 37 – Моя девочка...
Сергей
Что ж...
Вопреки всему я на максимум напряг всех своих знакомых, партнеров и должников, но не пустил вопрос лечения Насти на самотёк, резонно считая, что в данном случае лучше перебдеть, чем недобдеть. Для стабилизации её состояния были брошены все возможные силы. Я пропустил через центрифугу весь мир, но выжал из него максимум, чтобы моя жена осталась в живых.
Неделю я балансировал на острие ножа. Слушал прогнозы. Рычал на врачей, требуя невозможного. Контролировал каждый их шаг. Снова и снова откровенно им угрожал, заставляя выкладываться на двести процентов из ста.
Сам внутренне разлагался на атомы от изматывающего отчаяния и призрачной надежды на чудо.
Но в итоге услышал то, что хотел:
– Сергей Александрович, спешим сообщить вам, что кризис позади. Мы стабилизировали все жизненно важные функции организма Анастасии. Устранили ДВС-синдром. Полностью компенсировали кровопотерю. И предотвратили все осложнения – почечную недостаточность, отек легких и сепсис. Конечно, она пока на ИВЛ, но с тенденцией к улучшению.
Пиздец!
Я чуть в обморок не хлопнулся, как хрестоматийная кисейная барышня, отвечаю. В кровь поступило такое запредельное количество адреналина, что меня затрясло. Тело загудело, как трансформаторная будка. И веки схлопнулись, так как картинка перед моим взглядом зарябила и размазалась.
– Что дальше? – прохрипел я, чувствуя, как во рту критически пересохло.
– Разумеется, пока еще слишком рано переводить пациентку в стационар. Думаю, что пока мы понаблюдаем ее в реанимационном блоке. Плюс-минус неделя. Это необходимая мера безопасности, – поджал губы врач, а я сухо кивнул.
– Есть еще что-то, что я должен знать?
– Позвольте сказать, Сергей Александрович, что ваша жена большая молодец. Очень сильная девочка, – решительно отчеканил доктор, а я отвернулся и сжал пальцами переносицу.
Сильная...
Если бы не я и не мое бесконечное «хочу», то ей бы не нужно было через все это дерьмо проходить. А я ее заставил. Лишил выбора.
Блядь!
После этого разговора я еле дошел до курилки, где одну за одной сдобрал за раз сразу полпачки сигарет. Сердце за ребрами глухо, руки тряслись. Мозг расплавился от облегчения и еще чего-то такого нового и мне неизвестного, но скребущего изнутри так сильно, что мне хотелось орать в голос.
Не знаю, наверное, если бы я умел плакать, то я бы разревелся, как ребенок. Только от радости. Но мне осталось лишь слепо таращиться перед собой совершенно сухими, но воспаленными глазами, и дышать полной грудью, впервые за неделю не чувствуя, будто бы легкие были под завязку забиты стекловатой.
Немного отдышался.
А затем снова в бой с ветряными мельницами.
За прошедшую неделю я фактически переехал в клинику, боясь пропустить улучшение или не дай бог ухудшение здоровья Насти. Занял палату ближе к детскому крылу. В таком размотанном состоянии я все равно бы заниматься малышкой не смог. И определиться с толковой няней тоже. Не тем мозги были заняты. А здесь, под наблюдением высококвалифицированного персонала и с круглосуточным мониторингом я знал, что с Кирюхой все в порядке. Она росла здоровой, красивой и ела с аппетитом. Я заходил к ней ежедневно, стоял над кувезом и смотрел, как она самозабвенно посапывает. Несколько раз удивлялся тому, что новорожденная не изводит местных санитарок громким плачем, но мне сказали, что моя дочь – идеальный младенец. Она будто бы понимала, что сейчас не время привлекать к себе внимание.
Она просто ждала маму.
Как и я.
Правда, не обошлось без эксцессов.
На четвертый день моя мать все-таки потеряла Настю. А потом принялась обрывать телефон и мне. А я вообще про нее забыл. Надо ли говорить, что от новости, что эта женщина наконец-то стала бабушкой, у Елены Панариной едва не приключился апоплексический удар?
Не то, чтобы мне было до этого дело.
Но да, на термоядерном ускорении моя мать примчалась в клинику уже спустя какой-то жалкий час. Вместе с отцом, разумеется, в виде тяжелой артиллерии. При параде: с идеальным макияжем и укладкой, источая удушающий запах дорогих духов, который извечно вызывал у меня тошноту. В ссоболях. И сразу с ног принялась привычно требовать, чтобы этот мир повернулся ко всем задом, а к ней передом.
– Где моя внучка, Сергей? – задыхаясь, втопила она сразу пятую космическую, забывая даже поздороваться со мной. Про то, чтобы спросить, как себя чувствует Настя или я в такой тяжелой ситуации, мозгов у нее, разумеется, не хватило.
– Здравствуй, мама, – сухо кивнул я.
– Опустим никому не нужные любезности, сын. Я хочу видеть ребенка и лично убедиться, что с ним все хорошо. Сейчас же!
– Еще, что ты хочешь? – вопросительно поднял я брови и улыбнулся, в, казалось бы, миллионный раз, поражаясь ее незамутненности.
А мать стремительно выпала в нерастворимый осадок.
– Не поняла, – посмотрела она на меня тут же шокировано. – Это что еще за тон?
– Задай себе такой же вопрос, и тогда мы, может быть, мы поговорим, – развел я руками.
– Саша, скажи ему, – требовательно повернулась она к отцу и топнула ногой, как маленькая избалованная пятилетняя девочка.
– Сереж, давай полегче, мы все на взводе, – сурово поджала губы ее муж, а я жестко усмехнулся.
– Ах, прошу прощения, – внутренне перешел я точку кипения, но внешне остался абсолютно невозмутимым.
– Не делай из меня врага народа, сын, – потрясла в воздухе указательным пальцем мать. – Просто я не могу допустить, чтобы моя крошка жила здесь, в казенных стенах и получала заботу от бездушного персонала!
Bay! А я, видимо, тут так – насрано.
Все! С меня хватит.
– Моя, – поправил я ее.
– Что?
– Моя крошка, мама. Не твоя, – припечатал я.
– О, перестань включать обиженного мальчика, – отмахнулась она. – Сейчас не та ситуация, чтобы перетягивать одеяло на себя! Ты на эмоциях неспособен мыслить логически. Сиди с женой, держи ее за руку, а мы с отцом займемся остальным. В конце концов, восстановление Насти может затянуться на долгие месяцы! Мы заберем внучку домой и сами позаботимся о ней сколько надо, пока вы тут решаете свои проблемы.
Свои проблемы...
– Нет, – очень мягко ответил я, глядя прямо в ее пустые глаза.
– Что значит «нет»? – непонимающе моргнула мать.
– Это значит, что моя дочь останется здесь. Со мной. И с Настей. С мамой и папой.
– Ты с ума сошел, сын? – всплеснула она руками.
А я сделал в ее сторону один решительный, жесткий шаг, пока не навис над ней скалой, принимаясь холодно цедить слово за словом:
– Это ты сошла с ума, если думаешь, что я доверю тебе своего единственного ребенка.
– Да как ты смеешь? – тихо рявкнула она.
– Очень просто, мама. Я, знаешь ли, прекрасно осведомлен, насколько ты можешь быть заботливой, – последнее слово я просто выплюнул ей в лицо.
Не удержался, знаю. И нет, это не было местью или отголоском прошлых обид. Это была простая и уродливая констатация факта. Не более.
Мать же в ответ лишь открывала и закрывала рот, как глупая рыбина. Моргала накрашенными ресницами. Силилась что-то сказать, но мне было уже не до нее. Я повернулся к отцу и коротко поведал о том, как идут дела у Насти. Не знаю, интересно ли вообще было этим двоим, что происходило с моей женой, но я просто сделал это.
На остальное мне было уже плевать.
Что было после?
Ну, моей матери было жизненно необходимо быть центром всеобщего внимания. Какая там Настя? Вы о чем вообще? Какая, к черту, эмболия околоплодными водами? У нее там была своя атмосфера. И все должны были эпично просраться, но сделать так, как она хочет.
Ей была нужна новая игрушка любой ценой.
Она все-таки начала размахивать руками и имитировать повышение давления, предобморочное состояние и прочую забористую бабскую хуету. Я этим давно не впечатлялся. Слишком хорошо знал эту самовлюбленную згоистическую женщину. А вот отца в который раз прорвало. Хотя не думаю, что он реально о ней волновался. Скорее, она просто феерически его заебала. Недаром же он околачивался на работе триста шестьдесят четыре дня в году с утра и до позднего вечера.
Вот и теперь перспектива дальнейшего выноса мозга как никогда маячила перед ним во всей своей безобразной красе.
Сразу после, как госпоже Панариной выдали убойную дозу успокоительного, мой папаша попытался меня обработать и дожать. Мол, ну как же так? Это же твоя мать. Ко-ко-ко...
А я вежливо попросил его отвалить.
Каков неутешительный итог? Меня наградили очередным «почетным» титулом:
– Я просто хотела помочь, Сережа! От чистого сердца! Мы же семья!
– Какая-то точечная у тебя тревога, мама...
– Ты жестокое чудовище! – очень натураллистично всхлипывала и подвывала мать, кося на отца и фиксируя, насколько еще можно прогнать всех под себя.
Я же только кивнул и коротко зафиналил эту милую семейную драму:
– Спасибо за комплимент, мама.
Конечно, она притащалась в клинику уже на следующий день. И продолжала исправно делать это, воркуя с Кирой под моим зорким присмотром. И вела себя почти прилично, лишь единожды фыркнув и сказав, что дочь мы назвали просто ужасно:
– Кира! Что за имя вообще такое? Плебейское же совершенно. Не могли дать что-то более утонченное и элегантное? Елизавета! Екатерина! Александра! София на худой конец! Но нет же...
– Не вздумай что-то подобное ляпнуть Насте, поняла?
– Каким же невыносимым ты стал, Сережа! – возмущенно зашипела она, а я лишь жестко усмехнулся.
– Да, именно так оно и бывает, мама. Людям категорически не нравится, когда с ними начинаешь вести себя точно так же, как они с тобой.
Примерно в таком напряженном ключе минула еще одна неделя. Хотя не сказал бы, что печали моей дражайшей матушки меня как-то особенно волновали. Она рвалась заменить Кире мать. Я же день за днем планомерно ставил ее на место. Жестко. Ультимативно. И совершенно не жалея ее хрупкую душевную организацию.
Мне было глубоко фиолетово на все, кроме жены и новорожденной дочери.
А выдохнул я только тогда, когда мне сообщили, что Настю наконец-то вывели из медикаментозной комы. Она пришла в себя и была готова переехать в стационар.
Где я смог бы ее увидеть...
Сергей
Мотор за ребрами снова забарахлил. Но я уже настолько привык к этому рваному, захлебывающемуся кровью биению, что совсем не обратил на него никакого внимания. Подумаешь, почти схлопотал сердечный приступ? Ну и что?
Живой же...
Но реальность перестала казаться мне одним сплошным уродливым черно-белым пятном. И в конце пресловутого тоннеля вдруг забрезжил яркий солнечный свет. Еще вчера я пер вперед в кромешной темноте. А теперь получил карту выхода из адского лабиринта.
Интересно, за что?
Или это дань Насте в кой-то веки?
Я этого не знал...
Но сейчас, когда я стоял перед реанимационной палатой, в которой лежала моя жена, я давал себе лишь одну установку: неважно, кому был выдан этот билет в счастье, Насте или мне – я не могу его похерить. В этот раз я обязан все сделать правильно.
Просто потому, что обещал это. В первую очередь – самому себе.
Я нервничал. Ладони вспотели. Конечности стали ватными и непослушными. Дыхание сбилось. А затем вовсе перешло на гипервентиляцию легких. Такое странное ощущение. Такое живое. Опьяняющее...
И я толкнул дверь.
Но вновь растерялся. Как и в каждый раз, когда смотрел на нее из стерильного бокса через стеклянное ограждение. Настя лежала на больничной койке такая хрупкая, почти эфемерная. Казалось, коснусь ее, и она рассыплется. Бледная до синевы, с темными кругами под глазами, с желто-фиолетовыми кровоподтеками.
Словно бы ее кто-то жестоко избил.
Я сделал шаг в палату и замер. Настя не вздрогнула, когда за моей спиной с тихим щелчком закрылась дверь. Она слепо смотрела в окно, чуть нахмурившись и покусывая потрескавшиеся губы.
– У меня так сильно болит голова, знаешь? Кажется, что еще чуть-чуть и она просто лопнет, – прошелестела она едва слышно и наконец-то повернулась ко мне. Медленно и осторожно, чуть щурясь от тусклого февральского солнца.
Я ринулся к ней, но у кровати замер, в нерешительности, не зная, как быть и что делать дальше. Как-то внезапно оробел, впервые с коротких штанчиков чувствуя себя до жути неуверенно. Огляделся. Сел на стул рядом с ней.
Тяжело вздохнул.
А затем все-таки протянул руку и подхватил ее невесомую ладошку. Максимально осторожно переплел наши пальцы. А там уж не выдержал и прижался губами к ее тонкому запястью, чувствуя, как меня изнутри взрывают эмоции.
И боль.
– Настя...
Она не дала мне закончить мысль. И я ее тут же потерял.
– Наша дочь, Сереж? Где она? Она родилась?
– Да...
– Я ничего не помню, – ударила она себя по виску тыльной стороной ладошки и всхлипнула. – Скажи, что мне не врут и она в порядке!
– Тебе не врут, – сглотнул я горький ком в горле, пытаясь говорить уверенно и ровно.
– Силюсь вспомнить, а в голове пустота, – ее подбородок задрожал, и Настя посмотрела на меня с упреком. – Почему я ничего не помню, Сережа?
Ее голубые глаза, еще воспаленные и больные, расширились в страхе. Пальцы вцепились мне в руку. Ее взгляд забегал туда-сюда, и жена задышала учащенно. Ее веки разбухли от слез. А мне стало так ее жаль.
До ломоты за ребрами!
– Не плачь, малышка, – подался я к ней ближе и аккуратно прижал девушку к себе, стараясь говорить без внутреннего надрыва и уверенно. Передать ей хоть бы толику своей силы.
– Мне страшно, Сереж. В голове все перепуталось. И мысли кипят в черепной коробке такие странные. То злость. То отчаяние. То надежда глупая. То ужас, что все вы просто тянете время! Я лежу тут уже два часа. Два, ты понимаешь? И все это время меня кормят байками из склепа, почему я не могу увидеть свою дочь. А мне плевать на все! Покажите мне ее! Иначе клянусь, я разнесу эту клинику к чертовой матери, ясно?
– Ясно, детка, – улыбнулся я, поражаясь силе духа этой хрупкой девушки.
А еще понимая в очередной раз, что в другую я бы так эпически не вмазался. Только в эту.
Исключительно в эту.
Я оставил ее на несколько секунд, чтобы отдать приказ. А уже через пять минут санитарка осторожно вкатила в палату кувез, в котором спала безмятежным сном наша дочь.
Жена замерла, по-детски прижимая кулаки к губам. А я видел, как из ее глаз потекли слезы. Я сам бы поступил так же, если бы мог. Потому что не было на свете ничего прекраснее той, что мы создали вместе с Настей – девочки с пухлыми щечками и длинными ресничками, которые прямо сейчас подрагивали во сне. Ее крохотные пальчики шевелились, будто бы она пыталась ими прихватить что-то очень для нее важное.
– Как ты ее назвал? – прохрипела Настя.
– Кира. Как ты и хотела.
Она протянула руку и всего один раз прикоснулась подушечкой указательного пальца к маленькому носику. Будто бы не верила, что эта крошка реальна, а не плод ее фантазии. Всхлипнула громко, пытаясь взять себя в руки. А затем окончательно сорвалась.
Ее накрыло. Плотно. С головой. Облегчение, страх, любовь и отчаяние. Все сразу, и я, как никто, ее понимал.
– Настя, ну все, – попытался обнять я жену, но ее трясло так сильно, что датчики, прикрепленные к ее телу, оглушающе взвыли.
В палату тут же вбежала лечащий врач моей жены. А та, понимая, что у нее сейчас заберут ребенка, зарыдала еще горше.
– Нет!
– Настя, успокойтесь. Вам нельзя нервничать. Нельзя напрягать организм.
– Нет! – сорвалась жена на крик.
– Успокоительное, – отдала четкий приказ доктор. – Внутривенно.
– Не надо! Сережа! Помоги мне! Останови их! Нет!
Спустя секунду ее голос стих. Спустя еще одну – она измоденно опустила веки, до последнего следя за тем, как из палаты увозят нашу дочь. Тянула к ней руку. А затем провалилась в спасительный сон. Когда же она окончательно потухла, врач постаралась объяснить мне причину этой вспышки. Заверял, что все это временное явление.
Что сознание Насти проймется. Однажды...
Что спутанность мыслей, провалы в памяти и излишняя эмоциональность – это нормально в ее ситуации. Что специалисты обязательно ей помогут встать на прежние рельсы. Что она сильная, смелая и молодая, а потому обязательно вернется ко мне такой, какой была прежде.
Но главное – ей нужен покой.
А у меня от этих слов внутри все горело диким, адовым огнем. И я ненавидел себя за то, что стал причиной всех этих испытаний, которые выпали на долю Насти. Но на другом плече у меня всегда сидел дьявол, и он нашептывал мне совсем другие мысли.
Приятные. И утешительные.
О том, что Насте повезло. И о том, что она бы умерла, если бы рядом с ней в родах оказался не я, а какой-то ширпотребный мужик. Что эта гребаная эмболия случилась бы с ней в любом случае. Не сейчас, так в будущем, когда бы она забеременела от другого. Но ее бы не спасли просто потому, что рядом бы не было меня – того, кто нагнул весь мир, но переломал руки самой Смерти с чертовой косой, что схватила своими когтистыми лапами мою женщину и попыталась у меня ее украсть.
И теперь время шло.
День тлел. За ним приходил новый.
И моя Настя потихоньку, осторожными шажками, но шла на поправку. Ее оставляли в сознании все дольше и позволяли побывать в компании Киры все чаще. Мало-помалу высохли слезы. Медленно, но все же сходили синяки с ее нежной кожи. Все чаще на ее осунувшемся лице появлялась улыбка.
Всегда в адрес дочери.
Никогда для меня.
А спустя неделю доктор разрешил и даже настоял на общении Насти с более широким кругом лиц, дабы осторожно начать ее социализировать после пережитого. Первой в клинику нагрянула Алиса Ковалевская, кудахтая вокруг подруги, как настоящая курица-наседка. После нее приехал Лисс. За ним Борзов. А там уж очередь подошла и к моим родителям.
Мать моя усердно заламывала руки, изображая дикую радость встречи. Отец кивал на каждое ее слово. И вроде бы ничего не предвещало беды. А потом зазвонил мой телефон – меня вызывали по важным деловым вопросам, не ответить было нельзя.
Я кивнул и предупредил Настю, что оставлю ее всего на каких-то пять минут.
Обманул. Задержался на семь.
А когда вернулся к ней, то подорвался на диком деструктиве. И вроде бы понимал, что газовать нельзя, а не смог. Ибо топливо в меня залили сразу полный бак и реактивное.
А дальше все.
В мясо, блять...
Сергей
Я резко притормозил у двери, вцепившись в ручку до побелевших костяшек пальцев. Смотрел исподлобья в узкий створ. И слушал.
И наверное, впервые в жизни понимал, в кого именно я уродился таким чудовищем.
Елена Панарина примостилась на краешке кровати Насти, наклонившись к ней почти вплотную и тиская ее руку так заботливо и участливо, что можно было бы подумать, что ничего криминального не происходит. Просто бабский треп или перемывание костей кому-то из общих знакомых. Подумаешь? Вот только в голубых глазах моей жены отражалась леденящая душу вечная мерзлота, а губы были сжаты в тонкую линию, говоря о том, что каждое слово ранит ее раскаленной иголкой.
– Я не понимаю, о чем вы говорите, – прохрипела Настя.
– Да, брось. Все люди продаются и покупаются. А еще они знатные любители посплетничать. Там слово вылетело, тут еще десять. И все. Секрет уже не секрет, если о нем знают двое. Но, мы же не об этом сейчас с тобой говорим, моя милая. А о том, что я понимаю тебя, как никто другой, ибо сама пережила нечто подобное. И могу по-настоящему тебе помочь! Ты понимаешь?
Настя лишь пожала плечами, отводя взгляд.
– Ты ведь не по доброй воле вошла в этот брак. И ребенка для своего врага выносила не потому, что этого сама хотела. Мой сын украл твою жизнь. Лишил тебя выбора. Отнял шанс на светлые и искренние чувства. Разве может на всем этом вырасти что-то настоящее, девочка моя?
– Я не знаю…, – только было набрала в легкие воздуха жена, чтобы ответить, но ее тут же перебили.
– Я знаю! Не может. Сейчас тебе кажется, что выход есть, но пройдет время, и в глазах своего ребенка ты начнешь все чаще видеть упущенные возможности и свою поруганную гордость. А затем люто возненавидишь эту девочку. За то, что она кричит по ночам. За то, что требует внимания. За то, что просит ласки. За то, что вынуждает тебя корчить из себя мать, которой ты становиться совсем не хотела. Настя, не делай этого ни с собой, ни с ней, я тебя умоляю!
– И чего вы хотите? – совершенно отрешенно глянула на свекров моя жена.
– Ты ведь еще так молода. У тебя вся жизнь впереди. Я помогу тебе вырваться из этого порочного круга. Ты заживешь новой жизнью и с новым именем. Он никогда тебя не найдет. А я...
– Что? – Настя прикусила нижнюю губу.
– Я позабочусь о девочке, как о собственной дочери, клянусь тебе! Она ни в чем не будет нуждаться. У нее будет все самое лучшее, но главное – искренняя любовь и преданная забота родственников.
– М-м...
– И пойми меня правильно, милая. Я не прошу у тебя принимать решение прямо сейчас. Боже упаси! Я просто хочу, чтобы ты знала – я рядом. И я всегда приду к тебе на выручку. Но так ведь нельзя! Ты посмотри, что он творит. Кирюша уже почти месяц живет в больнице. К ней прикасаются чужие и равнодушные руки персонала, а не любящие ладони родной бабушки. И все это по указке твоего мужа. Ему совершенно плевать, что его дочь не знает нежности и ласки!
– Я думала, Сергей живет здесь же.
– Но он не занимается дочерью, Настя! От слова «совсем». Он все время висит на телефоне, решая свои архиважные рабочие вопросы. Ему не до ребенка, которому нужна любовь двадцать четыре на семь! А дальше, что будет? Когда тебя вообще выпишут? Неизвестно. Может, через месяц или даже через два. А потом? Ведь нужен будет дневной стационар или домашняя реабилитация, где совершенно не будет места грудничку.
– Никто ведь не запрещает вам помогать мне, – отмахнулась Настя, устало потирая виски пальцами, но моей матери было насрать на ее состояние. Она втопила пятую космическую и не собиралась тормозить до тех пор, пока не достигнет своей цели.
– Но когда это будет? – прошипела Едена Панарина. – А ребенок уже сейчас испытывает дефицит тепла. Я заклинаю тебя, поговори с ним! Скажи, чтобы он отдал мне девочку. И я обещаю, что ежедневно буду привозить ее к вам в гости. И тогда все будут счастливы...
Сука!
Я сделал несколько шагов назад, а затем намеренно громко заговорил в трубку, изображая оживленную беседу по телефону.
– Да, хорошо. Держите в курсе. Да! Отлично! Все, на связи.
И только тогда стремительно вошел в палату, где мне наигранно весело улыбнулась мать. Настя же хмурилась, комкая в тонких пальцах свою больничную сорочку. Но молчала. Спустя минуту к нам вернулся и мой отец, тоже ссылаясь на звонок по работе. А спустя еще четверть часа, понимая, что милый семейный диалог не клеится, мои родители убрались восвояси.
Я любезно их проводил до выхода из отделения.
А затем без какого-либо колебания или внутреннего надлома отдал приказ внести Елену Панарин в «черный» список посетителей и более ее сюда не впускать.
Конечно, уже на следующий день эта женщина едва не учинила скандал на входе, когда поняла, что ей категорически не рады. А потом вызвонила меня и потребовала объяснений. Я же хотел лишь одного – больше никогда не видеть эту самку человека.
Мать – это почетный титул. И его еще нужно было заслужить. И нет, мне было не стыдно и ни капельки ее не жаль. Ибо не было ее поступку оправдания. Никакой мнимой заботой или любовью к внучке в ее случае здесь даже и не пахло. Ей тупо приспичило. Ей понадобилась игрушка, и она хотела получить ее любой ценой.
