Текст книги "Последний король венгров. В расцвете рыцарства. Спутанный моток"

Автор книги: Чарльз Мейджор

Соавторы: Леопольд фон Захер-Мазох,Эмма Орци
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)

XX

На следующий день большой зал Вестминстерского аббатства с самого раннего утра был полон народа. Все интересовались судом над его светлостью герцогом Уэссекским, обвинявшимся в убийстве. Обывателям средней руки не каждый день выпадало на долю видеть благородного джентльмена арестованным, подобно обыкновенному негодяю. Интересно ведь посмотреть, как держит себя аристократ, когда ему угрожает верёвка висельника! А его светлость пользовался большой популярностью. Все до последнего человека смотрели на него как на воплощение британского благородного достоинства; он всегда отличался приветливым обращением, которое очень любит простой народ и которое способно обезоружить самую сильную зависть.

В десять часов должен был приехать председатель суда. Посреди зала, неподалёку от кабинета лорда канцлера, был устроен обширный помост, устланный сукном с королевскими гербами по углам. Кресло посреди помоста, отличавшееся от прочих высокой спинкой, предназначалось для председателя суда. По обе его стороны были приготовлены места для двадцати четырёх пэров. Несколько ниже – места для судей, а ещё ниже, у самых ног председателя суда, располагались коронный делопроизводитель со своим помощником. Напротив мест, предназначенных для пэров и судей, находилась решётка, за которой должен был стоять обвиняемый.

Из членов суда никого ещё не было, но некоторые из приближённых королевы уже находились здесь, так же как и несколько лордов, прибывших в качестве простых зрителей. Друзей герцога легко было отличить по тёмным костюмам и печальному выражению лиц. Томас Нортон, королевский хронограф, уже вынул бумагу и чинил перья, а двое помощников судебного пристава получали от своего начальника последние инструкции. От главного входа к центру были протянуты канаты, чтобы сдержать шумную толпу и очистить проход для участвовавших в судебном разбирательстве лиц.

Но ни один звук не долетал из зала в кабинет лорда канцлера, где находился кардинал Морено. Желая прежде всего избежать огласки, он ранним утром выехал из Гемптон-коурта, закутанный в чёрный плащ, скрывавший его пурпурную одежду, и очутился в кабинете лорда канцлера, когда в зале никого ещё не было. Он сидел, спокойно ожидая свидания, которое должно было распутать спутанный его дипломатией моток. Судьбы Европы ещё раз висели на тонкой ниточке, находясь в зависимости от женской любви.

Ровно в половине десятого дверь отворилась, и в кабинет вошла Урсула.

Встав с кресла, кардинал хотел подойти к ней, но она отступила назад со словами:

– Ваше преосвященство желали видеть меня?

– И вы хорошо сделали, что пришли, дочь моя, – ласково сказал он.

– Это было приказано мне её величеством; по своей воле я не пришла бы.

Девушка говорила спокойно, но очень твёрдо, как человек, действующий только по обязанности. По выражению её лица кардинал заключил, что ей ничего не известно о цели их свидания.

Она побледнела и похудела, а вокруг её детского рта легла страдальческая складка, которая у всякого вызвала бы сочувствие; прекрасные глаза на исхудавшем лице казались неестественно большими. Она была вся в чёрном; её золотистые волосы покрывала густая вуаль, придававшая ей сходство с монахиней. Она словно постарела, и в ней с трудом можно было узнать весёлую, жизнерадостную девушку, составлявшую одно из самых блестящих украшений старого Гемптон-коурта. По приглашению кардинала она села и стала спокойно ожидать, когда он заговорит.

– Дитя моё, – начал кардинал, как можно мягче, – прежде всего я хочу напомнить вам, что с вами говорит старик, много видевший на своём веку. Готовы ли вы мне верить?

– Ваше преосвященство, чего вы желаете от меня? – холодно спросила она.

– Здесь дело не в моём желании, дочь моя. Я просто хочу дать вам совет.

– Я слушаю, ваше преосвященство.

Кардинал сидел спиной к свету, в резном кресле с высокой спинкой, усиливавшем торжественность обстановки; Урсула села напротив, на низеньком стуле, лицом к окну, из которого в комнату медленно проникал серый свет мрачного осеннего утра. Облокотившись на поручни кресла, его преосвященство оперся подбородком на свои белые выхоленные руки. Вокруг него величественными складками падала красная мантия; золотое распятие на груди сверкало драгоценными камнями. Он был великим мастером в создании необходимой обстановки и хорошо знал цену многозначительных пауз и эффектных положений, особенно когда дело касалось женщин.

В настоящее время молчание кардинала было рассчитано на то, чтобы нервы молодой девушки натянулись до предела, и он с удовольствием заметил, как дрожала её рука, оправлявшая складки платья.

– Дорогое моё дитя, – снова начал он, и на этот раз в его голосе зазвучала некоторая строгость, – достойного человека, рыцарски благородного джентльмена ожидает не только смерть, но и ужасный позор. За этими стенами уже всё готово для суда над ним; его будут судить люди, обязанные способствовать правосудию в государстве. Пред ними предстанет человек, признавшийся в преступлении, которого он не совершал.

Кардинал умолк. Девушка вздрогнула, но не произнесла ни слова.

– Повторяю, он невиновен, – продолжал его преосвященство. – У его светлости много друзей, и ни один из них не верит, чтобы герцог был способен на такое преступление. Но он сам сознался и будет приговорён к смерти, как преступник, – он, благороднейший из англичан!

– Всё это я знаю, ваше преосвященство, – холодно сказала Урсула. – Зачем вы повторяете это?

– Только потому, – ответил кардинал, словно колеблясь, – что... простите старику, дитя моё... мне казалось, что вы любите его светлость... и...

– Отчего вы остановились, ваше преосвященство? – спросила Урсула. – Ну, вы думали, что я люблю его светлость... что же дальше?

– И всё-таки, дитя моё, из странного – нет! – преступного упорства, вы, будучи в состоянии спасти его не только от смерти, но и от бесчестья, – всё же молчите!

– Ваше преосвященство, вы ошибаетесь, как ошибаются многие, – с тем же холодным спокойствием возразила Урсула. – Я молчу потому, что мне нечего сказать.

Кардинал снисходительно улыбнулся, как отец, понимающий и прощающий грехи своего ребёнка.

– Объяснимся, дочь моя, – сказал он. – В ночь убийства маркиза де Суареса видели женщину, которая бежала из той части дворца, где произошло убийство. Не думаете ли вы, что если бы эта женщина смело сказала на суде правду, что его светлость убил дона Мигуэля из ревности или в защиту её чести, то ни один судья не решился бы обвинить его в преднамеренном убийстве?

– Так почему же она не выступит на суде? – горячо воскликнула Урсула. – Почему до сих пор молчит женщина, ради которой его светлость готов пожертвовать не только жизнью, но и честью?

– По-видимому, она исчезла, – кротко сказал кардинал. – Может быть, умерла. Некоторые говорят, что это были вы, – прибавил он, понизив голос до шёпота.

– Они лгут, – возразила Урсула. – Меня там не было, и не ради меня его светлость хочет пожертвовать и жизнью, и честью.

О любви Урсулы к герцогу кардинал догадывался, хотя не думал, что она так серьёзна; но ревность молодой девушки была для него новостью, которую он счёл лишним козырем в своей игре. Он глубоко вздохнул с видом разочарования.

– Ах, если они лгут, дочь моя, – грустно сказал он, – если действительно не вы были тогда с доном Мигуэлем... значит, ничто не может спасти его светлость. Он страдал молча и завтра умрёт также молча... невинный!

Встав с кресла, кардинал принялся ходить по комнате, словно углублённый в свои мысли. Урсула молчала, неподвижно глядя вперёд. Она вдруг поняла, что этот человек послал за нею, чтобы воспользоваться ей для своих планов. Чувствуя себя беспомощной мышкой во власти безжалостной кошки, она постаралась вернуть себе самообладание, хотя с горечью чувствовала, что не устоит в борьбе, но не понимала, чего хочет от неё этот человек с кошачьими манерами.

Не видя её лица, кардинал наблюдал за каждым её движением, будучи уверен, что близок момент, когда она, дрожа от ужаса, с мольбой упадёт к его ногам. Подойдя к двери в зал суда, он чуть-чуть приотворил её, и в кабинет ворвался смутный шум, из которого выделялись отдельные голоса.

– Слушайте, дочь моя! – шепнул он. – Это говорит председатель суда.

Сначала Урсула от волнения не могла ничего понять из речи лорда Чендойса.

– Милорды и джентльмены, – начал председатель, – сегодня вы собрались здесь, чтобы разобрать дело Роберта д’Эсклада, герцога Уэссекского, обвиняемого в низком преступлении, которое он совершил с заранее обдуманным намерением.

Кардинал лишь отворил и затворил дверь; это кошка дотронулась до мышки своими безжалостными когтями. При имени герцога Уэссекского Урсула поднялась во весь рост, устремив на своего мучителя неподвижный взгляд, подобно птичке, загипнотизированной взором змеи. Её щёки вспыхнули; она поняла, что за стеной начался суд над любимым человеком. Когда она сегодня ехала в Вестминстерское аббатство, то видела многочисленную толпу и слышала имена пэров, которым предстояло принять участие в разбирательстве дела.

– Нет, нет, – зашептала она отступая, – это ложь!

Девушка пошатнулась и прислонилась к столу, чтобы не упасть.

– Герцог сам сознался, – снова услышала она голос кардинала, – и не больше чем через час ему вынесут приговор, и он будет осуждён на смерть.

Молодая девушка провела рукой по влажному лбу, стараясь собраться с мыслями. Раза два она взглянула на кардинала, но его лицо выражало неумолимую строгость. В горле у неё пересохло, однако она попыталась говорить.

– Нет, нет, этого не может быть! – машинально повторила она. – О, милорд, вы так могущественны, так умны... вы найдёте средство спасти его. Неужели вы послали за мною лишь затем, чтобы мучить меня?

– Дитя моё...

– Эта женщина... где она? Найдите её, милорд, и дайте мне поговорить с нею. Я сумею смягчить её сердце. Она должна будет сказать правду! Она не может дать ему умереть... так умереть!

Урсула готова была упасть на колени перед человеком, которому доставляло удовольствие мучить её; готова была на коленах целовать руки неведомой соперницы, из-за которой столько страдала в последнее время, – лишь бы спасти его!

– Где эта женщина? – в отчаянии повторяла она.

– Она стоит теперь предо мною, – сурово ответил кардинал, – надеюсь, раскаивающаяся и готовая открыть истину!

– Нет, нет! – с ужасом запротестовала Урсула. – Это ложь, слышите? Это была не я! – Голос её перешёл в рыдания, от которых даже камни заплакали бы. – Неужели я ещё не довольно страдала? – тихо сказала девушка, словно говоря сама с собою. – Я ревновала, ненавидела женщину, которую герцог любил больше меня, ради которой жертвует всем. – Ноги у неё подкосились, и она упала к ногам своего мучителя. – Найдите её! – зарыдала она. – Вы можете!

Вместо ответа кардинал снова приотворил дверь. Теперь говорил секретарь королевы, Баргэм:

– И ввиду доказанного преступления Роберта д’Эсклада, герцога Уэссекского, я требую для него смертного приговора.

– Нет, нет, только не смерть! – простонала Урсула. – Неужели никто не придёт спасти его?

– Никто не может спасти его, кроме вас, дочь моя! – сурово произнёс кардинал, снова запирая дверь.

– Разве вы не понимаете, что меня там не было? Чего же вы от меня хотите? Там была другая женщина, ради которой он убил и за которую умрёт... но не я!

– Ну, в таком случае ничто не может спасти его от казни, – со вздохом произнёс кардинал, снова занимая своё прежнее место, как человек, исполнивший всё, чего от него требовали.

Урсула молча следила за ним, стараясь угадать, что скрывается за этой маской благодушия. Если бы она могла прочесть его мысли, то убедилась бы, что его честолюбие было вполне удовлетворено. Машинально подойдя к двери в зал суда, она услышала заключительные слова:

– И так как обвиняемый признался в совершении этого позорного убийства, то подлежит смертной казни.

Девушка вздрогнула всем телом и, оправив на голове вуаль, твёрдыми шагами прошла через кабинет и заняла своё прежнее место, напротив кардинала. Она была очень бледна, но в её глазах больше не было слёз. Кардинал инстинктивно избегал её сверкающего взора, зная, что теперь она всё поняла, а она знала, что он не верил в её причастность к убийству и что она нужна ему только для исполнения его планов. Однако и зная это, она всё-таки не колебалась. Её великая любовь взяла верх над ревностью; счастье её было разбито, но своё сердце, отданное любимому человеку, она не в силах была взять назад.

– Ваше преосвященство, – спокойно сказала она, – вы только что упомянули, что я могу спасти его светлость герцога Уэссекского от позора и смерти, которых он не заслужил. Скажите, что я должна сделать для этого?

– Дело очень просто, дочь моя, – ответил он, всё ещё избегая её ясного, пристального взора, – надо только сказать правду.

– Говорят, что правда часто бывает скрыта на самом дне колодца, милорд. Прошу ваше преосвященство указать, как мне туда добраться.

– Могу лишь помочь вашей памяти вернуться к тому вечеру, когда был убит дон Мигуэль. Вы были тогда в аудиенц-зале, не правда ли?

– Я была там, – машинально повторила Урсула.

– С доном Мигуэлем де Суаресом, который, воспользовавшись поздним временем и уединённостью этой части дворца, оскорбил вас... или...

– Допустим, что он оскорбил меня.

– Эту сцену застал его светлость и, вступившись за вашу честь, убил дона Мигуэля.

– Вступившись за мою честь, герцог убил дона Мигуэля.

– Вы подтверждаете это клятвой?

– Без надежды на прощение.

– И вы по доброй воле сделаете это запоздалое заявление перед судьями его светлости?

– Если необходимо, я по доброй воле сделаю такое заявление перед судьями его светлости.

Сказав это, Урсула вдруг зашаталась, словно теряя сознание, но, увидев, что кардинал инстинктивно протянул руки, чтобы поддержать её, призвала на помощь всё своё мужество и, гордо выпрямившись, в полном сознании своего великодушного самопожертвования, окинула его величественным взглядом.

Однако гордому своей победой кардиналу было мало дела до презрения побеждённых им людей. Победа досталась ему нелегко, но герцог Уэссекский был спасён, и Мария Тюдор не могла отказаться от своего слова.

Позвонив, кардинал шёпотом дал вошедшему слуге какие-то приказания, и вопрос был исчерпан.

XXI

Судебные приставы и их помощники, вооружившись алебардами и булавами, с трудом сдерживали толпу, состоявшую из мужчин и женщин всех возрастов. В сумрачном освещении раннего осеннего утра отчётливо выделялись красные одежды двадцати четырёх пэров, пышные костюмы судей и чёрные платья младших служащих. В толпе слышался возбуждённый шёпот всякий раз, когда среди высокопоставленных особ появлялись знакомые большинству лондонских жителей лица.

– Ш-ш! – пронеслось вдруг по залу. – Вот сам лорд сенешал, а с ним и все судьи!

С благоговейным почтением смотрела толпа на торжественную процессию; у всех входивших были такие серьёзные и даже печальные лица, что толпа, собравшаяся сюда на интересное зрелище, мгновенно притихла, а некоторые благочестивые женщины даже принялись креститься, словно сейчас должно было начаться богослужение. Судебный пристав с белым свитком в руках проводил лорда сенешала к его креслу, по обе стороны которого разместились двадцать четыре пэра в горностаевых мантиях. Коронный делопроизводитель в чёрном платье и жёлтых чулках озабоченно разговаривал со своим помощником. Возле судей сидели некоторые из придворных в пышных шёлковых камзолах. Отдельное место было предоставлено Томасу Нортону, который составил сохранившийся между государственными документами отчёт об этом процессе.

Вот поднялся со своего места председатель суда, лорд Чендойс, с обнажённой головой и, держа в руках белый свиток, громко возгласил, обращаясь к толпе:

– Его светлость, уполномоченный её королевского величества, лорд сенешал Англии, приказывает всем под страхом тюремного заключения хранить молчание и выслушать постановление королевских уполномоченных.

За этими словами последовало чтение обвинительного акта коронным делопроизводителем, после чего громким голосом, который был слышен в самых отдалённых углах зала, прочёл: «Роберт д’Эсклад, пятый герцог Уэссекский, вечером четырнадцатого октября тысяча пятьсот пятьдесят третьего года от Рождества Христова беззаконно убил дона Мигуэля маркиза де Суареса, гранда Испании».

Поражённая толпа, боясь проронить хоть слово, слушала чтение документа, однозначно гласившего, что неслыханное по низости и жестокости преступление было совершено человеком, которого до сих пор считали образцом чести и справедливости. Когда чтение кончилось, всем присутствовавшим стало ясно, что для обвиняемого, несомненно, настал последний день.

Только ради формы были выслушаны некоторые свидетельства, в данном случае являвшиеся совершенно излишними. Кардинал Морено в своих показаниях придавал случившемуся политический оттенок. От имени своего государя он требовал суда для такого чудовищного вероломства и притеснения закона во всей его строгости. Кардинал высказал предположение, что герцог Уэссекский, будучи претендентом на руку английской королевы, по всей вероятности, намеренно отделался от искусного дипломата, грозившего разрушить его планы. Далее его преосвященство под клятвой утверждал, будто слышал крупный разговор между герцогом Уэссекским и доном Мигуэлем незадолго до того, как молодой испанец был найден мёртвым.

В большом зале царило тягостное молчание, но все знали, что всё предшествовавшее было только прологом к потрясающей драме, что сейчас должен подняться занавес, и на сцену выступит актёр, исполняющий главную роль. Уже издали доносился гул, свидетельствовавший о приближении стражи с обвиняемым. Взоры всех обратились ко входу в зал, толпа зашумела, и судебные приставы уже не могли больше добиться восстановления тишины.

– Ш-ш! пришли! – пронеслось вдруг в толпе, и она на минуту притихла, слушая, как судебный пристав громко прочёл обращённое к смотрителю Тауэра требование привести узника.

Снаружи ответили:

– Здесь!

Через минут большие входные двери распахнулись, вошли шесть вооружённых человек и направились прямо к решётке в середине зала. За ними следовали смотритель Тауэра и лорд Рич, между которыми шёл узник, Роберт д’Эсклад, пятый герцог Уэссекский. Весь в чёрном, он казался хорошо помнившей его толпе сильно постаревшим. В зале началось движение; всякому хотелось протолкаться вперёд, чтобы поближе взглянуть на герцога. Большинство зрителей относились к нему не враждебно, а равнодушно, и высказывали свои замечания, пока он проходил мимо них.

– Как вы думаете, его повесят?

– Нет, благородных лордов не вешают – им отрубают голову.

– Помоги Бог вашей светлости! – вздыхали женщины.

Герцогу Уэссекскому дорого стоило скрыть то, что он чувствовал в глубине души; по-видимому, это ему удалось, так как Томас Нортон, описывая процесс, заметил:

«Узник, очевидно, не сознавал всей серьёзности своего положения и не смущался низостью совершенного им преступления, чем доказывал своё безбожие или уверенность, что пэры, между которыми у него было много друзей, ввиду его богатства и высокого происхождения вынесут ему оправдательный приговор».

Только лорд Рич, всё время находившийся возле обвиняемого, в своих интересных мемуарах рассказывает, как глубоко был взволнован герцог, увидев, что ему придётся стоять на возвышении, на глазах у всей толпы.

«Когда же его светлость встретил мой взгляд, – записал благородный лорд, – взгляд, в котором он мог прочесть мою глубокую симпатию к нему, он гордо поднял голову и без малейшего страха посмотрел на толпу, скорей как король, собирающийся говорить с подданными, чем как преступник, ожидающий над собой приговора. Увидев кардинала Морено и рядом с ним закутанную женскую фигуру, он смертельно побледнел, и я, боясь обморока, схватил его за руку; но он пожал мою руку и поблагодарил, сказав, что в помещении страшная духота».

Во всём зале царило сильное возбуждение. Сам лорд Чендойс с трудом сохранял строгое достоинство, которого требовало его положение. Пэры оживлённо перешёптывались, а секретарь никак не мог откашляться, чтобы обратиться к подсудимому.

Толпа заметила закутанную женскую фигуру, молча и неподвижно сидевшую рядом с кардиналом, а быстрый разговор шёпотом между его преосвященством и лордом Чендойсом заинтересовал всех, но никто, разумеется, не осмелился никого ни о чём расспрашивать.

Заметив, что коронный делопроизводитель собирается говорить, толпа притихла.

– Роберт, герцог Уэссекский и Дорстерский, граф Лаусстон, Уэксфорд и Бридсорп, барон Грейстон и Эдбрук, первый пэр Англии, подними правую руку! – провозгласил коронный делопроизводитель.

Когда обвиняемый исполнил это требование, Баргэм, представитель обвинения, прочёл обвинительный акт и спросил, признает ли подсудимый себя виновным.

– Да, я виновен, – твёрдым голосом ответил герцог, – и я признался в этом.

– Кем желаешь ты быть судим?

– Господом Богом и моими пэрами.

– Признался ли ты добровольно или по принуждению?

– Совершенно добровольно, без всякого принуждения, и всё в моих показаниях верно.

– Читал ли ты показания свидетелей твоего преступления?

– Нет, не читал, потому что, когда я убивал дона Мигуэля, при этом никого не было, кроме меня, его убийцы, и Господа Бога.

При этом смелом ответе представитель обвинения обернулся к кардиналу Морено, словно ожидая от него указаний, но так как их не последовало, то он продолжал:

– Я хочу, чтобы ты хорошо взвешивал свои слова. Все твои ответы и добровольное признание могут значительно смягчить наказание, полагающееся за твоё преступление.

– Прошу вас не учить меня, как я должен отвечать, – с внезапным высокомерием заговорил герцог. – Всё, что я показал, милорды, справедливо, – обратился он к пэрам и судьям, – и я объявляю ложью всякое показание, не согласное с моим собственным. Бог – свидетель, что я говорю правду.

– В твоём признании говорится только о самом факте, без указаний каких-либо подробностей или обстоятельств преступления.

– Разве меня судят за подробности и обстоятельства преступления, а не за убийство дона Мигуэля маркиза де Суареса?

Тогда встал коронный делопроизводитель и прочёл признание герцога, написанное пятнадцатого октября в Тауэре и заключавшееся словами:

«Я не прошу для себя ни извинений, ни оправдания и подчиняюсь разбору дела моими пэрами и приговору королевского суда. Да поможет мне Бог!»

За исключением небольшой группы лиц, по разным причинам находивших желательным как союз с Испанией, так и смерть человека, стоявшего теперь у решётки, никто в зале не верил виновности герцога Уэссекского, считая, что здесь скрывается какая-то тайна.

– Это неправда, герцог! – раздался в толпе громкий мужской голос.

– Откажись от своего показания! Откажись! – послышались единодушные возгласы.

По губам герцога пробежала улыбка, но он не шевельнулся. Хроникёры того времени пишут, что в зале поднялся поддерживаемый друзьями герцога шум и что сам председатель суда не думал останавливать его. Прошло несколько минут, прежде чем судебным приставам удалось с помощью стражи успокоить толпу. Затем лорд Чендойс обратился к обвиняемому с вопросом, не желает ли он возразить что-нибудь перед тем, как суд приступит к исполнению своих обязанностей. Среди мгновенно наступившего в зале молчания отчётливо прозвучал женский голос:

– Я могу засвидетельствовать, что герцог Уэссекский невиновен во взводимом на него преступлении.

Пред судьями выступила молодая девушка в чёрном платье, хрупкая на вид, но смело встретившая устремлённые на неё взоры многочисленной толпы. Отбросив назад надетую на её голову вуаль, она взглянула прямо в лицо лорду Чендойсу.

– Кто заявляет это? – с удивлением спросил он.

– Я, Урсула Глинд, – твёрдо ответила девушка, – дочь графа Труро.

При первом звуке её голоса герцог Уэссекский вздрогнул и смертельно побледнел; только когда она назвала своё имя, он опомнился от изумления.

– Прошу милордов не слушать этой леди, – холодно заявил он. – Я не желаю никаких показаний в мою пользу.

Молодая девушка лишь опустила глаза, но не обернулась к нему. Из-за стола, за которым она до сих пор сидела, поднялся юрист и, переговорив с коронным делопроизводителем, почтительно обратился к лорду Чендойсу:

– Убедительно прошу вашу милость и вас, милорды, выслушать показание леди Урсулы Глинд. Не было времени получить от неё письменное показание, так как лишь в последние минуты Богу было угодно внушить ей сказать всё, что ей известно, чтобы не дать совершиться ужасной судебной ошибке.

– Это недопустимое нарушение судебных обычаев, – сказал Томас Бромлей, с сомнением качая головой.

– Не такое большое как вы думаете, сэр, – возразил знаток законов Роберт Кэтлин и напомнил при этом подобный же случай в процессе королевы Екатерины.

Но даже и без этого заявления учёного юриста все находившиеся в зале уже были на стороне Урсулы и громко требовали, чтобы её показание было выслушано.

– Именем Пресвятой Девы, я протестую! – громко сказал герцог Уэссекский.

– Мы выслушаем леди, – произнёс лорд Чендойс. – Пусть она поклянётся в правдивости своих показаний.

Томас Вильбрагам, коронный стряпчий, протянул Урсуле маленькое деревянное распятие, и она с благоговением поцеловала его.

– Вы – леди Урсула Глинд, фрейлина её величества? – спросил лорд Чендойс.

– Да.

– Обязываю вас говорить правду, истинную правду, ничего кроме правды. Да поможет вам Бог!

Урсула подождала, пока в зале всё стихло, а затем начала твёрдым голосом:

– Я хочу сказать вам, милорды, что в полночь четырнадцатого октября, находясь в аудиенц-зале Гемптон-коута, в обществе дона Мигуэля де Суареса...

Она вдруг остановилась, как будто теряя сознание; Вильбрагам поспешил предложить ей стул, но она движением руки отклонила его услугу.

– Милорды, – серьёзно заговорил обвиняемый, воспользовавшись этим перерывом, – во имя правосудия умоляю вас не слушать леди; она слишком возбуждена и сама не сознает, что говорит. Я ведь во всём признался...

– Подсудимый, – строго остановил его лорд Чендойс, – во имя правосудия и ради уважения к этому месту обязываю вас хранить молчание. Продолжайте, леди Урсула!

– Дон Мигуэль стал говорить мне о любви, потом обнял меня. Я хотела вырваться... он не пускал... он... Милорды, имейте терпение! – взволнованно попросила Урсула, только теперь сознавая, как трудно ей будет выговорить чудовищную ложь; но затем быстро продолжала, словно боясь, что у неё недостанет сил договорить до конца: – Тут явился герцог Уэссекский и, видя, что меня удерживают силой, меня, его нареченную невесту, в защиту моей чести убил дона Мигуэля.

Мёртвое молчание последовало за её словами. Обвиняемый сначала уставился на Урсулу с изумлением, а потом разразился горьким смехом. Насколько ему было известно, Урсула сказала хитро придуманную ложь. Он был уверен, что видел на её руках ещё тёплую кровь молодого испанца, и весь этот рассказ об угрозе её чести и о его своевременном появлении казался ему сплетением ловких выдумок, странных и... бесполезных. О самопожертвовании Урсулы он не имел ни малейшего понятия и объяснил себе её выступление на суде тем, что он просто нравился ей и она не хотела, чтобы его повесили. Как в тумане, слышал герцог Уэссекский обращённые к Урсуле вопросы людей, на которые она отвечала без колебания, всё повторяя ту же историю.

– Леди Урсула Глинд, – торжественно произнёс наконец лорд Чендойс, – клянётесь ли вы своей честью и совестью, что всё, сказанное вами, – правда?

– Клянусь своей честью и совестью, – так же торжественно ответила девушка.

– Это ложь с начала до конца! – громко запротестовал герцог.

Низко поклонившись лорду Чендойсу, Урсула ещё раз благоговейно поцеловала распятие; этой клятвой она приносила в жертву любимому человеку незапятнанную чистоту своей души. Теперь её горе достигло высшей точки: давая своё лживое показание перед ним, она отчасти надеялась, что он очистит её имя от взведённого ею на себя обвинения. Она повиновалась внушениям кардинала, но тем не менее была уверена, что дон Мигуэль пал от женской руки, и та женщина была так дорога герцогу Уэссекскому, что ради неё он жертвовал жизнью и честью. Таким образом, эти два существа, любившие друг друга больше жизни и чести, сделались жертвами ужасных взаимных недоразумений, и каждый глубоко страдал от воображаемой низости другого.

– Милорды, – сказал лорд Чендойс, снова вставая, – вы все слышали показание леди Урсулы Глинд, и так как герцог Роберт Уэссекский пожелал, чтобы его судили Бог и его пэры, то я предлагаю вам решить, виновен ли он в этом убийстве или нет, и высказать ваше мнение по чести и совести.

По свидетельству Нортона, пэры даже не удалялись для совещания. Как только лорд Чендойс замолчал, двадцать четыре голоса единодушно ответили:

– Не виновен!

В зале поднялся оглушительный шум. Шапки полетели в воздух; со всех сторон понеслись возгласы:

– Да здравствует герцог Уэссекский! Да здравствует наша королева!

Для водворения порядка и тишины пришлось прибегнуть к решительным мерам, в результате которых между самыми ярыми крикунами оказалось несколько легкораненых. Наконец Баргэм догадался предложить герцогу Уэссекскому сесть на низенький стул, вокруг которого поставили стражу. Когда предмет буйных восторгов исчез из глаз толпы, волнение в зале понемногу улеглось, и Баргэму удалось во всеуслышание объявить о закрытии заседания.

Снова распахнулись входные двери, и толпа начала покидать зал с громкими криками в честь королевы. Лорд Чендойс ещё раз обратился к бывшему узнику, который и к своему оправданию отнёсся так же равнодушно, как раньше относился к ожидающей его смертной казни. Он следил глазами за стройной фигурой леди Урсулы, пока она в сопровождении кардинала Морено не скрылась в кабинете лорда канцлера.

Когда лорд Чендойс с сияющим лицом объявил герцогу оправдательный приговор, тот обратился к пэрам с последним протестом, бесполезность которого сам осознавал.

– От всего сердца благодарю вас, милорды, – сказал он, – но не могу принять это решение, основанное на лжи, на увлечении девушки, введённой в заблуждение.

– Милорд, – прервал его лорд Чендойс, – все ваши друзья уже давно угадали то, что рассказала эта леди; подчиняясь требованию собственной совести, она сняла тяжёлый гнёт с сердца каждого из нас. Мы можем лишь благодарить леди Урсулу за то, что её показание не позволило вам лишиться жизни и чести по такой недостойной причине.

– Но я не могу допустить, чтобы вы, милорды, верили... – запротестовал герцог.