Текст книги "Последний король венгров. В расцвете рыцарства. Спутанный моток"

Автор книги: Чарльз Мейджор

Соавторы: Леопольд фон Захер-Мазох,Эмма Орци
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

V

Сохранилось несколько портретов Роберта д’Эсклада, герцога Уэссекского, одного из интереснейших людей при дворе Марии Тюдор; но его миниатюрный портрет, приписываемый Гольбейну, лучше всех передаёт характеризовавшие его беззаботность, ласковую снисходительность и немного высокомерную сдержанность. Высокомерие проявлялось у него лишь в отношении лиц, позволявших себе назойливую фамильярность, но беззаботно-добродушное выражение никогда не покидало его красивого лица. Отличительной чертой герцога была любовь ко всему прекрасному, начиная с красивой лошади и кончая тонким кружевом. Высокого роста, отличаясь мужеством и обладая значительной физической силой, он был жизнерадостного характера, и на его обычно серьёзном лице нередко появлялась юношески-беспечная улыбка, с какой он умел встречать лицом к лицу всякую опасность. Никто не мог обвинить герцога в каких-либо интригах с целью возвыситься. Все знали, что ему стоило сказать слово, чтобы возложить на себя королевскую корону. После кончины Эдуарда VI он не показывался при дворе; поэтому не удивительно, что его неожиданное появление поразило всех.

Лорд Эверингем первый вложил шпагу в ножны.

– Герцог Уэссекский! – воскликнул он с неподдельным восторгом. – Клянусь Пресвятой Девой, вот приятный сюрприз!

Два другие англичанина пожали герцогу руку, в горячих выражениях приветствуя его возвращение ко двору.

– Ну, Гарри, кажется, нам не грозят никакие неприятности, – весело сказал герцог.

Но Гарри Плантагенет с сомнением поглядывал на молодого испанца, державшегося в стороне и с плохо скрытым нетерпением следившего за выражениями сочувствия герцогу. Собака, казалось, понимала, что этот человек враждебно относится к её хозяину, и её верные глаза выражали недоверие и неприязнь.

Но дон Мигуэль де Суарес был прежде всего дипломат. Он быстро сообразил, что ссора с герцогом Уэссекским сильно повредила бы его популярности при английском дворе, а она была ему необходима, чтобы с честью исполнить поручения короля Филиппа. Скрыв свою досаду, он приблизился к герцогу, принудив себя улыбнуться, и сказал с церемонным поклоном:

– Знаменитое имя, милорд, и уже близкое мне, хотя я не имел ещё чести видеть вас при дворе.

Окинув его быстрым взглядом, герцог ответил ему таким же церемонным поклоном.

– Нет, сэр, – ответил он, положив руку на голову собаки, – мой друг носит ещё более знаменитое имя. Гарри Плантагенет, поклонись этому благородному господину. Я назвал его, сэр, в честь нашего короля Генриха Пятого, который разбил французов при Азинкуре... Впрочем, простите, это вряд ли может интересовать вас. Вас тогда не было на свете, а Испания ещё не была королевством.

Герцог Уэссекский говорил весело, но в незначительных по видимости словах тонкий слух преданного ему Эверингема уловил дерзкий оттенок. Однако дон Мигуэль твёрдо решил не выходить из границ вежливости.

– Действительно, какое умное животное! – льстиво произнёс он. – А вы, герцог, намерены сегодня возвратиться с нами в Гемптон-коурт?

– О, среди блестящих испанских дипломатов едва ли окажется подходящее место для такого лентяя, как я, – возразил герцог Уэссекский.

– Но мы, дипломаты, всё-таки будем надеяться иметь возможность испытать наши слабые силы, сразившись с вашей светлостью в остроумии, – колко произнёс дон Мигуэль.

– Может быть, с моими друзьями, милорд, – сухо возразил герцог. – Я – неисправимый лентяй.

Тактичный испанец не стал продолжать разговор в прежнем духе. Окинув проницательным взглядом высокую, мужественную фигуру стоявшего перед ним герцога, с тонкими аристократическими руками, его богатый костюм с дорогим кружевом у ворота и рукавов, он решил: «Фат и пустой лентяй». Рядом с герцогом он представил себе королеву Марию, уже не молодую, всегда безвкусно одетую, лишённую всего того, что могло бы заманить в её сети этого блестящего мотылька. Присутствие такого могущественного противника придавало особенный интерес той политической игре, которую вёл дон Мигуэль. Неподатливый придворный щёголь – и королева, жаждущая любви... Каррамба! Это интересно!..

– Когда вы возвратитесь ко двору, милорд? – спросил Эверингем.

– Сегодня вечером, по личному повелению нашей всемилостивейшей государыни, – ответил герцог, – Гарри Плантагенет и я будем иметь честь засвидетельствовать её величеству свою почтительную преданность.

– В таком случае до свиданья, ваша светлость, – сказал дон Мигуэль. – Мы увидимся сегодня вечером.

– К вашим услугам, милорд.

Испанец с любезной улыбкой удалился в сопровождении двоих товарищей; лорд Эверингем хотел последовать их примеру, но герцог Уэссекский удержал его за руку.

– Кто этот противный испанец? – спросил он.

– Дон Мигуэль, маркиз де Суарес, – ответил Эверингем, – посол его величества короля Испании.

– Так я и знал. Я сейчас подумал, что буду дураком, если вернусь ко двору, где играют какую-то роль подобные люди.

– Отправимтесь туда сейчас же, – серьёзно настаивал Эверингем.

– Только не сейчас. Не портите мне последних часов свободы. Я хотел посоветоваться со знаменитой ворожеёй, как скромный горожанин. Ради всех святых, какие только существуют в святцах, забудем неприятных испанцев и тому подобные предметы.

Весело смеясь, герцог подозвал собаку и увлёк своего друга в сторону, противоположную той, в которую направился дон Мигуэль; но, прежде чем смешаться с пёстрой толпой, молодые люди поправили свои маски и плотней закутались в плащи. Эверингем был серьёзен и молчалив, между тем как герцог Уэссекский пребывал в весёлом настроении.

– Ну, старина, – обратился он к собаке, – не пойти ли нам к ворожее? Наш друг Эверингем сегодня плохой собеседник и хочет посягнуть на нашу с тобою свободу. Отчего у вас такой серьёзный вид? – неожиданно спросил он, глядя прямо в глаза Эверингему. – Скажите мне, какие у вас хорошие новости.

– Клянусь честью, лучшая новость – возвращение вашей светлости, – искренне ответил Эверингем. – Какой неблагоприятный ветер унёс вас от нашего двора?

– Это был ветер безнадёжной скуки, – смеясь ответил герцог. – Согласитесь, друг мой, что может быть привлекательного при дворе, где королева всё время перебирает чётки, иностранные послы управляют страной, народ ропщет, а дамы от скуки зевают? Бр-р! – И он насмешливо передёрнул плечами, будто не замечая укоризненного взгляда товарища.

– Не забудьте, что вы оскорбили королеву Англии, – грустно произнёс Эверингем.

Герцог Уэссекский не сразу ответил. Его лицо вдруг приняло надменное выражение. Между молодыми людьми существовало нечто более обыкновенного товарищеского расположения: их соединяли общие взгляды, одинаковые вкусы, одинаковое воспитание и страстная, всепоглощающая любовь к родине. Всем было известно, что Эверингем мог себе позволить такую свободу в отношении герцога, какая никому более не разрешалась.

– Разве королева Англии оскорбилась? – спросил через несколько минут герцог, на лице которого снова появилась мягкая улыбка.

– Как можете вы об этом спрашивать? – пылко воскликнул Эверингем. – Это – единственная женщина, против благосклонности которой устоял его светлость герцог Уэссекский, – прибавил он, поддерживая беззаботный тон друга.

– И то с большим трудом, – весело докончил герцог. – Но знаете, мой друг, – продолжал он с насмешливой серьёзностью, – на Тюдоров никогда нельзя положиться: сегодня вы можете отдать им сердце, а завтра – лишиться головы.

– Мария Тюдор так любит вас! – возразил Эверингем.

– Помните, что она – дочь Генриха Восьмого и способна предать меня пытке или даже казнить за всякую измену... а за мною их числилось бы немало.

– Женщина, которая любит, всегда простит, – настаивал Эверингем.

– Женщина, дорогой Эверингем, может быть, простит одну серьёзную измену, но не множество мелких, у меня же было бы именно много мелких, – вздыхая, заключил герцог.

– А в ваше отсутствие английская королева почти дала согласие на свой брак с испанским королём, – с горечью произнёс Эверингем, устремив на друга испытующий взор. – Счастлив же будет для английских пэров тот день, когда им придётся преклонить колени пред своим законным государем – чужеземным королём!

Герцог Уэссекский пожал плечами и обернулся в ту сторону, где его искушённый взор привлекла красивая продавщица, наливавшая пиво какому-то горожанину; однако от глаз Эверингема не укрылось неприятное впечатление, произведённое на герцога нарисованной картиной: Уэссекс, преклоняющий колени перед каким-то испанцем!

– В ваше отсутствие кардинал Морено и дон Мигуэль сумели зажечь ревность в сердце королевы, – продолжал Эверингем. – Ваше влияние ещё может спасти Англию, милорд; не дайте же своим врагам повода сказать, что вы испугались женщины.

– Клянусь, они правы, если говорят это, – задумчиво произнёс герцог, увлекая друга в тёмный уголок, подальше от шумной толпы.

Не замечая насмешливого огонька в его глазах, Эверингем обрадовался, думая, что ему удалось убедить герцога.

– Я бежал от двора действительно из страха перед женщиной, – торжественно шепнул герцог Уэссекский на ухо другу, – но эта женщина – не английская королева, а леди Урсула Глинд.

Эверингем с трудом подавил выражение радости. Он и его друзья надеялись победить сомнения герцога в отношении навязанного ему обязательства, а теперь он сам выказывал полное равнодушие к своей «помолвке», и Эверингем почувствовал глубокое облегчение.

– Значит, леди Урсула вам не нравится? – спросил он с непритворной радостью.

– Я никогда не видел её, – спокойно ответил герцог, – по крайней мере с тех пор, как малышка лежала в колыбели; тогда она мне положительно не понравилась.

– Леди Урсула необыкновенно красива, – заметил Эверингем, не без стыда вспоминая сегодняшнее приключение, – но...

– Будь она ангелом красоты, я всё-таки её боюсь. Подумайте только: женщина, которую вы принуждены любить! Её отец устроил нашу помолвку, предоставив мне свободный выбор, но, если я не женюсь на леди Урсуле, она обречена окончить дни в монастыре. Ведь это вопрос чести, не правда ли? Но она единственная женщина в мире, которую я никогда не мог бы полюбить, никогда! Вот я и бежал от двора, не из боязни, что одна женщина меня слишком любит, а зная, что я сам слишком мало любил бы другую.

Он говорил так беззаботно, что, несмотря на всю серьёзность вопроса, Эверингем не мог удержаться от улыбки.

– Ну, вы, может быть, преувеличиваете опасность, – возразил он. – Леди Урсула может предпочесть монастырь герцогской короне. Она никогда не видела вашей светлости, сама богата, благородна, может оказаться благочестивой...

– Или упрямой, – перебил герцог. – Я ещё ни разу не встретил женщины, которая не желала бы именно того, что не может получить.

– Разве Англия – упрямая женщина, если требует герцога Уэссекского? – серьёзно допытывался Эверингем.

– Действительно ли она хочет меня? – спросил герцог серьёзнее, чем сам ожидал. – Знаю, знаю, вы все так думаете и считаете меня беспутным лентяем, готовым бросить родину в объятия чужестранца. Не отрицайте! Может быть, я таков и есть... Ну, успокойтесь. Разве я не сказал вам, что её величество повелела мне явиться ко двору? Будем ломать копья остроумия с испанскими дипломатами и надеяться, что моя счастливая звезда внушит леди Урсуле непреодолимую склонность к монастырской жизни. Верьте мне, что, если она вздумает затягивать свои шёлковые путы, я сбегу от неё в самый отдалённый уголок вселенной.

– Господь да хранит вашу светлость! – торжественно произнёс Эверингем. – Теперь я не боюсь соперничества испанцев. Вы спасёте Англию, милорд, и заслужите этим вечную благодарность своей родины.

Герцог Уэссекский с улыбкой пожал плечами, и оба друга без дальнейших разговоров смешались с толпой.

VI

Вокруг палатки колдуньи царила тишина. На землю спустились сумерки, и перед каждой лавкой зажглись огромные факелы, бросавшие красноватый свет. Лишь возле палатки знаменитой предсказательницы Мирраб не было факела, и сам Абра перестал зазывать проходивших мимо людей. Тихо и темно было на площадке перед этой палаткой.

Вдруг в темноте что-то промелькнуло, и со всех сторон послышался таинственный шёпот, становившийся всё явственнее, а в некотором расстоянии от палатки стали собираться группа тёмных фигур. Из смутного говора выделялся тихий, но твёрдый голос.

– Джентльмены, призываю вас в свидетели. В Писании сказано: «Не оставляйте колдуньи в живых». Неужели мы ослушаемся Священного Писания и оставим колдунью в живых? Она одержима бесом. В этой палатке сидит дьявол... Позволим ли мы сатане оставаться среди нас?

– Нет! Нет! – послышались взволнованные голоса.

– Смерть колдунье! – торжественно произнёс первый голос.

– Смерть колдунье! – прозвучал единодушный ответ.

– Что ты хочешь делать, Мэтью? – робко спросил кто-то.

– Сожжём её! – ответил деревенский оракул. – Только так и можно избавиться от сатаны.

Жаркая погода, изрядное количестве выпитого пива и вина и панический, суеверный страх заставил этих тёмных людей совсем потерять голову.

– Сжечь её! – зашумела возбуждённая толпа.

Люди подбадривали друг друга на деяние, перед которым в иное время отступили бы с дрожью ужаса, и нарочно старались говорить громче, помня, что дьявол покровительствует таинственному шёпоту.

– За мною, джентльмены! – крикнул Мэтью. – Помните, что нам простятся грехи, если мы сожжём колдунью!

С диким криком ринулась толпа на подмостки как раз в ту минуту, когда Абра и его помощник, привлечённые странным шумом, вышли из палатки. Не успели они опомниться, как их схватили и сбросили вниз.

– Прочь с дороги, – кричали им обезумевшие люди, – если не хотите, чтобы вас сожгли вместе с вашей проклятой колдуньей!

Затевая своё дело, Абра отлично знал, какому риску подвергался. В те времена опасно было вступать в сношения со сверхъестественными силами; но Абра рассчитывал на хорошее настроение праздных посетителей ярмарки, а расположение к гаданию богатых горожан и придворных щёголей являлось большим искушением для жадного к деньгам афериста. О девушке он не заботился. Он подобрал её однажды в канаве, как брошенного щенка, и сделал орудием своих корыстных целей. В настоящую минуту он думал лишь о собственном спасении и, упав на колени, жалобно молил о пощаде. Но толпа не была расположена слушать его. Кто-то так оттолкнул Абру, что тот упал на своего помощника, который от страха не мог двинуться с места. Толпа спешила расправиться с колдуньей до появления городской стражи, не обращая больше внимания на Абру.

Изнутри палатки послышался безумный крик ужаса, на который нападающие ответили испуганными проклятьями. И перед ними предстала колдунья – дрожащая от страха девушка, которой едва ли минуло двадцать лет, с нежными чертами лица и пышными золотистыми волосами, падающими на плечи. Возле неё на полу валялся кусок яркой блестящей ткани, выполнявшей роль таинственного покрывала. Человек в здравом уме увидел бы в ней жалкую, перепуганную женщину, но ослеплённым суеверным страхом глазам нападавших она показалась неестественно огромной, освещённой огненными языками.

– Чего вы от меня хотите? – прошептала несчастная девушка.

Её с силой схватили за руки и вытащили на подмостки, напоказ всей толпе.

– Смерть колдунье! – кричали все вокруг неё, забыв даже о страже, которая каждую минуту могла явиться.

– Помогите! – отчаянно вскрикнула несчастная.

– Слышите, джентльмены? Она зовёт на помощь сатану! – фыркнул Мэтью.

– Что вы хотите со мною делать? – умоляла «колдунья». – Я ничего не сделала вам дурного.

– Ты привела к нам дьявола. Привязать её к столбу!

Начиная понимать, какая судьба ожидает её, Мирраб упала на колени перед Мэтью, казавшимся ей предводителем, и охватила его ноги, умоляя его таким жалобным голосом, от которого даже камни содрогнулись бы:

– Добрые джентльмены, не обижайте бедной девушки, не сделавшей вам никакого зла!.. Пресвятая Дева, защити меня!

Чья-то грубая рука зажала ей рот, заглушая последние слова.

Девушку стащили с подмостков и при помощи кожаных поясов крепко-накрепко привязали к тому самому столбу, на котором развевался флаг, а голову обмотали толстым шерстяным шарфом до самых глаз, с диким ужасом смотревших на всё происходившее; затем все принялись складывать вокруг неё костёр из подвернувшихся под руку обрубков дерева, изломанных в куски собственных палок нападавших и ветвей старого вяза. Бедная девушка почти лишилась чувств и, если бы ей даже развязали рот, не могла бы произнести ни одного звука.

– Смотрите, как будет гореть колдунья! – хрипло шептал всем распоряжавшийся Мэтью. – Душа вылетит у неё изо рта в виде чёрной кошки.

Между тем герцог Уэссекский, простившись со своим другом, медленно направлялся к палатке колдуньи-предсказательницы в сопровождении верного Гарри Плантагенета. Увидев собравшуюся толпу, он не сразу понял, в чём дело, так как фигура девушки не была освещена. Но вот запылал факел, и из толпы раздались возгласы:

– Святой огонь!.. Жгите колдунью!..

Красное пламя на секунду осветило какой-то узел блестящей ткани, под которым угадывалась женская фигура, беспомощно свесившаяся со столба.

Тогда герцогу всё стало ясно.

Отбросив в сторону двух-трёх человек, загораживавших ему путь, он одним прыжком очутился лицом к лицу со злодеями. Свет факела ярко озарял его роскошный шёлковый камзол, аграф из драгоценных камней на шляпе и гордое, суровое лицо, горевшее негодованием.

– Что за проклятое дело вы здесь затеяли? – решительно крикнул герцог.

Почтительность и покорность лорду были врождёнными качествами тогдашнего сельского населения, и в первую минуту все смолкли и даже немного отступили. Но это длилось лишь один момент; всеобщее возбуждение было слишком сильно, чтобы толпа позволила этому щёголю, вооружённому только изящной шпагой, стать между нею и осуждённой на смерть колдуньей.

– Прочь с дороги, чужак! – загремел Мэтью. – Здесь не место нарядным джентльменам... Джон-кузнец, полезай наверх с факелом! Никто не смеет вмешиваться.

– Вперёд, Джон! – кричали все в один голос.

Но Джон не мог двинуться со своим факелом, так как «нарядный джентльмен» стоял на лестнице выше его, держа в руке остро отточенную шпагу.

– Первый, кто ступит на лестницу, будет убит, – сказал герцог, как только крики замолкли. – Эй, Гарри! Видишь этих злодеев? Когда я скажу «марш!», можешь хватать за горло каждого, кому удастся взобраться сюда.

Гарри Плантагенет стоял на самой верхней ступени, помахивая хвостом и показывая публике два грозные ряда зубов. Но Мэтью недаром пользовался уважением товарищей. Он быстро сообразил, что один придворный щёголь, хотя бы и с собакой, не мог представлять серьёзную опасность для двадцати пяти дюжих малых со здоровенными кулаками, твёрдо решившихся устранить его. Оттолкнув кузнеца, он решительно начал:

– Слушай, чужак!

– Не смей так называть меня, дурак! Я – герцог Уэссекский, и, если вы сейчас же не уберётесь отсюда, я прикажу до крови бичевать вас... Эй вы, деревенщина! Шапки долой в моём присутствии! Живо!

Наступило мёртвое молчание, прерываемое там и сям испуганным шёпотом.

– Милосердное небо! Герцог Уэссекский! Да он всех нас повесит! – прошептал Мэтью, падая на колени.

Одна за другой обнажались головы. Его светлость герцог Уэссекский! Может быть, будущий король Англии! А они-то вздумали грозить ему! Пресвятая Дева, защити нас!

Один из толпы, попроворней других, стоявший позади, пополз прочь на четвереньках, стараясь не быть замеченным; его примеру последовали и остальные, а Джон-кузнец бросил на землю свой дымящийся факел. Началось общее отступление.

– Ну, много ли вы наделали бед? – добродушно рассмеялся герцог. – Уходите же, все уходите! Или хотите, чтобы я позвал стражу и приказал бичевать вас... или даже повесить, как сказал ваш предводитель?

Ему не пришлось дважды повторять. Толпа молча расходилась, пристыженная, испуганная, совершенно позабыв про колдунью. Герцог не тронулся с места, пока последние не скрылись из вида, оставив Абру и его помощника, полумёртвых от страха. Из-за облаков показался бледный серп луны, озаривший площадь серебристым светом.

– Ну, Гарри, дружище, теперь, кажется, все убрались, – сказал герцог Уэссекский, вкладывая шпагу в ножны и поднимаясь на подмостки.

Длинные пряди золотых волос опускались на лицо и грудь Мирраб; она вся вытянулась, но голова её была опущена. Она медленно приходила в себя и не шевельнулась, пока герцог Уэссекский отвязывал придерживавшие её ремни; затем он ногой разбросал наваленный вокруг неё костёр. Когда последний ремень был развязан, девушка без чувств, как тюк, упала на землю.

До сих пор её освободитель ни разу не взглянул на пленницу. Для него она была несчастным существом, которое его вмешательство избавило от ужасной смерти; но ему было жаль её, как женщину, прошедшую через жестокие страдания; однако к жалости не примешивалось ни капли желания узнать, кто это, спасённое им человеческое существо. Прежде чем удалиться, он положил туго набитый кошелёк возле того места, где она лежала, и ласково сказал:

– Послушай моего совета, девушка: не принимайся больше за дурное дело. В другой раз, может быть, не окажется никого, кто мог бы выручить тебя. Пойдём, Гарри, уже поздно! – Спустившись с лестницы, он подошёл к дрожавшему Абре. – А ты, бездельник, забирай свои пожитки, палатку и все свои мошеннические приспособления и уходи отсюда как можно скорей! Страже я прикажу охранять тебя. Если же через час ты всё ещё будешь здесь, то буяны опять вернутся, и уж тогда ничто не спасёт тебя и твоей девушки.

Не дожидаясь ответа, герцог направился к реке, но, проходя по лужайке, неожиданно почувствовал, что его схватили за плащ; быстро обернувшись, он ничего не увидел, так как луна скрылась за набежавшим облаком, но услышал что-то похожее на рыдание, и до его слуха донёсся шёпот:

– Ты спас мне жизнь. Она теперь твоя. Я отдаю её тебе! Отныне, когда бы я ни вопрошала звёзды, я всегда буду молить Бога, чтобы твоей судьбой управляла самая прекрасная из всех звёзд!

Герцог ласково улыбнулся, мягким движением высвободил свой плащ и, не проронив ни слова, продолжал свой путь.