Текст книги "Последний король венгров. В расцвете рыцарства. Спутанный моток"

Автор книги: Чарльз Мейджор

Соавторы: Леопольд фон Захер-Мазох,Эмма Орци
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

– Уверен, что не знали, маленькая невинность, но, раз я здесь, скорей сойдите, пока я не погиб от страстного желания ближе заглянуть в ваши милые глаза.

– А мои розы! – воскликнула она. – Я собрала их для часовни её величества.

– Пусть все они завянут, кроме одной, которую я хочу получить из ваших ручек. Сойдите вниз!

Одна из роз запуталась в складках платья Урсулы; девушка со вздохом взяла её в руки и грустно сказала:

– Я не смею. Ваша светлость не знаете, какую немилость это навлечёт на меня.

– Не думайте ни о какой немилости и спускайтесь вниз, – просил он, движимый страстным желанием прижать к своему сердцу красавицу-девушку, – или, клянусь, я снесу вас на руках.

– Нет, нет, не надо! – испуганно запротестовала она. – Я иду.

Она шаловливо бросила в него розу; цветок попал ему в лицо и упал на пол. Он нагнулся поднять и, когда снова выпрямился, Урсула уже стояла возле него. Желание нежно прижать её к своему сердцу было в герцоге сильно по-прежнему, но он не сделал бы этого за целое королевство. Глядя на стоявшую пред ним девушку, он чувствовал, что настанет день, когда в ответ на его страстную любовь она отдаст ему себя всю; а она знала, что победа на её стороне, что любовь к нему, которую она свято хранила в глубине сердца, оказалась не напрасной. Ей казалось, что её сердце разорвётся от счастья; но, как женщина, она лучше герцога владела собою.

– Мне нельзя оставаться здесь, – серьёзно сказала она. – Вы не знаете, что я в немилости... за ту прогулку по реке с вами.

– Как? Что случилось? – с улыбкой спросил герцог.

– Во-первых, – начала Урсула, загибая по очереди свои тоненькие пальчики, – недовольное лицо и холодное пожимание плечами со стороны её величества. Во-вторых, нотация от её светлости герцогини Линкольн. В-третьих, в-четвёртых и в-пятых – колкости со стороны других дам и одинокий ужин вечером в своей комнате.

– Отчего вы не дали знать об этом?

– Зачем? Что могли вы сделать?

– Разделить ваше одиночество.

– Вы и теперь делаете это, а я думала, что проведу весь остаток вечера одна. Герцогиня Линкольн и другие дамы присутствуют на молитве её величества. Я была заперта вон в той комнате. Как вы очутились здесь именно в то время, когда я пришла сюда?

– Мотылёк всегда летит на свет, – серьёзно ответил герцог.

– Но как вы узнали, что я буду здесь?

– С самой нашей встречи мои глаза видят вас даже там, где вас нет; как же они проглядели бы вас там, где вы действительно находитесь?

– В таком случае, раз ваша светлость уже увидели меня, – сказала Урсула, с тревогой замечая, что он стоял теперь между нею и лестницей, – то позвольте мне вернуться наверх.

– Это невозможно.

– Меня станет искать герцогиня Линкольн.

– Так останьтесь до тех пор со мною.

– Зачем? – наивно спросила молодая девушка.

– Чтобы сделать меня счастливым.

– Счастливым? – Урсула весело рассмеялась. – Как могу я, скромная фрейлина, сделать счастливым его светлость герцога Уэссекского?

– Позволив смотреть на вас.

С бессознательным кокетством молодая девушка тонкими пальчиками чуть-чуть приподняла юбку и сделала перед своим собеседником грациозный пируэт.

– Готово! – весело сказала она. – А теперь?

– Дайте мне шепнуть вам... – начал герцог.

Однако Урсула отступила от него, сказав с притворной серьёзностью:

– Я не должна слышать этого, потому что ваша светлость не свободны. Вам разрешается шептать на ухо только леди Урсуле Глинд.

– Значит, вы уже угадали, что я хотел сказать вам?

– Может быть.

– Что же это такое?

– Что вы любите меня, – шепнула молодая девушка, – в эту минуту.

– Нет, святая невинность, я шепнул бы вам, что обожаю вас! – воскликнул герцог, и в его голосе прозвучало искреннее чувство.

– Обожаете меня? – спросила Урсула с деланным удивлением. – Ваша светлость даже не знает, кто я такая.

– Это правда, а я вас всё-таки обожаю. Вы – самая чудная женщина на земле.

– О! Но моё имя!

– Это мне всё равно. Позвольте мне только обожать вас, как вашему преданному рабу.

Девушка вздохнула немного грустно и тихо спросила:

– Как долго?

– Всю жизнь, – серьёзно ответил герцог. – Вы мне не верите? Вы любите меня, милая, дорогая невинность!

– Я... – боязливо начала она.

– Дайте мне взглянуть в ваши глаза; я сам прочту в них ответ.

Урсула взглянула на него и встретилась с его страстным взором. Он близко-близко подошёл к ней; она закрыла глаза, чтобы ничего не видеть, ничего не сознавать, кроме блаженного чувства пробуждающейся любви.

– Посмотрите, какой я самоуверенный, – страстно шепнул герцог. – Я не хочу, чтобы вы что-нибудь сказали мне теперь. Откройте свои глаза, дорогая! Я хочу только стоять возле вас, смотреть в их глубину и... наслаждаться этой минутой. – Молодая девушка хотела что-то сказать, но он остановил её: – Нет, нет, ничего не говорите!.. Эти милые губы сами дадут мне решительный ответ.

Он обнял Урсулу и крепко прижал к сердцу. Она лежала в его объятиях, повернув к нему своё милое личико и глядя ему в глаза своими чудными глазами, в которых он мог прочесть первую чистую любовь.

Они сами не знали, сколько времени простояли так, прижавшись друг к другу. Их вернул к действительности внезапно раздавшийся шум голосов.

– Пресвятая Дева! – воскликнула Урсула. – Что, если это – королева?

– Пусть все видят, что я держу в объятиях свою будущую жену, – с гордостью сказал герцог, не выпуская её из своих сильных рук.

Но Урсуле удалось вырваться от него. Она ужаснулась при мысли, что он сейчас откроет её обман. Теперь не время ещё открыть ему тайну: сию минуту в зал могла явиться герцогиня Линкольн с фрейлинами или даже сама королева, а у герцога был такой решительный вид!

– Нет, нет, не сейчас, дорогой милорд, – стала она просить. – Ради вашей любви, не сейчас. Королева очень рассердится!

Она молила герцога так нежно, что он не мог отказать ей.

– Но вы не можете оставить меня так! – настаивал он. – Я не смогу жить, не получив поцелуя.

– Нет, умоляю вас, милорд, не сегодня! – запротестовала Урсула хотя и слабо, но всё же занося ногу на ступеньку лестницы.

– Ещё одно слово, – поспешно прошептал он: – когда королева пройдёт, вернитесь на одну минутку. Я подожду вас здесь.

Он указал ей на незаметную дверь в какую-то потайную комнату и, прежде чем она успела сказать слово, кликнув собаку, скрылся за нею. Почти в ту же минуту двери на другом конце зала широко распахнулись, пропуская королеву в сопровождении герцогини Линкольн, фрейлин и кардинала Морено. По странной случайности взгляд королевы сразу упал на леди Урсулу, поднявшуюся уже до половины лестницы. Восклицание герцогини Линкольн, в котором слышался серьёзный упрёк, заставило леди Урсулу остановиться, бегство было уже невозможно. С пылающими щеками медленно спустилась Урсула, стараясь как можно смелей встретить устремлённые на неё со всех сторон взгляды. Мария Тюдор смотрела на неё с холодной строгостью, герцогиня – со смертельным ужасом, а его преосвященство – с нескрываемой иронией.

– Дитя, вы здесь одна? – ледяным тоном проговорила королева. Она презрительным взглядом окинула с головы до ног стройную фигуру девушки, и взор её остановился на рассыпанных розах, лежавших у подножия лестницы, а глаза сверкнули гневом, но она, видимо, старалась сдержать себя. – Как вашей светлости известно, – сухо сказала она, обращаясь к герцогине Линкольн, – я нахожу неприличным, чтобы мои фрейлины одни бродили вечером по дворцу.

На морщинистом лице старой герцогини выразилось искреннее огорчение.

– Почтительнейше прошу у вашего величества прощения, – пробормотала она, глубоко опечаленная этим упрёком, высказанным публично. – Я...

– Я сознаю, насколько тяжела ваша обязанность, – колко продолжала королева. – Мои фрейлины послушны и скромны, но с леди Урсулой Глинд – другое дело.

Урсула испуганно взглянула на маленькую потайную дверь. Слышал ли это герцог Уэссекский? Острые глаза кардинала, не сводившего взора с девушки, подметили и этот испуганный взгляд. Что Мария Тюдор смутно подозревала, то для его преосвященства было ясно как день.

«Она виделась с его светлостью, он спрятан там», – решил он и, пока герцогиня Линкольн рассыпалась в извинениях, не спеша приблизился к потайной двери.

– Прошу у вашего величества снисхождения к этому ребёнку, – стала просить герцогиня. – Я готова поклясться, что у неё не было дурного намерения; я знаю, вернувшись в свою комнату, она будет горько оплакивать, что заслужила порицание вашего величества. Она...

– Нет, герцогиня, – сурово перебила её королева, – леди Урсула вовсе не думает о раскаянии, и её поступок – не следствие минутной необдуманности.

– Ваше величество... – снова начала герцогиня, между тем как Урсула гордо откинула назад голову в знак протеста.

– До нас дошёл слух, – продолжала королева, – о странных похождениях одной из наших фрейлин, которую по вечерам видели переодетою вне пределов дворца; говорят, что эта девушка, забывшая и своё достоинство, и девичью скромность, леди Урсула Глинд.

Бдительные глаза его преосвященства снова подметили быстрый взгляд, брошенный Урсулой на потайную дверь, и этот взгляд открыл ему всё, что он хотел знать; но королева, ослеплённая ревностью, видела только соперницу, которую хотела унизить.

«Герцог Уэссекский за этой дверью, – соображал кардинал. – Она вздрагивает всякий раз, как произносят её имя; значит, он за нею ухаживает, не подозревая, кто она».

Его преосвященство ещё не знал, как использовать этот случай, но не сомневался, что он сыграет важную роль в его планах. Поэтому, воспользовавшись минутой, когда взгляды всех были устремлены на королеву и Урсулу, он тихо повернул ключ в замке потайной двери и положил его в карман, после чего присоединился к остальному обществу, чувствуя, что теперь может спокойно ожидать окончания маленького драматического эпизода.

– Если был такой слух, – смело начала Урсула, – то он ложный, ваше величество.

– Так это не вы, дитя, несколько дней назад, переодетая или в маске, не знаю... вечером вышли из дворца в сопровождении леди Маргарет Кобгем, намереваясь посетить какое-то публичное увеселение, кажется, ярмарку? – холодно спросила королева.

– Это правда, но...

– Вы, значит, не отрицаете?

– Я не отрицаю, ваше величество. Но у меня не было дурного намерения.

– Послушайте эту девушку! Что же хорошего в вашей встрече с некоторыми придворными джентльменами при обстоятельствах, вовсе не соответствующих доброй славе английских девушек?

– Разве маркиз де Суарес осмелился...

– Мы не называли маркиза, дитя, хотя, по правде сказать, джентльмен может на всё осмелиться, если девушка забывает собственное достоинство. Но довольно об этом. Я предостерегаю вас в ваших же интересах. Маркиз – не в обиду будь сказано его преосвященству! – обладает всеми недостатками своей расы. Мы предостерегаем вас против этих отношений, не делающих чести вашей скромности.

– Ваше величество, – гордо начала Урсула, но королева не позволила ей говорить; ей хотелось, чтобы Урсула удалилась униженная, с поникшей головой, с трудом глотая слёзы стыда.

Об одном лишь жалела Мария – что герцог Уэссекский не мог быть свидетелем этой сцены. Выпрямившись во весь рост и откинув назад голову, она надменно указала на галерею и воскликнула:

– Молчите, леди! Ступайте!

Урсуле оставалось только повиноваться. Медленно поднималась она по лестнице, горя негодованием; но слёзы, которые она тщетно старалась подавить, были вызваны не резкими словами королевы, а мыслью, что всё это слышал герцог Уэссекский. Что мог он подумать? Идя вдоль галереи, она слышала, как королева сказала:

– Герцогиня, прошу вас на будущее время строже следить за вверенными вам молодыми девицами. Мне стыдно перед послами иностранных держав за поведение леди Урсулы.

Со слезами бессильного гнева леди Урсула скрылась за дверью.

Подождав немного, кардинал приблизился к королеве.

– Ваше величество, мне кажется, вы приняли всё происшедшее слишком серьёзно. Вы изволили упомянуть о маркизе де Суаресе. Могу вас уверить, что он слишком гордится благосклонностью к нему леди Урсулы, чтобы относиться к Англии с упрёком.

Хотя честное сердце герцогини Линкольн возмутилось против этих уверений, в лживости которых она была глубоко убеждена, но она не посмела ничего сказать; однако в глубине своего по-матерински мягкого сердца она твёрдо решила при первой возможности горячо заступиться за Урсулу и отстоять её честное имя от возведённых на неё кардиналом обвинений.

Лицо королевы прояснилось, когда кардинал упомянул имя молодого испанца вместе с именем Урсулы, и в первый раз после сегодняшнего неприятного разговора она подарила его любезной улыбкой.

– Ваше преосвященство справедливо заметили, что этот вопрос вовсе не имеет такого серьёзного значения, – милостиво обратилась она к нему. – Герцогиня, мы поговорим об этом завтра. Милорд кардинал, желаем вам покойной ночи. – Она уже собиралась пройти мимо него, но вдруг остановилась и решительно спросила: – Ваше преосвященство проводите сегодня последнюю ночь во дворце?

– Не думаю, ваше величество, – спокойно ответил кардинал. – Я надеюсь ещё несколько дней провести в высоком обществе вашего величества.

– Но клубок всё ещё запутан, милорд.

– Он будет распутан, ваше величество.

– Когда?

– Кто знает? Может быть, сегодня вечером.

Любопытство королевы было сильно возбуждено, но кардинал не собирался удовлетворить его. Минуту спустя Мария Тюдор удалилась в сопровождении фрейлин и герцогини Линкольн.

XV

Весь разговор между Марией Тюдор и Урсулой Глинд длился, вероятно, не более нескольких минут, но герцогу Уэссекскому они показались вечностью. В эти короткие минуты перед ним раскрылось женское непостоянство и женский обман. Его очаровательная, таинственная, неуловимая Фанни была леди Урсула Глинд. Ему невольно припомнились дерзкие намёки молодого испанца, высказанные полчаса назад в связи с именем леди Урсулы. Нет, не может быть, чтобы его Фанни с её простодушными голубыми глазами, с маленькой, почти детской головкой, украшенной роскошными золотистыми волосами, была та самая женщина, которую королева только что упрекала в нескромных поступках. «Неужели маркиз де Суарес осмелился?..» Это был её голос, голос Фанни. Зачем назвала она это имя? Значит, она знала его? Она не отрицала, что встретилась с ним на истмольсейской ярмарке, и лишь спросила, осмелился ли он... А испанец с дерзким пожиманием плеч сказал, что «знакомство перешло... в дружбу».

Эти намёки возмущали герцога. Он желал только видеть её, спросить; ведь она скажет ему правду, а он поверит всему, что скажут эти милые уста, которые он сегодня целовал. Теперь он чувствовал себя спокойным, веря в неё; его поддерживала его великая любовь. Он подошёл к двери и хотел открыть её, но она оказалась запертой... Почему?

Она была смущена ещё до прихода королевы; может быть, не хотела позволить ему сказать перед всеми то, что он намеревался сказать. В волнении она, вероятно, заперла дверь на ключ. Но ведь он исполнил бы её желание, и хотя ему очень хотелось выломать дверь, чтобы снова увидеть её, но на этот раз он удержался. Затем он услышал, как королева предостерегала молодую девушку против маркиза, а она, его любовь, ничего не сказала в свою защиту. Герцог напрягал слух до последней степени, но услышал только: «Ваше величество...» и затем грозное: «Молчите, леди...» Больше он ничего не слышал. Она должна была знать, что ему всё слышно, и ничего не сказала. Герцогу было непонятно, как можно молча страдать от ложного обвинения, и он решил, что это была слабость, вытекавшая из сознания собственной вины.

Наступила минута молчания, пока Урсула поднималась по лестнице, но шелест её платья не долетал до герцога, и он не знал, ушла ли она, или ей приказано было оставаться в зале, пока не удалится королева. Он не знал, когда и как встретит её, а лишь понимал, что не станет упрекать её, и боялся собственной своей слабости, если она окажется виновной. Такая любовь, какою любил герцог, может делать мужчин трусами. Он глубоко страдал от неизвестности. Молчание становилось ему невыносимо. Вдруг ему показалось, что ключ тихо повернулся в замке.

После ухода королевы в зале остался только кардинал.

«На этот раз моя проницательность не обманула меня, – думал он. – Его светлость сидит в укромном уголке, и, если бы я не замкнул дверь, он ускорил бы развязку, которая привела бы королеву Марию в ярость, и завтра испанскому послу и мне пришлось бы возвращаться в Испанию».

Его преосвященство внимательно прислушался; ниоткуда не доносилось ни единого звука. Бросив взгляд вокруг, он убедился, что леди Урсулы нигде не было; тогда он осторожно вложил ключ в замок и немного подождал. Почти тотчас дверь сильно потрясли изнутри.

– Кто там? – спросил кардинал, предварительно отойдя в самый дальний угол.

– Клянусь Пресвятой Девой, – послышался из-за двери громкий голос, – кто бы вы ни были, но, если не откроете мне двери, она разлетится в щепки.

Перейдя через зал, кардинал повернул ключ и через секунду стоял лицом к лицу с герцогом.

– Его светлость герцог Уэссекский? – прошептал он, притворяясь изумлённым.

– Он самый, милорд, – отозвался герцог, стараясь скрыть смущение от человека, которого считал своим смертельным врагом. – Ну, если бы ваше преосвященство не открыли двери, я окончательно потерял бы терпение, – прибавил он с хорошо разыгранной весёлостью.

– Драгоценный случай, который не скоро может опять подвернуться вашей светлости, – сладким тоном заговорил кардинал. – Ах, я живо помню, как в дни моей юности меня также заперла... леди, не уступавшая вашей в красоте.

Если он и сомневался, оказала ли предшествовавшая сцена роковое влияние, то при первом взгляде на герцога все его сомнения развеялись как дым. Герцог смертельно побледнел, а выступившие на висках жилы и дрожавшие руки свидетельствовали, каких усилий стоило ему сохранить внешнее спокойствие.

– Но почему ваше преосвященство заговорили в данном случае о леди? – спросил он почти твёрдым голосом.

– Что же я сказал? – воскликнул кардинал, с притворным волнением всплеснув руками. – Нет, вашей светлости нечего опасаться. Скромность – необходимое условие моего звания. Я только увлёкся воспоминаниями. Ведь одежда ещё не делает священником. Я – духовное лицо лишь по имени и потому без краски стыда могу вспоминать, что и мне когда-то было двадцать лет, и в жилах моих текла горячая кровь. В том случае, о котором я упомянул, дама заперла меня на ключ потому, что отправилась к другому поклоннику.

– Вы опять говорите о даме, милорд, – равнодушно произнёс герцог. – Могу я узнать...

– Нет, нет, пожалуйста ни о чём не спрашивайте меня. Поверьте, я ровно ничего не видел... ничего, кроме очаровательной леди, одиноко стоявшей возле этой двери, когда её величество вошла в зал. Не знаю, догадалась ли королева. Прелестная леди только что повернула ключ в замке, что и заставило меня вспомнить свою молодость с её увлечениями. Но ваша светлость должны простить старику, у которого осталась только одна привязанность в жизни. Дон Мигуэль для меня – всё равно что родной сын...

– Скажите, пожалуйста, милорд, – высокомерно перебил его герцог Уэссекский, – Какое отношение имеет ко мне маркиз де Суарес?

– Дон Мигуэль – чужой человек в Англии, – с отеческой снисходительностью ответил кардинал, – и я был почти уверен, что закон гостеприимства помешает вашей светлости охотиться за его птичкой. Дон Мигуэль потерпел бы серьёзное поражение, – поспешил он прибавить, видя, что его собеседник теряет терпение. – Ведь все мы знаем, что, где герцог Уэссекский желает победить, там быстро предаются забвению все прочие обеты и все другие любовники. Но маркиз ещё так молод. Я хотел бы заступиться за него.

Его проницательный взор ни на минуту не отрывался от гордого лица герцога. Кардинал прекрасно сознавал, что своими словами доводил своего собеседника почти до исступления, однако его звание и возраст до некоторой степени гарантировали его от ссоры с человеком, обладавшим такой физической силой, как герцог Уэссекский; да он и не боялся за свою личную безопасность, так как при всех его слабостях трусость не принадлежала к числу его недостатков. До этой минуты он, по-видимому, не вполне уяснял себе, что герцог потерпел поражение. Добровольно вычеркнув из своей жизни всякие нежные чувства, он не мог понять, как быстро может вспыхнуть в сердце человека сильная, всепоглощающая страсть. Герцог был известен многочисленными любовными похождениями, но его преосвященство не ожидал, что в своих смелых планах он натолкнётся на нечто более серьёзное, чем пустое, временное увлечение. В своей ненависти к политическому сопернику он испытывал теперь сладостное удовлетворение от сознания, что нанёс смертельный удар человеку, из-за которого ему нередко приходилось переносить унижения.

Теперь борьба становилась вдвойне интересной. Герцог, по уши влюблённый в Урсулу, очевидно, никогда не увлечётся другой женщиной. Если же задуманная кардиналом и маркизом де Суаресом интрига приведёт к желанному результату, то герцог не только будет разлучён с любимой женщиной, как того требовал поставленный королевой ультиматум, но, вероятно, отправится переживать скорбь и разочарование в одно из своих отдалённых поместий, подальше от двора и политической борьбы. Да, случай действительно благоприятствовал послам испанского короля. Но умный кардинал понял, что с его стороны теперь уже сказано довольно, а погруженный в горькие размышления герцог, по-видимому, совершенно забыл о его присутствии. Воспользовавшись этим, его преосвященство тихо выскользнул из комнаты.

Стук затворившейся за ним двери пробудил герцога Уэссекского от оцепенения. В огромном зале царил полумрак; восковые свечи распространяли вокруг себя слабый свет; в отдалённых углах колебались странные тени, словно издевавшиеся над ним. Ему жутко было взглянуть на лестницу, на ступенях которой так недавно стояла она, улыбаясь ему, пока не исчезла из его глаз, чтобы броситься в объятья маркиза де Суареса.

«Прочие обеты и другие любовники, – вспоминались герцогу слова кардинала, в то время как он старался отогнать мучившие его видения. – Значит, моя чудная Фанни вовсе не моя; она принадлежит испанцу... или кому-нибудь другому? Не всё ли это равно?.. Не благородная и верная девушка, а развратная дрянь, о которой иностранцы говорят с гадкой усмешкой и презрительным пожиманием плеч».

– Гарри Плантагенет, – сказал он вслух, когда верная собака, словно чуя горе своего господина, ласково лизнула ему руку, – его светлость герцог Уэссекский одурачен женщиной. Пойдём, старина! Кажется, ты – единственная честная личность при этом дворе, отравленном ядом. Обещаю тебе, что мы недолго здесь останемся. Я жажду чистого воздуха наших девонширских полей. Пойдём, пора спать, довольно мечтать, старина! Что угодно, только, ради Бога, не мечтать!